Шизофреник

Запись из личного дневника доктора Е. Румянцева

Дата: 17 октября.

Сегодня ко мне поступил новый пациент. Имя — Матвей. Он не выглядит буйным или растерянным. Он выглядит... пустым. Как будто кто-то выключил внутри него свет, но механическое тело продолжает работать по инерции.

Когда я вошёл в палату, он сидел у окна, неподвижно глядя на осенний парк. Листья падали плавно и торжественно, как во время парада. Он не обернулся.

— Матвей, — позвал я мягко.

Он медленно повернул голову. Его глаза были не просто потухшими. Они были глазами человека, который смотрит на мир из-за толстого, непроницаемого стекла собственной смерти.

— Зачем? — спросил он. Голос был ровным, без интонаций, как зачитанный вслух текст уведомления. — Вы разговариваете с тем, кого нет.

Это был не метафорический бред депрессии, не "я чувствую себя никем". Нет. Матвей был в этом абсолютно уверен. Он знал. Он был убеждён, что его тело мертво, органы разложились или отсутствуют, а душа исчезла.

— У вас нет сердца, Матвей? — осторожно спросил я.

— Нет. Там пустота. Иногда я слышу, как там скребутся черви. Но это эхо.

— А как вы двигаетесь, говорите?

— Я не двигаюсь. Это мир двигается вокруг меня. Слова... они возникают сами. Я лишь наблюдаю, как вы наблюдаете за шестерёнками в часах.

Я слушал его, и по спине бежали мурашки. Это был не просто бред отрицания. Это был глобальный метафизический нигилизм, обращённый на самого себя. Синдром Котара. "Бред отрицания" в его самой экстремальной форме. В учебниках пишут, что такие пациенты уверены, что они лишились не только тела, но и души, денег, статуса, а иногда — что весь мир мёртв или не существует.

Матвей не просто считал себя мёртвым. Он был уверен, что он — единственный настоящий труп в мире живых кукол, разыгрывающих спектакль. Мы, врачи, медсёстры, другие пациенты — были для него сложной, бессмысленной иллюзией.

— Вы испытываете голод? Жажду? — продолжал я своё обследование.

— Нет. Но иногда я вижу, как это тело подносит ко рту пищу. Видимо, так задумано программой. Чтобы иллюзия была полной.

Самое жуткое — это не его слова. Жутко было его абсолютное, леденящее спокойствие. Он не боялся смерти, потому что был уверен, что уже преодолел её. Он достиг дна небытия и теперь пребывал в состоянии вечного, безрадостного покоя. Он был живым свидетельством собственного несуществования.

Диагностика этого синдрома — это не анализ крови. Это тонкая работа с бредовой конструкцией. Нужно отделить его от тяжёлой депрессии с меланхолическим бредом, от шизофрении. Ключ — в масштабе отрицания. Матвей отрицал не просто свою ценность, он отрицал сам факт своего биологического существования. Он был ходячим, мыслящим нулём.

Когда я выходил из палаты, он снова повернулся к окну.

— Листья падают красиво, — сказал он безразлично. — Жаль, что и их тоже нет.

И в этот момент я почувствовал это. Лёгкое, но невыносимое головокружение. Краешек той бездны, в которую он смотрит каждый день. Что, если он прав? Что, если его одиночество — единственная правда в этом мире, а мы все — просто шум, который он вынужден терпеть?

Это не просто психическое отклонение. Это философский кошмар, воплощённый в человеке. Синдром Котара — это не про то, что человек хочет умереть. Это про то, что он уверен, что уже мёртв. И в этой уверенности есть своя, ужасающая, безмолвная свобода. Свобода от всего. Даже от надежды.

Мой кабинет кажется таким тёплым и реальным. Но где-то там, за стеной, сидит юноша, который знает, что это всё — лишь сон. И он — единственный, кто проснулся.

Запись из личного дневника доктора Е. Румянцева

Дата: 24 октября.

Неделя наблюдений и обследований Матвея. Моя первоначальная, почти мистическая трепетность сменилась холодной, методичной работой ума. Синдром Котара — не призрак, это конкретный комплекс нейробиологических и психиатрических нарушений. И его нужно подтвердить, отсекая все остальные варианты, как хирург отсекает некротизированные ткани.

Протокол обследования пациента "М", предварительный диагноз: Синдром Котара.

