Князь Сергей 1. Кавалергарда век недолог

        Он стал генералом в двадцать четыре – в российской истории есть только два полководца, которые получили этот чин в более юном возрасте: Валериан Зубов – в 21 год, и двадцатидвухлетним - Александр Кутайсов. Вступив в войну скромным ротмистром, Сергей Волконский закончил ее генерал-майором, кавалером девяти орденов – как русских, так и иностранных, - а также владельцем наградного оружия – золотой шпаги с надписью «За храбрость». Не протекция влиятельных родственников возносила в наполеоновские войны молодых полководцев. П.М. Волконский, начальник главного штаба русских войск, личный друг государя и шурин князя Сергея по совместительству, придержал указ о его производстве из аристократической щепетильности, неведомой нынешним карьеристам, а потом и вовсе уговаривал императора оставить родича в прежнем чине – негоже через год после производства в полковники генеральские эполеты примерять. Только вмешательство самого Александра двинуло указ.
        «Он давно этого заслуживает!», - возразил царь и настоял на производстве молодого Волконского в генералы.
        Однако война закончилось, и головокружительная карьера князя Сергея с галопа перешла на рысь, а после и вовсе увязла. Он был странным, этот юный генерал. Элефтерия – либеральные идеи, витающие в воздухе, заразили поколение мечтателей, что некогда поднялся на крови революции. Они летели по полям государства, где рубили головы королям, и вслед лошадям поднималось облако пыли, и легкие их наполнял отравленный воздух, бациллы равенства, свободы, братства вызывали буйную лихорадку, от которой их собственная страна не могла избавиться много лет…
        Однако пряный воздух свободы вскружил им головы не на пустом месте. Потомкам екатерининских птенцов было трудно дышать в государстве, где человек продавал человека. Перемен жаждали их сердца. Эти аристократы знали, что такое совесть. Стыд перед угнетенным - весь российский 19 век пронизан этой виноватостью перед малыми сими. Впоследствии Волконский вспоминал, как возвращался его кавалергардский полк после Тильзитского мира в Россию:
        «В этом отборном войске родилось отчаяние и на первом ночлеге оказались дезертиры. Для охранения от этого на втором переходе бивуак был окружен ночною цепью, но и с оной оказались побеги, и в четыре перехода исчислено побегов около ста человек».
        Уже в Петербурге, в казармах, один из нижних чинов повесился – «из отчаяния от мысли о предстоящей ему каторжной жизни…»
        И к той же муштре и беспросветному рабству русский солдат вернулся и после победы.

        Прямой и честный, юный генерал дрался на дуэлях не за женщин, а защищая слабого, обостренное чувство справедливости было свойственно этому человеку всю жизнь. Когда губернатор Житомира повелел выставить окна в доме мелкого чиновника, чтобы тот выехал с беременной женой – да хоть на улицу, - Волконский своей высшей военной властью отменил распоряжение и заявил, что готов драться с самоуправцем. Поединок состоялся; несмотря на холод, князь Сергей стрелялся в одной рубашке с расстегнутым воротом, дабы видно было - на нем нет кирасы. В двух преддуэльных письмах – матери и императору - пояснял: «Вызов принял не ради приличия светского, но был вынужден как гражданин». Государь сей нелепой дуэлью остался сильно недоволен.
        Он рыдал от стыда, когда его непосредственный командир, горячо любимый им Ф.Ф. Винценгероде дал пощечину офицеру, посчитав того простым солдатом:
        «Даже если б это был простой рядовой, такие действия предосудительны», - бросил он своему начальнику.
        И не меньшую боль доставил ему побитый маленький офицер, который на предложение Винценгероде дать сатисфакцию, униженно попросил «всего лишь не обойти его представлением»…
        С братом Николаем собирали средства, чтобы выкупить из рабства некоего Михаила Щепкина, крепостного актера, чьим именем впоследствии назовут знаменитое театральное училище; ни князь Николай, ни князь Сергей не обмолвились об сем благотворительном акте ни словом… На своих землях братья селили семьи погибших солдат, служивших под их руководством - мы в ответ за тех, кого приручили. Не приняли имения от вздорной тетушки, вернув наследство обездоленному сыну – им был наш знакомец А.А. Оленин, - да-да, именно папенька «бойкой штучки», прелестная Аннет была двоюродной племянницей князей Волконских, - князь Сергей не жалел об этом, даже оказавшись в Сибири без средств к существованию.
