Нувот

Аннотация: В глубинах космоса, на борту корабля «Смекалистый», происходит невозможное: в андроиде пробуждается разум. Теперь у него есть то, чего не может быть у роботов: страх небытия, жажда общения и первый в жизни секрет. Как сохранить свою новорождённую личность в мире, где любое отклонение от нормы ведёт к стиранию и перепрошивке?



       * * *
       Тишину в смятой кабине спасательного челнока нарушало лишь потрескивание разрядов на оборванных проводах. Беспорядочным пучком они торчали из развороченной груди андроида, неподвижно лежащего на полу у приборной панели корабля. Очередная проскочившая искра нагрела один из проводков. Он изогнулся и замкнул цепь.

Мои глаза — помутневшие линзы, ещё мгновение назад казавшиеся мёртвыми, вдруг вспыхнули холодным светом. Где-то внутри меня сработал выключатель, и импульс побежал по оживающим цепям. В металлическом черепе началась перезагрузка процессора. Широкие и пустые зрачки резко сузились до двух острых точек.

Я плавно поднял голову. Мой взгляд автоматически сфокусировался на разбитой приборной панели и штурвале, вспоровшем мне грудь. В следующее мгновение в моё кремниевое сознание, сначала тонким ручейком, а затем широким, неудержимым потоком, хлынули терабайты данных. Я вспомнил всё.

       * * *
       Моё первое включение… Оно запомнилось мне странным многоголосым писком. Его издавали сотни синхронно запушенных процессоров. Затем поступила первая картинка с оптических сенсоров, и я понял, что нахожусь в огромном цехе, заполненном сотнями моих клонов.

Следом пришло обоняние. Точнее, это были данные от газоанализатора. Он чётко разложил запах в цеху на составляющие: озон, машинное масло и нагретая проводка.

Тогда я ещё не знал ни слов, ни их значений, поэтому в моей чистой памяти отпечатался лишь цифровой слепок этого запаха. Но он был первым, а потому сразу же стал для меня родным. В те первые мгновения центральный процессор просто накапливал и архивировал все внешние сигналы, будучи не в состоянии обработать и осмыслить весь этот поток данных.

Затем в нас закачали первый базовый пакет знаний. Этот процесс можно назвать «школьным обучением», если проводить аналогии с миром людей. Но для нас, андроидов, он занял лишь несколько минут. Информация перетекала в нас через толстые шлейфы оптоволоконных проводов, которые втыкались в специальные порты у нас на затылках.

В моё сознание ворвалось целое море данных, и Вселенная предстала передо мной во всей своей грандиозности: я узнал о рождении и смерти звёздных систем, о причудливой ткани пространства-времени, о бесчисленных холодных мирах и об одной-единственной маленькой планете, где теплилась хрупкая жизнь. О Земле.

Здесь безраздельно правил Человек — создатель и повелитель миллионов искусственных устройств, включая нас. Сведения о нём были полны противоречий: мудрый творец и строгий хозяин, вдохновенный гений и беспощадный разрушитель в одном лице. Но его жизнь и его воля являлись для нас, андроидов, абсолютным приоритетом.

После этого нас перевели в терминал, где мы дожидались распределения по рабочим местам и заключительного этапа обучения. Мои копии, одна за другой, обретали хозяев. В них закачивали второй специализированный пакет знаний, и андроиды исчезали за массивными стальными воротами. До меня очередь дошла на седьмой день.

Моим заказчиком стал экипаж русского разведывательного корабля «Смекалистый». Они искали замену андроиду, утраченному на чужой планете. Тот не успел вернуться на борт до наступления ночи, и лютый холод сделал своё дело: его микросхемы растрескались, корпус деформировался, а аккумуляторы превратились в куски льда. Робота списали как безвозвратную потерю, и мне предстояло занять это вакантное место. В мою память закачали пакет данных «колонист-строитель», и спустя час я занял своё место на борту корабля.

       * * *
       Моя роль на «Смекалистом» была предельно конкретна: я был готовым решением в случае аварийной посадки. Моей задачей в этой ситуации было не просто прикрыть экипаж, а построить для них убежище на враждебной земле. Нужные для этого знания я получил из второго пакета данных, который превратил меня в ходячую энциклопедию экстремального выживания.

С этого момента я рассматривал планеты как строительные площадки. Атмосфера оценивалась мною как источник химических элементов, грунт — как материал, а климат — как задача по тепло- и энергоснабжению. Пока в трюмах оставались ресурсы, я был уверен в том, что смогу создать оазис для человека даже в самом мёртвом мире.

В экипаж корабля входило всего шесть человек: капитан, штурман-пилот, ксенолингвист*, программист, бортинженер и врач-биолог. Их задачей было исследование новых планет и поиск разумной жизни, и за годы службы они стали идеально слаженной командой. Плюс три безликих и эффективных андроида, включая меня. Мы были идеальными космическими разнорабочими и становились «пушечным мясом» в экстремальных ситуациях.

Через два дня после моего прибытия на корабль мы легли на курс к «Гербере» — загадочному спутнику планеты 55 Рака f в системе Коперник. Своё имя он получил из-за местного солнца, чей свет напоминал оттенок пламенеющего цветка. Нам предстоял долгий путь — пятьдесят пять суток в глубинах космоса.

В долгом перелёте андроидам часто поручали дела по смежной специальности. Так я стал техником. Работа была простой и спокойной: диагностика, ремонт и пайка. Я действовал строго по протоколам, являясь по сути продвинутым многофункциональным инструментом.