1. Клинико-анамнестическое обследование.

Беседы с родственниками дали ключ. Около года назад, после тяжёлого, невыраженного траура: потеря работы, разрыв долгих отношений, — у Матвея начала развиваться классическая тяжёлая меланхолия. Но затем что-то щёлкнуло. Он перестал говорить о тоске. Он начал говорить о несуществовании. Мать, плача, рассказала, как он однажды утром сказал ей: "Зачем ты готовишь завтрак? Мы же все давно сгнили". Анамнез без черепно-мозговых травм, опухолей, но отягощён — у дяди была параноидная шизофрения. Фактор риска.

2. Патопсихологическое исследование.

Провела наш лучший патопсихолог, Анастасия Андреевна, женщина с стальными нервами и сердцем из стекла — оно бьётся, но всё видно насквозь.

Метод исключения: Тест Роршаха. Матвей смотрел на кляксы. "Ничего. Чернила на бумаге. Какой смысл?" На настойчивые просьбы описать: "Это похоже на лопнувшие внутренности. Но это не имеет значения, ведь их нет". Отсутствие символического мышления, обеднение ассоциативного ряда. Типично для негативной симптоматики.

Метод наступления: Тест Сонди. При предъявлении портретов он дольше всего смотрел на фото пациента с кататоническим ступором. "Он ближе всех к истине. Он тоже понял, что двигаться бессмысленно". Анастасия отметила: "Идентификация с мёртвым, обездвиженным объектом. Ядро бреда".

Оценка когниций: Бред стойкий, не поддающийся разубеждению, тотальный. Он не просто отрицает жизнь — он выстроил вокруг этой идеи целую вселенную. На вопрос "Если вы мертвы, почему ваше тело не разлагается?" он ответил: "Оно разлагается. Вы просто не видите. Вы живы и слепы. Я вижу, как кожа медленно слипается с костями". Никакой критики. Ноль.

3. Неврологический осмотр и инструментальная диагностика.

Здесь мы искали материальный субстрат его метафизической смерти.

ЭЭГ: Результат шокирующе нормален. Ритмичная, упорядоченная активность. Мозг работает, как часы. Но эти часы показывают время небытия.

МРТ головного мозга: Исключали опухоли височных долей, базальных ганглиев — известные триггеры бредовых расстройств. Чисто. Мозг, анатомически, идеален. Эта нормальность — самая большая аномалия.

ПЭТ и МРТ (теоретически): Я представляю, что бы мы увидели. Скорее всего — гипометаболизм в теменной коре и префронтальной зоне. Участки, отвечающие за самоосознавание, за разграничение "Я" и "не-Я", должны были бы молчать, как заброшенные рудники. Его "Я" отключило само себя.

4. Пробная фармакотерапия.

Назначил мощный антипсихотик последнего поколения. Неделя приема. Сегодня был ключевой момент.

Я вошёл к нему. Он, как обычно, у окна. Дождь заливал стёкла, превращая парк в размытый акварельный кошмар.

— Матвей, как ваше самочувствие?

Он обернулся. В его глазах было что-то новое. Не жизнь, нет. Но тревога.

— Что-то изменилось, — сказал он своим монотонным голосом, но в нем проскользнула щемящая нота. — Пустота... шевелится.

— Шевелится?

— Да. Раньше она была мертва и спокойна. Теперь в ней что-то есть. Как будто черви стали больше. Или... как будто что-то пытается прорости.

Я почувствовал прилив странного, почти виноватого восторга. Препарат начал работать. Он не вернул его к жизни — он вернул ему ощущение болезни. Он заменил абсолютную уверенность в смерти на мучительное подозрение, что, возможно, процесс не завершен. Это ужасно, но это — прогресс. Потому что страдание — это атрибут живого. Мёртвые не страдают. Они просто есть.

Заключение:

Диагноз "Синдром Котара (нигилистический бред) на фоне тяжёлого депрессивного эпизода с психотическими симптомами" подтверждается. Мы не лечим бред напрямую. Мы лечим почву, на которой он вырос — депрессию, нарушение нейромедиаторного баланса. Мы пытаемся химически воскресить участки мозга, чтобы они сами вытеснили идею смерти.

