Простила

Дневник Вадима.

Июнь. 1980 год.
Завожу тебя, мой друг дневник, чтобы делиться с тобой тем, что другим не доверю.
    Я студент четвертого курса престижного ВУЗа страны. Ура! Ура!
     Как я тащусь от Москвы!  Столица! Моя первая мечта сбылась! Лето. Тополиный пух...

      Март 1981 год.
Мне очень нравится Ольга. Нежная. Умная. Глаза, утонуть можно и не выплыть.

     1 октября.
    Ура! Ура! Завтра наша свадьба! Я счастлив.
     Мне не очень удобно, но пока своего жилья нет, будем жить у родителей Ольги. Я их обаял.

     Июнь 1982 год.

Ура! Ура!  Я закончил институт!
     Ольга беременна. Уже целый месяц. Как не кстати... Надо уговорить на аборт. Уже надоел её токсикоз...
     Лето. Тополиный пух. Достал уже...

        Июнь 2005 год
 
Возвращаюсь к тебе, мой соратник дневник.
У меня есть все! Коттедж в престижном районе. Бизнес. Секретарша молодая. На меня облизывается. Ой, не знаю -не знаю как сопротивляться. Грудь какая! Сказка! И задница...
Машина у меня тоже не рядовая.
Жена Ольга пылинки с меня сдувает. Жаль не родит никогда после того аборта. Каюсь? Если бы родила, соски-пеленки. А мне надо было высыпаться. Я, наверное, не достиг бы всего, что имею.
Тополиный пух меня бесит.

         Июнь 2006 год.
  Вчера встретил девушку. Очень даже очень! Грудь! Задница!
 Теперь как-то надо технично задвинуть мою секретуточку.
 Тополиный пух везде. Почему с ним никто не борется?

      Июнь 2007 год
Новенькая! Грудь! Задница!
Тополиный пух...Ненавижу!

      2008 год
Новенькая! Грудь! Задница!
Тополиный пух...Ненавижу

      2009 год

Новенькая! Грудь! Задница!
Тополиный пух...Ненавижу.

       2010 год

Новенькая! Грудь! Задница!
Тополиный пух...Ненавижу.
Одно и тоже!


     Дневник Ольги

         Август 2005 год

Купила тетрадь. Синюю. Говорят, помогает.
 
      Сегодня я почувствовала, что Вадим мне начал изменять. В глаза прямо не смотрит. Мне больно! Даже физически. Температура под сорок... Надеюсь, остынет...
Надо было тогда родить...

        Июнь 2006 года

Взгляд у меня стал, как у того, кто смотрит изнутри наружу, а не наоборот. Думала, сердце взорвется, но оно просто сжалось, как камень. Холодный, тяжелый.
Лезут волосы. Надо подстричься.
Надо было тогда родить...
Надо убрать зеркала...

15 марта.
 Бумага всё стерпит. Только вот чернила вроде обычные, а пахнут больничным коридором. Тем, где я ждала последних анализов. Где поняла, что не скажу ему. Не потому что жалела. Потому что боялась увидеть в его глазах не боль, а облегчение. Мысль о том, что мое умирание для кого-то — избавление, была страшнее самой болезни.

18 марта.
Вспомнила, как он приходил с «совещания». От него пахло чужими духами. Не теми, что в магазине. А теми, что остаются на коже после близости. Я молчала. Поворачивалась к стене. Думала: вот сейчас закричу. Но крик застревал где то в горле и превращался в тихий, предательский кашель. Он спрашивал: «Простудилась?» Я кивала. Лгала. Мы оба лгали. Только я — о смерти, а он — о жизни. Его ложь была веселее.

22 марта.
Имена. Я их никогда не спрашивала. Но они приходили сами — в обрывках ночных разговоров по телефону, в новых песнях в его плейлисте, которых он раньше не слушал. Мария. Алина. Какая-то Динара. Я не ревновала. Ревность — для тех, кто борется. А я уже тонула. Имена были просто волнами, которые накрывали с головой.

30 марта.
Стало тяжело писать. Кисть не слушается. Но надо. Вчера приснилось, что эта тетрадь — единственное, что останется. Не фото, не память, а эти синие линии. И он её прочтет. И узнает. Не про них. Про меня. Что я знала. Что молчала. Что простила. Не его. Себя. За то, что позволила своей любви стать тюрьмой. За то, что выбрала тишину.

5 апреля.
Он сегодня дома. Ходит из комнаты в комнату. Смотрит на меня. Его взгляд стал осторожным, испуганным. Он чувствует конец, но думает, что это просто «обострение». Боится задать прямой вопрос. И я боюсь прямого ответа. Так и живем — в хрустальном шаре лжи, который вот-вот треснет.