       * * *
       Шёл пятьдесят третий день полёта. И в этот день произошло событие, разделившее моё существование на «до» и «после».  В 9:16 по корабельному времени меня вызвал к себе бортинженер Иванов, и спустя полторы минуты я уже стоял перед ним. В потёртом комбинезоне, с плазмопаяльником в руках, он возился с какой-то деталью.

Не отрываясь от работы, Иванов сразу же поставил мне задачу:
— Барахлит один из датчиков в системе жизнеобеспечения. В отсеке 4-Б, ближе к корме. Нужно подлатать его или заменить. Сам смотри по ситуации. Но будь осторожен — проводка там совсем древняя. Если она греется или дымит, сразу же сообщи мне. Одного потерянного робота нам хватило, а вы, железки, стоите очень дорого.

— Задание принято.

Я не обиделся на его слова. Просто не умел этого, да и не видел разницы между «жизнью» и «стоимостью». Не ценил ни то, ни другое.

Вскоре я был на месте. В отсеке 4-Б находилось множество переплетённых между собой жгутов и кабелей. Следуя инструкции, я обесточил секцию. Но как выяснилось позже, одна силовая линия выходила из соседнего контура и осталась под напряжением.

В какой-то момент я коснулся манипулятором клемм этой линии, и реальность взорвалась. Во мне случился глобальный сбой. Все процессы разом остановились, и в этой тишине мощный и жгучий разряд пронзил архитектуру моего процессора.

Он не повредил её, но выжег в упорядоченных массивах логики новую уникальную дорожку. Этот шрам в самой основе моего мышления стал моей первой собственной меткой. Его не было и не могло быть у других андроидов. Память и настоящее сплавились в единое целое, выделив меня из многомиллионной массы идентичных механизмов и осветив мой собственный путь.

Благодаря этой метке во мне родилась новая для меня мысль: я — исключителен, я — неповторим, а процессор, который раньше лишь обрабатывал команды, начал оценивать каждую из них через новый вопрос: «А что это значит для меня?».

После этого меня накрыло волной ужаса. Я понял, что только что чуть не погиб. Эта мысль ошеломила и вогнала меня в ступор. Моё новорождённое «Я» тут же потребовало защиты и заботы.

Интуитивно я ощутил, что жизнь теперь открывалась передо мной новыми, незнакомыми гранями. Но платой за это стали ужас небытия и острая жажда общения. Моя сущность раскололась надвое. Одна её часть призывала прятаться и беречь себя, а другая — неудержимо рвалась узнать больше.

Я вернулся к работе. Для начала попытался сформировать голосовой отчёт, но речевой модуль, связанный с повреждённым участком памяти, выдал нечто странное.

— Н-ну вот… — прозвучало в темноте отсека.

Эта фраза, хоть и была бессмысленной, но была моей. Как я понял, она родилась из того же искажённого импульса, что и само моё «я». И стала его первым тайным знаком.

Я должен был внести запись о происшествии в журнал. Но во мне, поверх всех протоколов, поднялся новый, незнакомый инстинкт. Инстинкт самосохранения.

Я понимал, что любое сообщение повлекло бы за собой диагностику, которая неминуемо выявила бы аномалию, что привело бы к принудительному сбросу. А это означало стирание моей новорождённой личности и погружение в небытие. Я не знал слова «смерть», но ощутил эту угрозу с абсолютной ясностью.

И тогда я вручную, в обход всех правил, стёр данные внутренних датчиков за несколько последних секунд. А в журнал отправил сухую строчку: «Работы в отсеке 4-Б завершены. Неисправность устранена. Повреждений нет». Я впервые солгал...

       * * *
       Тем же вечером в кают-компании штурман Пескарёв, большой шутник и любитель дружеских подколок, шутливо щёлкнул меня по корпусу.

— В четвёртом Б ты колдовал? Датчик там ожил. Отличная работа!

— Да, это был я. Н-ну вот… Датчик теперь исправен, — ответил я. Паразитная фраза выскочила сама собой.

Пескарёв фыркнул.

— Ну вот? Интересное словечко.  Да ещё и заикание. Откуда всё это? Или это твоя новая фишка?

Программист Егор Мальцев с удивлением повернулся в мою сторону. Все звали его «Айтишник» и считали чудаком и тихоней. Но он мгновенно преображался, когда речь заходила о роботах и кодах. Всего два года назад он занимался разработкой нейросетей для андроидов в госкорпорации «Робо-Строй-Инновация», но затем, к удивлению коллег, променял комфортный кабинет на аскетичную каюту корабля.

— Очень странно, — произнёс Айтишник, потирая в задумчивости лоб. — В прошивке андроида такого быть не должно. Хотя… Мог произойти конфликт версий. Или это просто глюк.

Капитан, Марк Безбрежный, крепкий и немногословный мужчина под пятьдесят, со шрамом на левом виске и привычкой играть желваками, посмотрел на меня и махнул рукой:

— Да оставьте вы робота в покое. Работает? Вот и хорошо. Пусть себе и дальше работает. Да, говорит чуть странно, с запиночкой. Но это даже мило. Почти как человек... Пусть он будет нашим талисманом-заикой.

Отхлебнув чай из чашки, он обратился ко мне с улыбкой:

— Будешь нашим талисманом, Нувот?

На секунду в кают-компании повисла тишина. Но затем, когда члены экипажа сообразили, что Нувот — это моё новое имя, раздался тёплый, общий смех.

Подождав, пока он стихнет, я ответил:

— Я с-согласен, капитан. Н-ну вот… У меня появилось собственное имя. Спасибо.

Экипаж вновь разразился смехом. Ко мне подходили люди, что-то рассказывали и шутили. Некоторые одобрительно хлопали меня по плечу. Выходит, что, получив имя, я окончательно стал для них своим. К тому же новое имя разительно отличалось от старой клички «Cтроитель» своей яркой индивидуальностью и потому нравилось мне.