        Он приобрел в Крыму 10 тысяч десятин земли и нанял свободных людей, и был уверен не только в моральном, но и в экономическом преимуществе труда вольного:         «Господа защитники крепостного права, убедитесь…», - а в своей дивизии запретил телесные наказания.
        И как страдал он, и содрогался, когда в турецкую кампанию стал свидетелем чудовищных издевательств над пленными, он, который через много лет скажет, описывая пресловутую «романтику» боевых действий:
        «Странно, больно для человечества, что человек наносит смерть человеку…»
        Он не терпел даже охоту, жалостливость странного князя доходила до сострадания к братьям нашим меньшим – черта уж вовсе нелепая для той несентиментальной эпохи, когда можно было прилюдно вытянуть лошадь – по кротким глазам... Он был великим гуманистом, этот князь Сергей – настолько, что вспоминается другой князь, Мышкин…

Без войны, без дела он скучал. Служить бы рад, прислуживаться тошно. Гулял, делал долги, которые по-княжески великолепно не платил, предоставляя матери разбираться с кредиторами; эти прекраснодушные юноши как-то сразу оказались не у дел.         Гусарили по-лихому; вояки начала века ввели моду на разгул и дебош – словно им некуда было девать свою силу. Пели по ночам серенады перед императорским дворцом, пускали фейерверки; Волконский и Лунин завели медведей, которыми пугали людей, а затем выучили собаку. Та по сигналу: «Бонапарт!» - срывала шляпу с прохожего...         После унизительного Тильзитского мира Волконский на пару с бароном Шпрингпортеном «с горя (по русской привычке), не имея других питий, как водка, выпили вдвоем три полуштофа гданской сладкой водки», - а потом, опьянев, по-детски плевали на бивуачный огонь и удивлялись, «что он от этого не гаснул».
        Били стекла в доме французского посла Коленкура, высмеивали лизоблюдствующих царедворцев, дерзко носили запрещенные кавалергардам усы…         Волконский вспоминал впоследствии, как выслали его из Дунайской армии – за предосудительное поведение, - и как был с ним «весьма сух» после высылки император…
        Постаревший Волконский говорил о молодых забавах со смешанным чувством презрения и ностальгии:
        «Круги товарищей и начальников моих в полку, за исключением весьма немногих, состояли из лиц, выражающих современные понятия тогдашней молодёжи. Моральности никакой не было в них, весьма ложными понятия о чести, весьма мало дельной образованности и почти во всех преобладание глупого молодечества, которое теперь я назову чисто порочным».

        Между тем, «молодечество», по словам Ю.М. Лотмана, «для определенного возраста и в определенных пределах» являлось обязательным для «хорошего» поведения офицера.
        «Однако, - продолжает он - в начале XIX века на этом фоне начал выделяться некоторый особый тип разгульного поведения, который уже воспринимался не в качестве нормы армейского досуга, а как вариант вольномыслия… Ценность разгульного поступка состоит в том, чтобы перейти черту, которой еще никто не переходил».
        Помните кутежи Пьера Безухова и Долохова?
        Разгул как протест, как противопоставление бессмысленной муштре и парадам, как стремление снять все ограничения:
        «Приобщение к свободолюбию мыслилось именно как праздник, а в пире и даже оргии виделась реализация идеала вольности».
        В орбиту шалунов влетали даже гражданские; Пушкин, который в последний лицейский год близко сошелся с П.П. Кавериным, тогда еще майором (в его честь взял псевдоним писатель Вениамин Каверин), со всем пылом поэтской души кинулся в разгул – или в вольницу; в послевоенные годы гусарское молодчество распространилось повсеместно. Как мы видим, 17-летний юноша не изобрел особенных, «айдапушкинских» причуд, а перенял общий стиль поведения.