10 апреля.
Врач говорит, нужно ложиться в стационар. Я отказалась. Не хочу умирать под капельницей, в запахе хлорки. Хочу здесь, среди своих вещей, где каждый уголок помнит его измену и мое молчание. Пусть эта квартира впитает и то, и другое. Пусть потом стены шепчут ему об этом, когда я умру.

15 апреля.
Силы уходят. Пишу с трудом. Решила. Оставлю эту тетрадь на видном месте. На кухонном столе, под лампой. Он найдет. Мое последнее слово. Не слово любви. Слово правды. Безжалостной и тихой, как я сама. «Простила». Одного слова достаточно. Оно не для утешения. Оно — приговор. Пусть живет с ним. Пусть считает его имена под ритм моего прощения. Это и будет его темнота. Его тишина.


        Дневник Вадима

12 октября.
Третья ночь без сна.Тишина в доме стала физической, она давит на виски. Я всегда думал, что тишина — это отсутствие звука. Оказалось, она гудит. Низко, на одной ноте, как трансформаторная будка за окном. Врач выписал таблетки. Белые, чтобы успокоиться, синие, чтобы уснуть. Синие не работают. Белые лишь приглушают гул, но тогда сквозь него проступают голоса. Её голос. Читающий эти строки. Всегда одни и те же.
Как хорошо, что нет зеркал. Видеть себя не могу.
Звонят бабы.

14 октября.
Сегодня был у психолога.«Тяжелая депрессия. Хроническая бессонница. Чувство вины деструктивной силы». Он говорит это спокойно, профессионально. Я смотрю на его аккуратный галстук и думаю, что у его жены, наверное, нет дневника. Или есть, но там записи про то, что муж забыл купить молоко. Не про двенадцать женщин за пятнадцать лет. Не про то, что каждая — это укорачивающий ножницы взмах.
«Стресс спровоцировал рак».Я повторяю эту фразу про себя. Она не звучит как медицинское заключение. Она звучит как приговор, где я — и палач, и соучастник болезни. Я не выстрелил, но каждый раз, целуя другую, я вносил свою лепту в ту клетку, которая потом пожирала её изнутри. Я был диетологом её опухоли.
Звонят бабы.

17 октября.
Продал бизнес сегодня.Подписал бумаги. Цифры на счету теперь ничего не значат. Раньше они означали свободу, возможность, подарки любовницам. Теперь они — просто пыль. Ольга никогда не просила дорогих подарков. Просила быть дома пораньше.
Я сижу в нашей гостиной,которую она так любила, и понимаю, что я здесь чужой. Этот дом помнит её шаги, её смех, её молчаливые вечера, когда она, должно быть, всё знала и просто смотрела в окно. А я думал, что она смотрит телевизор.
Звонят бабы.

20 октября.
Пытался есть.Суп. Он был вкусным, когда она готовила. Мой — на вкус как картон, пропитанный слезами. Выходить нет сил. Звонят бывшие партнеры, друзья. Не беру трубку. Что я им скажу? «Извините, не могу, убиваю себя виной три года, а по факту — пятнадцать»? Они подумают, что я сошёл с ума. А я, кажется, и сошёл. Здравомыслящие люди спят по ночам.
Звонят бабы.

23 октября.
Сегодня нашел её заколку за диваном.Простую, черную. Держал в руке час. Она еще пахнет ею. Точнее, уже не ею, а памятью о её запахе. Это последнее, что от неё осталось, кроме дневника. Дневник я сжег в первый же день. Не смог видеть эти строки на бумаге. Но они втемяшились куда глубже, прямо в кору мозга. Я вижу их на обратной стороне век, когда закрываю глаза. Печатными буквами. Спокойными. Прощающими. Это самое ужасное — это прощение. Ярость, ненависть, проклятия — я мог бы их вынести. Я бы их заслужил. Но её спокойное «простила» — это раскаленная игла, которая входит в самое сердце вины и не выходит никогда. Она простила, и этим лишила меня права хоть на какое-то самооправдание. Надела на меня тихий, невыносимый ошейник из собственной совести.
Звонят бабы.

25 октября.
Ночь.Опять. Гул сменился звоном в ушах. Я считаю их. Двенадцать лиц. Двенадцать имен. Двенадцать, ничего не значащих баб. Я пытаюсь вспомнить, что я чувствовал тогда, в моменты измен. Адреналин? Вожделение? Ощущение, что я жив? Теперь за каждый этот миг плачу бесконечными часами этой темноты. Она писала, что умирает спокойно, потому что больше не будет болеть от моей лжи.
А я остался жить.И моя жизнь теперь — это и есть та самая болезнь. Только она теперь во мне. И от неё нет спокойного ухода.
Где тот июнь с тополиным пухом?...