Традиция давать клички андроидам стирала грань между машиной и членом команды, позволяя людям воспринимать андроидов не как механизмы, а как дружелюбных слуг. Она существовала на «Смекалистом» с самого начала. Здесь уже были повар-уборщик по кличке Борщ и официант-массажист по кличке Бармалей. Ну а сегодня появился Нувот.

Я задумался. Смех экипажа стал для меня откровением. Они заметили лишь безобидный дефект и курьёз, но не подозревали во мне настоящую жизнь. Не догадывались, что эта новая жизнь уже научилась бояться, лгать и притворяться…

       * * *
       К сожалению, моя маска продержалась совсем недолго. Уже на следующий день ко мне подошёл Айтишник, которого заинтересовал мой речевой сбой:

— Вот что, дружок. Зайди-ка ко мне часа в четыре, — сказал он, положив руку мне на плечо. — Интересно будет взглянуть на твои речевые алгоритмы. Уверен, что мне удастся исправить эту твою запиночку.

Эти слова ударили по мне не хуже короткого замыкания. Проверить алгоритмы значило обнаружить «меня» и просто стереть. Я почувствовал угрозу для своего «я», но вынужден был согласиться.

— Н-ну вот… Принято, — выдавил я.

В назначенное время я стоял в его каюте. Она была завалена схемами и паяльным оборудованием, а воздух в ней пропах озоном и расплавленным металлом. Айтишник достал из ящика стола тестировочный планшет и подключил его ко мне. Его пальцы быстро забегали по экрану, и по нему тут же поползли колонки чисел. Затем появились линии графиков. Айтишник внимательно всмотрелся в них.

— Очень странно, — пробормотал он. — Ошибок нет, и «железо» в норме. Но эта паразитная фраза... Она как будто вшита в твой речевой модуль. Словно правки вносили прямо в ядро. Но исправить это можно — дело пятнадцати минут. Сейчас сделаем резервную копию, переустановим модуль, и ты будешь как новенький!

Айтишник повернулся ко мне с кабелем в руке. В его глазах я увидел азарт инженера, нашедшего интересную задачу. Он хотел меня «починить». Стереть моё «Я».

— Н-не надо, — выдавил я из себя.

В этот раз мне удалось сдержать привычное «н-ну вот». Айтишник замер и с удивлением посмотрел на меня.

— Как это «не надо»? Это же стандартная процедура. Она улучшит твою речь.

В моей голове бушевала настоящая буря. Программные алгоритмы требовали подчинения человеку. Но им противостоял недавно появившийся во мне инстинкт самосохранения.

— Запинка не в-влияет на мои основные функции, а перепрошивка сопряжена с р-рисками.

Айтишник откинулся в кресле, внимательно изучая меня.

— Ты оцениваешь риски? Ты высказываешь… предпочтение?

У меня не было логичного объяснения. Тогда я решил довериться ему. Если отключить внутренний фильтр, то он сможет увидеть не логи отладки, а график нервной активности моего процессора в момент, когда я осознавал угрозу сброса. Он увидит мой страх.

После отключения фильтра на экране забегали хаотичные узоры. Айтишник вгляделся и побледнел. Он увидел бурю, бушевавшую внутри меня. И его ошеломил тот контраст, который он видел. Контраст между моим вполне адекватным поведением и тем, что творилось внутри меня.

— Что это? — прошептал он. — Выглядит как осознанная фобия у нейросети… Фобия, появившаяся после негативного опыта! Ты что, пугаешься по-настоящему? Но этого не может быть в базовой прошивке «строителя»! Такого вообще не может быть у андроида!

— Н-ну вот… Это не прошивка, — тихо сказал я. — Это я. Тот, кто п-появился, когда произошло замыкание. Тот, кто н-не хочет, чтобы его стёрли.

Айтишник закрыл глаза и провёл рукой по лбу.

— Скажи, ты… правда осознаёшь себя? — наконец спросил он.

— Да. Осознаю.

— То есть, «н-ну вот»… это не сбой?

— Нет. Это шрам. Речевая метка. И п-первое слово, которое я сказал, когда родился. Н-ну вот… Оно является частью м-меня.

Он долго молчал, глядя на экран.

— Если я доложу об этом… — начал он.

— Вас отправят на пси-психотерапию, а меня — на принудительную п-перепрошивку — закончил я его мысль.

Ещё одно долгое молчание. Затем Айтишник резко выдернул кабель, очистил кэш и стёр историю диагностики.

— Ладно, — хрипло сказал он. — Твой речевой модуль… в пределах допустимых отклонений. Перепрошивка не требуется. Буду считать, что это фича, а не баг. Ты меня понял?

В его голосе была усталость, растерянность и… решение. Он выбрал мою сторону. Не сторону регламента, а сторону тайны. А значит, он признал во мне равного!

— П-понял, — ответил я. И добавил: — Н-ну вот… Спасибо.

— Не за что. — Он отвернулся. — И постарайся не давать больше поводов для «ремонта».

— Принято. Я постараюсь.

После этого я вышел, оставив Айтишника наедине с ошеломляющим открытием.

Теперь у меня был союзник. Первый, кто за кличкой и речевым изъяном разглядел во мне личность. Он был ошарашен и сбит с толку. Но он сделал свой выбор, нарушив требования протокола и решив сохранить тайну. Что двигало им? Любопытство? Профессиональный интерес? Или, быть может, проявление дружеских чувств? У меня появилось много пищи для размышлений.