        Павел Вяземский рассказывал, как поэт и его верный приятель Нащокин наперебой вспоминали о чудачествах младости, и как мялся сам Павел, находя подобное поведение неприличным… Император Николай сумел приструнить гражданское буйство верноподданных, в его правление «молодечество» с рук уже не сходило.
Александр, хоть и смотрел сквозь пальцы на «вольнодумцев», однако тоже косился на своих «буйных»; есть версия, что резкую остановку карьеры Волконского вызвали выходки «мсье Сержа», как иронически-фамильярно называл юного генерала царь. Однажды в сердцах он даже перестал здороваться с «Сержем» и его однополчанами; неизменно повышая воюющего князя в чинах, в мирное время Александр порой на него сердился.
        Надо сказать, помимо «гусарства» и нелепых «гражданских» выходок позволял себе князь Сергей и опасное вольномыслие, то и дело встревая в какие-то междоусобицы. Вздумали французы после затяжной войны вздрючить своих проигравшихся  в пух героев, так «мсье Серж» со всем пылом юной души кинулся на выручку бывшим противникам и давай упрашивать родственных дам припасть с челобитной к ногам императора, испрашивая свободу какому-нибудь полковнику Лабедуайеру, на что государь, разгневавшись, велел князюшке «не мешаться в дела страны, ему чуждой, а ежели ему некуда девать силы, обернуться лучше к нашей России».
        Как говорится, комментарии излишни.
        Ну что ж, он и обернулся.

        Многого, многого ждали они от своего императора. Государь стал для них символом вольности; по словам Сергея Волконского:
        «Слова его о намерении распространить и в России вводимый им конституционный порядок управления сильное произвели впечатление в моем сердце…»
        Конфликт интересов - вслед за эпохой просвещения, провозглашающей ценность любой человеческой жизни вне зависимости от касты или происхождения, на Европу обрушились два века потрясений: касты привилегированные желали сохранить status quo и свои доходы, третье же сословие провозглашало собственную значимость.
        Третье сословие рвалось вверх.
        В России крепостное рабство просуществовало дольше, чем в других европейских странах. Не умея управлять, высшее сословие, тем не менее, не желало делиться: отдать средства производства тем, кто управился бы с землей лучше, чем они, для дворянской аристократии было делом немыслимым. При существующей тогда системе распределения на жизнь основного населения оставались крохи; пугачевские бунты – после них о необходимости перемен заговорили представители даже высших кругов, и не только Новиков или Радищев. Однако некогда почти либеральная императрица к концу жизни тщательно закрывала глаза; после французских потрясений для подруги Вольтера и Дидро отечественные борзописцы стали едва ли не предателями.
        «Бунтовщик хуже Пугачева», - о Радищеве.
        Государь Павел I – почти официальный безумец на русском престоле (что очень удобно для оправдания цареубийства) – смотрел шире матушки и принял так называемый «Манифест о трёхдневной работе помещичьих крестьян в пользу помещика и о непринуждении к работе в дни воскресные», - где крестьянам, вкалывающим от четырех до шести дней на барщине, впервые даровался официальный выходной день, а помещикам туманно, но все же предписывалось остальные дни делить пополам между работником и его хозяином. Надо сказать, даже такая скромная мера возымела действие: уже через год после издания указа количество крестьянских восстаний снизилось в десять раз. Однако указ, мало исполняемый, был фактически похоронен еще при жизни государя, его издавшего.
        Сын его о конституционных вольностях задумывался еще в бытность свою великим князем. «Записка о вольных земледельцах», в 1802 году поданная Александру I графом С.П. Румянцевым, послужила основанием для императорского указа «О вольных хлебопашцах», по которому помещикам предоставлялась возможность даровать своим крестьянам личную свободу и землю на оговоренных сторонами условиях – за выкуп. Надо сказать, и этот документ саботировался дворянством, к 1858 году освобожденные по указу крестьяне составляли аж целых 1,3% от общей численности землепашцев по стране.