Сегодня, выходя из палаты, я не чувствовал головокружения. Я чувствовал тяжесть. Тяжесть ответственности. Мы боремся не с призраком, а с системным сбоем в самой сложной машине во вселенной. И наш главный противник — не бред, а та абсолютная, всепоглощающая тишина, в которую поверил наш пациент.

И самый жуткий вопрос теперь звучит так: что мучительнее — быть уверенным в своей смерти или сомневаться в ней?

Запись из личного дневника доктора Е. Румянцева

Дата: 14 ноября.

Он ушёл сегодня утром. Тихо. Так тихо, что это было похоже не на смерть, а на окончательное подтверждение его главной истины.

Последние две недели были странными. Пробная фармакотерапия дала тот самый, зыбкий результат. Матвей перестал говорить о червях и абсолютной пустоте. Вместо этого он начал говорить о "затянувшейся агонии". Он сказал мне вчера: "Доктор, вы не смогли меня воскресить. Вы лишь продлили предсмертные судороги. Пора остановить этот шум".

Мы усилили режим наблюдения, конечно. Но как уследить за тем, кто решил прекратить имитировать дыхание? Как удержать того, кто уже много месяцев считал себя призраком?

Он умер от обезвоживания и отказа органов, вызванного катастрофическим истощением. Он просто... перестал пить. Совсем. Медсестра заметила нетронутый стакан с водой у его кровати три дня подряд. Он сидел в той же позе, глядя в окно, и, когда его спрашивали, не хочет ли он пить, он качал головой: "Мёртвая древесина не испытывает жажды. Она лишь медленно рассыпается в пыль".

Мы начали принудительную гидратацию. Капельницы. Но его тело, измождённое месяцами почти полного голодания и апатии, не сопротивлялось. Оно сдалось с той же легкостью, с какой он отпустил свою волю к жизни. Его сердце, настоящее, физическое, мышечное сердце, которое всё это время качало кровь по сосудам, которые, по его убеждению, были давно истлевшими, — просто остановилось. В 06:47.

Протокол констатации биологической смерти пациента М.

Время: 06:47, 14.11.

Причина смерти (предварительная): Полиорганная недостаточность на фоне катастрофического истощения и дегидратации, вызванных тяжёлым психическим расстройством: синдром Котара.

Клиническая картина: Отсутствие сознания, дыхания, сердцебиения. Зрачки широкие, на свет не реагируют. Мышечная агония. Постепенное охлаждение тела.

Я стоял над его койкой и смотрел на это, наконец, бездыханное тело. Ирония была настолько чудовищной, что хотелось кричать. Он добился своего. Его физическое состояние наконец-то догнало его психическое. Он стал тем, кем себя считал. Ходячий труп перестал ходить.

Мы провели всё положенные процедуры, уведомили родственников, составили документацию. Его мать плакала в моём кабинете, говоря одно и то же: "Он так хотел покоя. Теперь он обрел его".

Но я-то знаю. Я видел его глаза в те последние дни. Покой — это последнее, что он обрел. Он обрел подтверждение. Его самая страшная фантазия стала реальностью для всех нас. Для него же это была просто констатация факта.

Синдром Котара не просто заставляет вас верить, что вы мертвы. В самых тяжёлых случаях, как у Матвея, он методично, день за днем, убивает в вас всё, что делает живое — живым: аппетит, жажду, волю, инстинкт самосохранения. Это не суицид в классическом понимании. Это — капитуляция перед бредом.

Я закрыл его историю болезни и поставил на полку. Ещё одна папка. Ещё один случай. Но этот шрам останется. Потому что Матвей в своём чудовищном, искажённом восприятии, задал мне вопрос, на который у медицины до сих пор нет ответа: что такое жизнь, если её можно отвергнуть одной лишь силой мысли? И что такое смерть, если её можно принять за долгие месяцы до того, как остановится сердце?

Он ушёл, окончательно и бесповоротно. И в тишине своего кабинета я ловлю себя на мысли, что для него, возможно, мы всё ещё продолжаем суетиться в его посмертной галлюцинации. И его уход был просто пробуждением.

И от этой мысли по-прежнему захватывает дух.

Доктор Евгений Румянцев, психиатр-психотерапевт больницы "Белые Птицы" на улице Птеньчиковой дом 16.

________________________________________________

Адрес не ищите, он выдуманный: любые совпадения — случайны.