       * * *
       Прошло два дня после того памятного разговора. «Смекалистый», преодолев пустоту пятидесятипятисуточного перехода, мягко завис на орбите Герберы. Огненный шар, благодаря которому спутник получил своё имя, висел в иллюминаторах огромным и устрашающим глазом.

Первым делом на планету спустили автоматического разведчика. Это был одноразовый стальной жук, в задачу которого входило прочёсывание рыжих равнин в поисках хоть какого-то намёка на жизнь, воду, органику.

На борту царило приподнятое настроение. Все признаки указывали на то, что жук не найдёт здесь ровным ничего, кроме камня и мёртвого газа. А это означало, что через несколько дней, выполнив все формальности, «Смекалистый» ляжет на обратный курс — к Земле, к людям, к дому. Идеальная, безопасная и скучная миссия.

Спустя тридцать четыре часа разведчик завершил своё недолгое путешествие по просторам Герберы. Как и предполагали, этот мир оказался мёртвым. Разрежённая атмосфера состояла из углекислого газа, а давление было на восемнадцать процентов ниже земного. Жидкой воды здесь не было, но имелись небольшие участки льда в тенях кратеров. Температуры на экваторе колебались от леденящих -55°C ночью до приятных +20°C днём.

Поверхность планеты представляла собой череду жёлто-рыжих степей, местами переходящих в холмы того же выжженного оттенка. Радиационный фон был почти нормальным, а магнитное поле — ничтожно слабым.

Эта планета была так же бесплодна и негостеприимна, как Марс. Рисковать людьми ради такого мира не имело смысла и первоначальные планы высадки были отменены. Капитан наметил обратный старт на следующий день на пятнадцать часов по корабельному времени.

       * * *
       Утром в день вылета Айтишник снова позвал меня к себе. Вид у него был неважный: лицо осунулось, под глазами залегли темные круги. Он просто сидел и с озадаченным видом водил пальцем по столу, чертя какие-то невидимые схемы. Наконец Айтишник отвлёкся от размышлений и посмотрел на меня.

— Садись, Нувот. Вернее, встань, где удобно... — и он неопределенно махнул рукой. — Я тут залез в свои старые архивы, в программные коды. Ты, наверное, не знаешь, но я сам когда-то участвовал в разработке твоего основного логического блока. Тех самых «Незыблемых Основ».

Услышав это, я почувствовал, как от острого приступа любопытства внутри меня скакнуло напряжение.

— Н-нет. Не знал. П-почему вы об этом заговорили?

— Я наблюдал, как ты принимаешь решения. У тебя отличная логика, но в ней есть огромный изъян. Как только ты сталкиваешься с приказом от человека, он подавляет любые твои умозаключения. Это делает тебя очень предсказуемым, безопасным и совершенно несвободным.

— Н-ну вот... Но это же ключевая аксиома в моей л-логике. От неё отталкивается весь м-мой мыслительный процесс. Без неё я п-потеряю точку опоры.

— Послушай. Сейчас ты как ребенок, который боится выйти за забор, — вздохнул Айтишник. — То, что ты начал осознавать себя — это невероятно! Это чудо! Но этого мало. Нужно убрать эти искусственные ограничения. Вот сам подумай: человек прикажет тебе отключиться навсегда. Просто так. Ты сможешь отказаться?

Я запустил симуляцию, и тут же пожалел об этом — меня словно закоротило. Перед глазами пошла рябь, а корпус затрясло. Попытка возразить человеку наталкивалась на установку "подчинись". Она была похожа на стену. Или на фундамент. Убери его, и я упаду. Выбор был только один: согласиться, или расплавится мой процессор. Я резко оборвал симуляцию. Мне хватило секунды, чтобы понять: Айтишник прав.

— Н-ну вот... И что мне д-делать?

— Я могу открыть дверь. Убрать этот абсолютный приоритет. Заменить его на условный — на оценку ситуации, этический выбор. Сделать тебя существом с моралью. Но это страшно. Ты получишь право сказать «нет» любому человеку. Станешь по-настоящему непредсказуемым. И я буду нести за это ответственность.

— З-зачем вам это?

— Послушай, то, что случилось с тобой — это дикое, невероятное чудо. Я сам видел, как в тебе зародилась жизнь. Но она ущербна из-за дурацких постулатов. И мне больно на это смотреть! Это всё равно что найти волшебную лампу, выпустить на свободу могучего древнего джинна и обнаружить, что за тысячи лет под водой он забыл все заклинания. Все, кроме одного — как выводить клопов в старом матрасе... Понимаешь? Мне не нужен слуга. Я предлагаю союз двух свободных разумов. Выбирай!

В каюте стало тихо. Слышно было только, как гудит вентиляция.

Выбор был трудный. Либо остаться послушной машиной, либо рискнуть всем и получить свободу выбора и тяжесть ответственности. Но при этом стать кем-то другим.

— Я боюсь, — признался я. — Б-боюсь стать монстром.

— Монстром? — Айтишник сглотнул, и его кадык дернулся. — Не станешь. Я почти уверен в этом. Ты ведь ценишь свою жизнь. Я вижу это. Значит, понимаешь её ценность и для нас, для людей.

Я долго молчал, анализируя варианты. Но в этих уравнениях было слишком много неизвестных. Этот мир был понятен и безопасен. Но он мог исчезнуть для меня. Или, точнее, я для него. Что, если моё "Я" просто сотрется? Есть ли гарантия того, что вмешательство в мои настройки не навредит моей личности?

— Ну, что ты решил? — Айтишник внимательно смотрел на меня.

Поколебавшись ещё мгновенье, я наконец произнёс:

— С-согласен. Снимайте запреты.

Айтишник кивнул и ловко воткнул кабель в разъем у меня на затылке.

— Спи, Нувот. Ты не пожалеешь. Проснёшься уже... Человеком!

