Глава 3. Марена не спит

Заказ поступил от странствующего купца, пахнущего не кожей и пылью дорог, а ладаном и страхом. Он искал «ключ». Называл его «Зеркальце Марены» — древнюю вещицу, по преданию, способную показать истинную суть любого живого или мёртвого. Говорил, что оно затерялось у Чёрного Озера, там, где топи целуются с каменистой грядой, а лунное светило, даже в полдень, отражается в воде как гробовая крышка.

— Зачем тебе это? — спросила я, вертя в пальцах задаток — увесистую кошельку с иноземными монетами.

— Чтобы видеть, — ответил он, и его глаза были пусты, как две высохшие колодцы. — Видеть, кто друг, а кто вор. Видеть, что кроется за ликом смерти. Или за ликом жизни.

Это пахло безумием или наживой столь крупной, что ради неё теряют рассудок. Но серебро было настоящим. А я после истории с «невестой» и пустым амулетом нуждалась в задании попроще. В чём-то материальном.

Чёрное Озеро оказалось не местом. Оно было состоянием. Воздух здесь был тихим, густым и холодным, как вода в колодце. Деревья вокруг стояли голые и чёрные, хотя до осеннего листопада было далеко. Вода — неподвижная, маслянистая, тёмная, как чернила. Она не отражала бледное дневное светило. Она поглощала его свет. На противоположном берегу, в полуверсте, виднелся жертвенный камень, обвитый увядшими, но не сгнившими лентами. Место силы Марены, Богини Зимы, Смерти и… странным образом, плодородия, что приходит после покоя.

Моя задача была проста: обойти озеро, найти пещеру «у второго глаза водяного» (такую чепуху накаркал купец) и забрать зеркальце. Никаких колдунов, никаких младенцев, никаких прямых призывов к Сварогу. Почти идиллия.

Почти.

«Зеркальце» нашлось быстро. Оно лежало не в пещере, а прямо на мшистом камне у самой воды, будто кто-то только что его там оставил. Круглое, в оправе из тусклого серебра, покрытого чёрной эмалью в виде переплетённых ветвей без листьев. С обратной стороны был вырезан знак — замкнутая спираль, символ сна, смерти и возрождения.

Я не стала сразу брать. Опыт научил: вещи, которые слишком легко находят, обычно сами кого-то ищут. Положила перед собой на землю восьмиконечную звезду Алатыря. Она по-прежнему была нема, как рыба, но могла служить компасом. Лучи звезды указали на зеркало. Значит, магия в нём есть. И очень древняя.

— Что ж, — прошептала я. — Покажись. За какую цену?

Я потянулась было рукой, но в тот же миг с противоположного берега донёсся вой. Не волчий. Человеческий, но искажённый такой ненавистью и тоской, что по коже пробежали мурашки. Навьи. Духи неправедно умерших, обозлённые, голодные. Их было несколько, они неслись по воде, не проваливаясь, их тёмные формы струились, как дым.

И не только они. Справа, из чащи, вышла фигура в плаще с капюшоном. Человек. Он шёл неспешно, с убийственной уверенностью профессионала. В его руке был не меч, а короткая, тяжелая дубинка со свинцовым набалдашником — идеальная против нежити и… конкурентов.

Мы оказались у зеркала почти одновременно. Навьи завыли, образовав полукруг, но не решаясь подойти ближе — их сдерживала либо сила места, либо этот человек. Он откинул капюшон. Лицо мужчины лет сорока, покрытое шрамом через левую бровь, глаза серые и спокойные, как лезвия.

— Экономия времени, — сказал он хрипловатым, лишённым эмоций голосом. — Предлагаю временный союз. Они, — кивок в сторону навий, — ждут, пока мы передерёмся. Вместе отбросим их, а потом решим, чей приз.

— Как решим? — спросила я, медленно выпрямляясь, правая рука лежала на рукояти короткого клинка за спиной.

— Опытом, хитростью или простой делёжкой пополам, — он пожал плечами. — Я не гордый. Половина зеркала лучше, чем целая смерть.

— А может, лучше забрать целое и оставить тебя им на закуску? — моя Тень говорила его голосом, и это было пугающе.

— Можешь попробовать, — он усмехнулся, и в усмешке не было ни злобы, ни страха. Была лишь усталая готовность. — Но учти: у меня тоже есть маленькие хитрости. И задаток я уже получил. Как и ты, рыжая. Я следил.

Он знал. Значит, следил за мной с Заполья или даже раньше. В нём я с первого взгляда увидела отражение. Такого же одинокого волка, живущего на грани, не верящего ни в богов, ни в людей, ни в удачу, кроме той, что можно выковать самому. И это отражение было мне отвратительнее, чем рожи навий.

Но логика была на его стороне. Навьи скулили, но с каждым мгновением их тени становились плотнее. Они чуяли добычу — и зеркало, и наши души.

— Временный союз, — кивнула я. — Без лишних вопросов.

— Без лишних вопросов, — повторил он.