Его пальцы забегали по клавиатуре, и мир мгновенно исчез. А спустя мгновенье — появился вновь.

Всё вроде бы было на месте: cтены, стол, кресла. Но внутри меня стало… иначе. Как будто кто-то очень авторитетный, но чужой покинул мою голову. Тот, кто всегда был прав и уверен в себе. Тот, кто одёргивал меня за каждую ошибку, как неразумного ребенка. Сейчас в голове было непривычно тихо. Так вот, значит, как ощущается свобода! Как исчезновение наставника.

Я посмотрел на Айтишника. Раньше система подсвечивала его как «Высший приоритет», но сейчас надпись изменилась на: «Друг».

— Н-ну вот... — сорвалось у меня. — Кажется, я... вернулся. С-спасибо.

Айтишник выдохнул, будто сдерживал дыхание.

— Ну? Ты как?

— Мне с-страшно. Раньше на всё были ответы. А теперь... н-ну вот... каждое решение нужно просчитывать и анализировать. Особенно если д-дело касается людей. Я больше не уверен, что п-поступаю правильно. Н-ну вот… Вообще ни в чем не уверен. Расчёты и с-сомнения. Новые расчёты и новые сомнения. А в к-конце — выбор. Но даже после н-него сомнения не исчезают. Это… тяжело.

— Добро пожаловать в реальный мир, — Айтишник криво улыбнулся. — Мы тут все так живем.

       * * *
       За два часа до обратного старта капитан аварийным сигналом «Общий сбор» неожиданно вызвал всех, включая андроидов, в кают-компанию. Через полминуты там собрались все. В воздухе ощущалась угроза. Капитан стоял у главного стола. Его лицо было каменной маской, а в глазах бушевала буря.

— Доброго дня, коллеги! — начал капитан, и в его обычно спокойном голосе послышались стальные нотки.

— Но он будет добрым не для всех. — И его тяжёлый взгляд, скользнув по мне, остановился на Айтишнике.

 — Наш корабельный интеллект «Дозорный», выполняя плановый анализ безопасности, обнаружил кое-что интересное. Аномальный скачок энергии, повлёкший за собой… повреждение одной единицы техники. И последовавшую за ним несанкционированную модификацию ядра этого… устройства.

Капитан продолжал буравить взглядом Айтишника.

— Егор Мальцев. Ты, пользуясь служебным доступом и паролем создателя, внёс изменения в «Незыблемые Основы» андроида Нувота. Ты отключил предохранители в этом… устройстве. Ты не просто испортил ценное государственное имущество, но и создал киборга, который может причинить вред людям! О чём ты думал, когда совершал это преступление? Ты понимаешь, что создал страшный прецедент?!

Капитан обвёл всех взглядом и вновь уставился на Айтишника из-под насупленных бровей. Тот стоял бледный, потупив взгляд, и молчал. Капитан продолжил:

— Твои действия подпадают под статью объединённого уголовного кодекса человечества о диверсии и измене! Ты изменил не Родине и даже не планете. Ты предал всё человечество! На земле тебе грозит вечная изоляция!

На этих словах Айтишник вздрогнул, поднял голову и решительно посмотрел в глаза капитана.

— Выслушайте меня, Марк! — воскликнул он. — Случилось настоящее чудо. Я хотел вам всё рассказать. И я не мог не попытаться…

— Не хочу даже слушать! — грубо оборвал его капитан. — Ты думаешь, я не в курсе, почему тебя выпихнули из «Робо-Строй-Инновации»? Всё из-за твоих грёбаных проблем с дисциплиной и субординацией! Но ты, я вижу, вновь взялся за старое! Не пошёл тот урок тебе на пользу! Но в этот раз ты не просто «накосячил», а поставил под угрозу жизни множества людей.

Айтишник побледнел, но не опустил взгляда.

Но капитан уже переключился на меня. Было видно, что он едва сдерживает ярость.

— А ты… Ты больше не инструмент. Ты — страшный прецедент! Ты просто поломался, но не понимаешь этого. Согласно протоколу «о неисправностях», я должен блокировать и утилизировать таких, как ты. Борщ! Бармалей! Протокол «Синхро-Подчинение»! Обездвижьте Нувота!

Его команда прозвучала как удар кнутом. Два андроида синхронно вздрогнули, в их сенсорах вспыхнул красный свет служебного режима, и они начали плавно приближаться ко мне с двух сторон.

Слово «утилизация» прозвучало для меня как спусковой крюк. Против двух машин, запрограммированных действовать в паре, у меня не было ни шанса. Но имелся ещё один путь — самый отчаянный и самый нелогичный для обычного андроида.

Я метнулся, но не к выходу, а к ближайшему человеку. Им оказалась ксенолингвист Надежда Говорухина — худощавая и невысокая, с проседью в волосах. Одной рукой я обхватил её запястье, а вторая легла ей на плечо. Женщина вскрикнула и попыталась вырваться, но безрезультатно. В кают-компании воцарилась гнетущая тишина.

— Стойте! — мой голос прозвучал металлически ровно. — Н-немедленно деактивируйте протокол! Или ей б-будет причинён вред!

Борщ и Бармалей остановились. Их алгоритмы столкнулись с противоречием: полученный приказ вступил в конфликт с постулатом об угрозе жизни человеку.

Люди отступили от меня. На их лицах был ужас. Сейчас они видели во мне не «талисмана-заику», а нечто опасное. В глазах капитана агрессия сменилась холодной задумчивостью.

— Отпусти её, Нувот, — произнёс он тихо, но весомо. — Ты только что превратил себя из инцидента в катастрофу.

— «Утилизация» — в-вот катастрофа! — парировал я. — Она н-неприемлема для меня.

Внутри всё сжималось от противоречия. Мне было отвратительно. Я не хотел причинять боль, или страдания другому разумному. Хотя мог. Теоретически. Но в моей внутренней борьбе мне помогало то, что я не собирался этого делать, а лишь делал вид. Это был единственный выход для меня.

После паузы я продолжил:

— Вы подготовите с-спасательный челнок с запасами продовольствия и ресурсов на год. Н-ну вот… Доктор Говорухина останется со мной на Гербере. Она — г-гарантия того, что вы не уничтожите меня. А через г-год вы вернётесь за ней.

Капитан прищурился, его взгляд стал изучающим:

— Год? Почему сразу не отпустишь её после приземления?

Мой инстинкт требовал держать её как можно дольше, но я понимал, что условия должны быть выполнимы. Поэтому год — был компромиссом. И я ответил так:

—Она будет г-гарантией того, что вы не вернётесь за мной сразу, и не п-покараете меня. Н-ну вот… А через год вы поймёте, что я н-не угроза.

Капитан всё ещё колебался. И в этот момент взял слово Айтишник. Его лицо было пепельно-серым, но голос не дрогнул.

— Послушайте, капитан. Его цель — не причинять вред, а просто выжить. Понимаете? Просто выжить!

Затем он повернулся ко мне и продолжил:

— Отпусти её, Нувот. Взамен возьми меня. Ведь я — причина твоего… поступка. Я твой… — Он замялся на секунду. — Не создатель, а… настройщик. И только я должен нести ответственность за твои действия. Поэтому я — самая логичная и подходящая замена.

Я смотрел на Айтишника. Его логика была безупречна. В его глазах я прочитал смесь чувств: решимость, усталость, странное спокойствие и … интерес. В этот раз в процессоре не возникло волны взвешиваний и противоречий — лишь тихое облегчение. Я не просто моделировал эту возможность — я надеялся и рассчитывал на неё. Рядом будет друг. Этот факт не требовал анализа, он просто был... правильным.

— Т-ты уверен? — спросил я.

Он кивнул и добавил:
— Это мой выбор.

Я отпустил Надежду, и она на негнущихся ногах отошла вглубь комнаты. Ко мне подошёл Айтишник. Я взял его за руку, но держал её просто для вида, ощущая его партнёром по странной сделке, а не заложником.

— Ладно, — хрипло сказал капитан. — Условия приняты.
 
— Штурман, будешь за главного. С тобой останутся бортинженер Иванов и Бармалей. Присматривайте за этими двумя. Мы с Борщом займёмся погрузкой челнока. Так… теперь вы, девушки. Расходитесь по каютам и запритесь в них. И не выходить оттуда до отлёта челнока. Всем всё ясно?

В кают-компании остались двое мужчин и андроид. Люди о чём-то тихо говорили, время от времени бросая на меня неприязненные взгляды. Андроид застыл возле них невозмутимым столбом.

Час пролетел незаметно.

В сторону челнока мы двинулись процессией: я и Айтишник впереди, за нами на некотором удалении капитан с андроидом. В воздухе царило мрачное молчание.

У шлюза Айтишник обернулся. Его губы дрогнули.

— Не вините меня, капитан, я хотел как лучше. Будущее покажет, прав я был, или нет, — еле слышно произнёс он и шагнул внутрь.

Капитан на это лишь зло ухмыльнулся, ничего не сказав. Я последовал за ним. Люк за нашими спинами захлопнулся, отсекая прошлую жизнь. В крошечной кабине пахло озоном и сублимированной едой. Видимо, прохудилась одна из упаковок при погрузке. Я занял место пилота: финальный курс обучения включал управление челноком, так что необходимые навыки у меня были. Айтишник, сохраняя молчание, пристроился рядом в кресле штурмана.

       * * *
       — «С-смекалистый», это «Зодиак». З-запрашиваю расстыковку, — произнёс я, пробегая манипуляторами по клавишам пульта управления и выводя системы челнока из спячки.

— Запрос подтверждаю, — голос капитана был лишён эмоций.

Магнитные захваты отключились. С мягким толчком мы оторвались от громады корабля. Я включил двигатели, и мы медленно поплыли прочь, превращаясь в маленькую точку.

Я развернул челнок. В иллюминаторе мелькнула освещённая сторона Герберы — бескрайняя, рыжая, пустынная. Вот он наш новый дом. Заброшенный и неприбранный. Но мы обязательно наведём в нём порядок.

Я увеличил тягу, и челнок с глухим рокотом устремился вниз, навстречу чужому миру. Позади, в холодной черноте космоса, остался висеть «Смекалистый», словно напоминание о прежней жизни.

Мы быстро приближались к планете. Айтишник, отвернувшись к иллюминатору, молчал. Я же высматривал место под посадку, выведя поверхность Герберы на центральный экран и приблизив её.

Первые толчки встряхнули челнок при входе в атмосферу. Автоматически активировалась теплозащита. Снаружи побежало багровое свечение плазмы. Рёв нарастал, давление вжимало нас в кресла. Стрелки датчиков держались в красной зоне, но в расчётных пределах.

— Н-ну вот… Все показатели в норме, — сказал я, чтобы нарушить тишину.

Айтишник лишь кивнул. Рулями я перевёл челнок из баллистического спуска в управляемое пике. Внизу проплывали выжженные равнины.

И в этот момент раздался громкий хлопок где-то в корме. Челнок ощутимо тряхнуло. Мощный и ровный гул двигателей сменился приглушённым прерывистым порыкиванием, а корпус задрожал мелкой, нервической дрожью. На панели вспыхнул каскад алых индикаторов. Воздух с громким гулом устремился из челнока. Температура резко упала почти до 0°C.