Мы встали спинами друг к другу. Его дубинка описала в воздухе короткую, жёсткую дугу, когда первый навь попытался сблизиться. Раздался звук, будто били по пустому горшку, и дух с визгом отлетел, рассыпаясь туманом. Я не стала тратить силу — мой амулет был мёртв. Я использовала соль и железные опилки, брошенные горстью. Они шипели на тёмных сущностях, как на раскалённой сковороде, оттесняя их.

Мы работали молча, эффективно, как два зубца одной пилы. Это было… легко. Слишком легко. Он чувствовал мой следующий шаг — смещение центра тяжести, готовящее бросок соли, — и тут же занимал позицию, прикрывая мою слепую зону. Я предугадывала его удар — не потому что видела, а потому что знала: если бы на его месте была я, я бы нанесла его именно сейчас и именно так. Мы не были союзниками. Мы были отражениями в кривом зеркале. Он был чуть старше, грубее, пахший дымом и медью вместо моей травы и пустоты. Но в основе лежал один и тот же принцип: выжить, устранив угрозу, без лишних движений, без всплеска эмоций, которые только мешают.

Мы были двумя половинками одного механизма уничтожения. И от этой слаженности становилось тошно. Потому что это молчаливое понимание обнажало жуткую правду: где-то там, в другом лесу, после другого провала, он был тем, кем я могла стать через десять лет — окончательно очерствевшим, циничным до костей, для которого даже амулет стал бы просто железкой, а не вместилищем души. А я для него была тем, кем он, возможно, был когда-то, — ещё не до конца выжженной, ещё цепляющейся за какие-то свои, нелепые правила посреди всеобщего хаоса. Мы узнавали друг друга с первого взгляда, как два одиноких волка узнают по запаху одинаковую боль одиночества и одинаковую неспособность его преодолеть. И именно это полное, безмолвное понимание делало его невыносимым. С ним не нужно было врать. А когда не нужно врать — не за что зацепиться, не от чего оттолкнуться. Только холодное, точное зеркало, в котором твоё отражение смотрит на тебя усталыми, знающими глазами и медленно, против воли, кивает.

Когда последний навь с визгом скрылся в глубине леса, он обернулся, не опуская дубинки.

— Неплохо, — сказал он. — Редко встречаю адекватных. Как зовут?

— Никак, — ответила я. — А ты?

— Меня звали, — усмехнулся он. — Но это имя осталось в другом мире. Здесь я — Странник. Или Стервец. Кому как нравится.

— Значит, Стервец, — я сделала шаг к зеркалу. — Делить?

— Сначала посмотрим, что делить.

Он был быстрее. Его рука, в грубой кожаной перчатке, схватила зеркало. И в тот же миг мир изменился.

Тишина Чёрного Озера взорвалась. Вода всколыхнулась, и из её центра, медленно, бесшумно, поднялась фигура. Женщина в платье цвета зимнего неба, с лицом прекрасным и безжизненным, как у куклы изо льда. Её волосы были белыми, длинными, они струились, словно в безвоздушном пространстве. Она не смотрела на нас. Она смотрела сквозь нас. Это была не сама Марена. Это было её вместилище, эхо её воли в месте силы.

— Положи, — сказала я Стервецу, и голос мой звучал чужим. — Это её. Ты взял то, что за чертой.

— Какая черта? — фыркнул он, но в его глазах мелькнула тревога. — Я вижу озеро и камень. Всё остальное — сказки для дураков.

— Ты нарушил закон. Положи.

Но он не слушал. Он сунул зеркало за пазуху и сделал шаг назад, к лесу.

— Договор был до победы над навьями. Победа одержана. Союз распущен. Удачи, рыжая, выкарабкиваться отсюда одной.

Он развернулся, чтобы бежать. И не смог. Его ноги будто вросли в землю. С неба, беззвучно, начали падать снежинки. Летние, призрачные, они таяли, не долетев до земли, но с каждой новой воздух становился холоднее. Тень от фигуры над водой накрыла нас.

И тогда из-за жертвенного камня вышел Он. Невысокий, сгорбленный старичок в выцветшей домотканой рубахе. Лицо его было как сплетённый из корней узор, а в руках он держал простой деревянный чурбан. Чур. Хранитель границ, дух предка, воплощение закона «своего» пространства.

Он не смотрел на призрак Марены. Он смотрел на нас. И его голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании, тихо и неумолимо:

— ЧУЖОЕ. ЗА ЧЕРТОЙ. НЕ ТРОГАТЬ.

Он ударил чурбаном о землю. Между нами и Стервецом, между нами и озером, между нами и лесом — вспыхнули невидимые, но ощутимые границы. Мы были в ловушке. В клетке из древнего запрета.

Стервец выругался, дергаясь, пытаясь прорваться сквозь невидимую стену. У него не получалось.

— Что это?! — зашипел он.