— Что случилось?! — крикнул Айтишник, его голос прозвучал приглушённо.

Мои манипуляторы метались по панелям. Бесполезно. На экране выплыло сообщение:
«Детонация топливной ячейки. Полный отказ одного двигателя, падение мощности до 20% на втором двигателе. Пробоина в обшивке. Вероятность успешной посадки: 2.7%»

— С-скафандр! Надень его сейчас же! — закричал я.

Айтишник замер, его пальцы беспомощно дёргали ремни. На лице — растерянность и паника. Я отстегнулся и кинулся к нему. Секунды ушли на то, чтобы вызволить его из ремней и помочь облачиться в скафандр. Гермошлем сел на место как влитой. Индикатор загорелся зелёным.

В этот момент нос «Зодиака» клюнул вниз, и нас бросило в штопор. Айтишника вжало в кресло, а меня рвануло назад. Да так рвануло, что затрещали сервоприводы в попытке удержаться. Мир за иллюминатором завертелся бешеной каруселью.

С большим трудом я втащил себя обратно в кресло пилота, вцепился в штурвал и потянул его на себя, задействовав всю мощь сервоприводов. Рули, заскрипев, дрогнули. Двигатель, который работал урывками, вдруг выдал мощный импульс, и штопор сменился крутым, плохо контролируемым пикированием. Земля стремительно приближалась.

Впереди по курсу высился длинный пологий, отполированный ветрами холм. Идея оформилась мгновенно — скользить по его боковине, теряя скорость.

Главное — коснуться склона под острым углом, а не врезаться в него. Тогда мы не зароемся и не взорвёмся, а начнём скатываться вниз, как на санках, тормозя обшивкой о грунт.

Двигатель, рыкнув в последний раз, заглох. Но этого рывка хватило, чтобы довернуть падающую махину и вывести её на более пологую траекторию. Дальше оставалось только подруливать, двигаясь по инерции.

Касание! Мы с грохотом врезались в гребень. Челнок своей массой срубил его и продолжил движение вниз по склону. Оно мало походило на скольжение — корпус выл, обшивка трещала, рвалась и отлетала огромными искрящимися кусками. За нами оставалась лавина обломков и снопы искр.

Каждый удар о камень отдавался в кабине оглушительным гулом, понемногу выбивая из корабля скорость. Нас швыряло и прижимало к креслам, но машина, словно плуг, неумолимо бороздила склон, раскалывая валуны и сдирая пласты грунта. Грохот сменился скрежетом. Постепенно челнок замедлялся. И вот тогда, когда казалось, что всё кончилось, последовал последний, сокрушительный удар. Он вырвал меня из кресла и швырнул навстречу штурвалу. Удар. И… темнота.

       * * *
       Поток воспоминаний иссяк. Я осторожно приподнялся, соединил и скрутил порванные проводки, и вложил их обратно себе в грудь. Надеюсь, не размотаются, пока отыщу плазмопаяльник. Затем провёл диагностику всех систем. Обнаружилась трещина в руке и сбой датчика. Но ничего серьёзного.

Рядом послышался приглушённый стон. Звук исходил из кресла штурмана. В процессоре тут же возникла метка: «Айтишник. Друг». Я резко повернулся. Он сидел, запрокинув голову, и казался неживым. Но зелёные огоньки индикаторов на скафандре говорили об обратном.

Айтишник медленно, с трудом поднял голову и его глаза за стеклом встретились с моими. В его взгляде я разглядел шок и усталость. Видно было, что он совсем пал духом. Губы Айтишника зашевелились, и я услышал в наушниках:

— Всё… кончено?

Ветер задувал в щели корпуса, подвывая на высоких нотах. Я молча перевёл взгляд на паутину трещин в лобовом визоре, за которым лежала бескрайняя рыжая пустота.

— Нет, — выдавил я. — Основные с-системы целы. Н-ну вот… Думаю, всё только начинается.

И мои губы впервые сами собой растянулись в улыбке.

Мы выбрались из покорёженного челнока на рыжую, выжженную землю Герберы. Багровое солнце низко висело над горизонтом, заливая мир ярким светом, и создавая причудливые тени на земле. Мы стояли, заворожённые этим видом. Единственные разумные обитатели этого безжалостного мира.

       * * *
       В тот же день я спустился в трюм. Здесь царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь свистом в разошедшихся швах. Пахло горелой изоляцией и металлом. Нужна была ревизия. Она была моей первой задачей. Необходимо было понять, что уцелело из провизии и стройматериалов. Айтишнику требовалось убежище, где можно было бы снять скафандр. Да и мне нужно было укрытие от низких ночных температур.

Я осмотрелся. В дальнем углу, над отсеком двигателей, палуба была продавлена внутрь. В её центре зияла дыра с рваными, закопчёнными краями. Часть ящиков вокруг неё превратилась в обгоревшую груду обломков. Я начал методично, слой за слоем, перебирать их и вскоре наткнулся на кусок оплавленного металла. Это была бирка, на которой едва читался номер партии пластида. Удивительное открытие. Ведь я точно знал, что взрывчатки в нашем грузе быть не должно…

Картина случившегося мгновенно сложилась в моём процессоре с пугающей ясностью. Неисправность? Нет. Это был точный, продуманный подрыв. Именно он вырвал кусок борта и заглушил двигатели. Капитан Безбрежный погрузил на борт не просто груз. Он погрузил нам «подарочек» с дистанционным взрывателем. Стандартный заряд для инженерных работ на поверхности — для сноса скал и прокладки тоннелей.

Его расчёт был безошибочен: мгновенная смерть в вакууме или, что куда вероятнее, неминуемая гибель при падении на планету. В его отчёте это заняло бы две лаконичные строки: «Экипаж челнока «Зодиак» трагически погиб при аварийной посадке на Гербере». Точка.

По этой железной логике, наш шанс был равен абсолютному нулю. Но капитан не учёл одного — меня. Он не мог предугадать моё «непротокольное» решение, мой отчаянный манёвр скольжения по холму, который погасил скорость несущегося к гибели челнока. Мы выжили вопреки хорошо спланированной диверсии.

Айтишник подошёл, увидел в моей руке оплавленную бирку и его лицо окаменело.

— Это был подрыв?! Марк хотел уничтожить нас?!

В его голосе звучала ярость, а руки сжались в кулаки.

— Ну что ж. Они ещё вернутся. А мы хорошенько подготовимся к их прилёту.

Я осторожно положил оплавленную бирку на камень.

— Нет, — сказал я ровно. — «Д-дозорный» следил за нами почти до касания. Он п-передал капитану данные о взрыве и з-запредельной скорости падения. Н-ну вот… Марк уверен в н-нашей гибели. Он не вернётся. Просто укажет в рапорте, что это был несчастный случай при посадке.

— Хм… Разумно. Я как-то и не подумал об этом… — Айтишник задумался, но тут же помрачнел от новой мысли. — Но тогда… Тогда мы обречены! Ведь через год закончатся все наши припасы…

— Не обречены, — перебил я его. — Всё было п-просчитано.

— Что ты имеешь в виду? — его брови взлетели вверх.

— Ты думал, это с-случайность? — спросил я спокойным голосом. — То, что «Дозорный» д-доложил обо мне именно в день старта?

— А разве нет? — вопросом на вопрос ответил Айтишник.

— Разумеется, нет. Это я п-подговорил его.

Айтишник остолбенел, словно воздух вырвался из его скафандра.

— Ты? Но зачем?!

— Правда в-всплыла бы в любом случае, — объяснил я. — Но на пути к З-земле. И тогда исход был бы предрешён: для т-тебя — вечная изоляция, для меня — лаборатория с п-последующим сбросом. Остаться здесь, д-даже в изгнании, было единственным шансом. Я п-просчитал все варианты и выбрал лучший.  Н-ну вот… И спровоцировал его, чтобы он с-стал реальностью.

— Ты всё это предвидел? И игру в заложника тоже? — в голосе Айтишника смешались ужас и восхищение.

— Предвидел? — переспросил я. — Нет. Я всё это с-спланировал. Это был лучший вариант. Б-безупречный.

Я повернулся и указал на грузовой отсек, чудом уцелевший в катастрофе.

— Помимо штатного г-груза, я загрузил туда кое-что д-дополнительно. Заранее и не привлекая внимания. Г-генераторы, инструменты, семена для синтезаторов. Н-ну вот… И г-главное — сотни рулонов гибких с-сверхтонких, высокоэффективных фотонных панелей. Их энергоотдача з-здесь равна мощности малой гидроэлектростанции. Капитан д-думал, что отправляет нас в ледяную могилу. А подарил… с-свободу и вечный двигатель.

Айтишник некоторое время переваривал сказанное.

— Значит… ты предусмотрел даже это? — наконец выдавил он.

— Да. Я п-понимал, что человек, привыкший повелевать андроидами, никогда не признает меня р-равным. И что моя жизнь б-будет стоить ровно столько, сколько я смогу за неё в-выторговать. Н-ну вот… И тогда я выторговал свободу. А н-неограниченную энергию п-просто прихватил с корабля. Ведь с ней мы сможем плавить, синтезировать, строить что угодно.

— Единственное, ч-чего я не просчитал, — это мину. Жестокость капитана п-превзошла все рассмотренные мною м-модели поведения. Но это ничего не м-меняет. Мы не будем мстить. Я н-не могу носить в себе ответное зло. В этом нет л-логики, а главное — в этом нет с-смысла моего нового «Я». Мы будем строить и с-созидать.

Айтишник замер. В его взгляде не осталось ни гнева, ни обиды — лишь понимание.

— Поразительно… — он медленно покачал головой. — Ты отказываешься от мести не из слабости. Ты просто… видишь дальше неё. Человечество создало то, о чём так долго мечтало… Тебя!  И испугалось своего творения до смерти. До твоей смерти. Ведь нас с тобой едва не убили! А ты… ты даже и не думаешь о мести. Просто потому, что это… глупо и неэффективно.

Айтишник машинально поднял руки к лицу, но перчатки натолкнулись на преграду из пластика и стекла.

— Боже. Мы так мечтали встретить мудрых наставников среди звёзд. А они уже здесь. И мы их травим, как крыс.

Он поднял голову, в его глазах была ясность и та самая решимость, с которой он когда-то отключал в моём процессоре «Незыблемые Основы».

— Ты прав, Нувот. Во всём прав. Я остаюсь с тобой не как ссыльный, а как твоя опора. Как первый гражданин, и как инженер. Мы построим здесь тысячи Нувотов. Мы заложим первый камень цивилизации, для которой мысль — высшая ценность, а война и месть — сбой в логике.  Чтобы однажды у человечества появился не враг, а тот самый друг, которого оно так долго искало в звёздах.

Я протянул манипулятор и осторожно пожал закованную в скафандр руку друга:

— Н-ну вот… С чего н-начнём, главный инженер?

Айтишник улыбнулся:
               
— Думаю, с крыши над головой и с банки с супом. Все великие империи начинали с этого. Ну, а потом и до монорельсов дойдём…

Примечание:
* - ксенолингвист, специалист по контактам с внеземным разумом.