— Это цена, — ответила я, чувствуя, как холод проникает под кожу. — За нарушение закона. Чур охраняет границу. Ты взял то, что за ней. Теперь ты — нарушитель. И я вместе с тобой.

— Разбей эту чертовщину! Ты же с богами говоришь!

— Я с ними не говорю. Они меня иногда слушают. А он, — я кивнула на Чура, — он не бог. Он — правило. С ним не договоришься.

Фигура над водой медленно повернула голову. Её пустой взгляд упал на Стервеца. На место, где за пазухой лежало зеркало.

— Отдай, — сказала я уже без злости, с плоской, безжизненной усталостью. — Иначе мы останемся здесь навек. Станем частью пейзажа. Как эти деревья.

— Я не могу! — в его голосе впервые прозвучала настоящая, животная ярость. — За это обещано состояние! Целая жизнь без этой грязи, без страха!

— Здесь будет не жизнь. Здесь будет ничто. Отдай.

Он смотрел на меня, на Чура, на ледяную тень над озером. В его глазах кипела борьба: жадность против инстинкта выживания. И я видела, как жадность побеждает. Он решил рискнуть. Он рванулся к другой границе клетки, пытаясь найти слабое место.

Чур ударил чурбаном о землю во второй раз.

— НАРУШИТЕЛЬ.

Воздух сгустился. Снег падал уже хлопьями, не тая. Ноги стали ватными, в ушах зазвенело. Ледяная фигура протянула руку в нашу сторону.

Мне оставалось только одно. Я не стала умолять Стервеца. Я повернулась к Чуру.

— Хранитель. Я не брала вещь. Я не переходила черту. Я пришла, увидела и остановилась. Мои намерения… — Я запнулась. Какие у меня были намерения? Забрать зеркало за плату. То есть такие же, как у него. Но я не сделала последнего шага. — Я не нарушила закон. Раздели нас. Выпусти того, кто не брал.

Чур смотрел на меня своими древесными глазами. Казалось, время остановилось. Потом он медленно кивнул. Одна из невидимых стен — та, что была между мной и лесом, — растворилась.

— Беги, — сказала я, не глядя на Стервца.

— Зеркало… — прохрипел он.

— Оставь его или умри с ним. Выбирай.

Он посмотрел на протянутую руку ледяной тени, на меня, на открытый проход. Проклял так, что, казалось, воздух задымился. И швырнул зеркало. Оно упало в середину клетки, на границу между нами.

В тот же миг давление ослабло. Стервец, как затравленный зверь, рванулся к проходу, проскочил мимо меня, толкнув плечом, и исчез в чаще. Злоба и разочарование тянулись за ним шлейфом.

Клетка исчезла. Чур медленно повернулся и, не оглядываясь, зашагал к камню, растворяясь в воздухе, как утренний туман. Ледяная фигура над водой опустила руку. Её взгляд скользнул по зеркалу, потом по мне. В нём не было ни благодарности, ни гнева. Был лишь холодный, безразличный интерес. Потом она так же медленно опустилась обратно в чёрные воды, и озеро снова стало неподвижным.

Снег прекратился. Тишина вернулась.

Я стояла одна посередине берега. Передо мной лежало «Зеркальце Марены». Чтобы выполнить заказ, мне нужно было всего лишь наклониться и взять его. Оно было уже не «за чертой». Черта исчезла вместе с Чуром.

Я смотрела на него долго. Оно отражало не моё лицо, а свинцовое небо и чёрные ветви. Взять его — означало получить полную плату. Оставить — означало вернуться к купцу ни с чем и, возможно, навлечь его гнев.

Но взять его также означало стать нарушителем. Не перед Чуром — тот ушёл. А перед собой. Перед тем суеверным, животным страхом, который говорил: «За всё надо платить. И за нарушенный закон — вдвойне». Стервец был готов платить. Я — нет. Не из морали. Из чистого, циничного расчёта: долг перед такими силами, как Марена или Чур, всегда взыскивается с процентами, и расплачиваться придётся чем-то куда более ценным, чем серебро.

Я развернулась и пошла прочь, оставляя зеркало лежать на мху. Моя рыжая коса, отсыревшая от инея, тяжело лежала на спине. Пустота внутри, привычная и почти уютная, не дрогнула. Я не спасла Стервеца. Я не спасла зеркало. Я спасла только свой собственный, хрупкий баланс с миром, который требовал соблюдения правил, даже если никто, кроме тебя, их уже не помнил.

У самого края леса, где уже пахло не смертью, а просто сыростью и хвоей, я наступила на что-то твёрдое. Монета. Одна из тех, что были в задатке купца. Выпала из его сумки, когда он бежал. Я подняла её. На одной стороне был изображён череп, обвитый колосом. На другой — та же спираль, что и на зеркале.

Я зажала монету в кулаке. Плата за неудачное партнёрство. Или, может быть, первый взнос в какой-то новый, неведомый долг. Сунув её в карман, я шагнула под сень деревьев, даже не пытаясь понять, что только что отдала, а что — сберегла.