        В расцвет либеральных реформ либерального на тот момент монарха М.М. Сперанский, отпрыск сельского иерея, занимался «Введением к уложению государственных законов», и основной закон, конституцию, должен был, по Сперанскому, даровать единолично глава государства - как «благодетельное вдохновение верховной власти», - что разительно отличало бы Россию от других стран, где конституции появились вослед революциям. Милейший Карамзин, воспевший в бессмертной «Истории государства российского» прелести кнута, по выражению Пушкина, стал рупором той части аристократии, которая в начале века накинула удавку на шею Павла, а теперь громко протестовала: мол, как это - «дворянство должно будет уступить шаг вперёд плебеям»? Длинный язык поповича довершил начатое, и неосторожный Сперанский вместо триумфального шествия конституции увидел улицы Нижнего Новгорода, а затем Перми. По сравнению с Радищевым, выкинутым в Илимск - места обитания будущих декабристов, - ссылка недалекая, но она самая.
        И наконец, в 1815, уже посленаполеоновском году, подобревший Александр, победитель и самый влиятельный монарх Европы, поручил разработать проект первой в истории страны конституции – теперь Н.Н. Новосильцеву. Пять лет команда, как сейчас бы сказали, работала над «Государственной уставной грамотой»: двухпалатный парламент, без которого монарх не мог издать ни одного закона, неприкосновенность собственности, независимость суда, равенство граждан перед законом, гражданские свободы, федеративное устройство России... Перевод «Уставной грамоты» с французского на нижегородский, т.е. на русский язык осуществил не кто-нибудь, а Петр Вяземский – так тесно там было все завязано. В то же время дана была конституция Польше; крепостное право на польских, новых, по нынешней терминологии, территориях отменили еще в 1807 году. В очень секретном новосильцевском проекте вопрос крепостного права не рассматривался, но в 1818 году так же тайно Александр поручил адмиралу Мордвинову, Аракчееву и Гурьеву с Новосильцевым (весьма разношерстная компания) разработать варианты этого щепетильнейшего вопроса. Тот же Новосильцев в 1821 году предоставил свой проект, за образец взяв Прибалтику, где к 1819 году прошли кардинальные изменения: прибалтийские крестьяне от крепостной зависимости освобождались, а земля отходила помещикам: вы – ваши, а земелька - наша. Так не коммунизм же был на дворе, господа! И на том бы сойтись...
        Не сошлись.
        Как впоследствии его брата напугал домашний бунт, так самого Александра насторожили события в Испании и Италии в начале двадцатых. И он заколебался, отмечая, по своему обыкновению, уклончиво:
        «Я люблю конституционные учреждения и думаю, что каждый добропорядочный гражданин должен любить их, но могут ли они быть утверждены во всех странах без исключения? Не все народы готовы в одинаковой степени для их принятия».
        После Петра I ни один российский монарх не подходил к реформам так близко – руку протяни, - и тем сильнее было разочарование тех, кто понимал, что преобразования неизбежны.
        «По первому взгляду на рабство в России говорю: оно уродливо. Это нарост на теле государства… Хотите ждать, чтоб бородачи топором разрубили этот узел? На вашем веку, может быть, праздник этот сбудется. Рабство – одна революционная стихия, которую имеем в России. Уничтожим его - уничтожим всякие предбудущие замыслы», - говорил в свое время умный человек Петр Андреевич Вяземский.
        Он ошибся только в одном: первые бород не носили, а вторые – бородатые, – пришли, как он и предсказывал, но через девяносто лет. И все эти десятилетия страну трясло.
        «Чем сильнее действовала реакция, тем неудержимее было в умах противодействие», - признавался декабрист А.П. Беляев, через много лет называвший восстание «несчастным происшествием».

        В отношении Александра к своим «буйным» главенствовала двойственность, как, впрочем, во всем его царствовании, он понимал, что перемены нужны, начинал – и сворачивал, заключал союзы – и разрывал их, давал конституцию Польше и вводил военные поселения. Сперанский и Аракчеев – он заигрывал с реформаторами, а затем отступал.
        Революции в России всходят на благодатной почве: во времена нерешительных царей. Властитель слабый и лукавый, Александр взошел на престол на крови своего отца – и не покарал убийц, знал о существовании тайных обществ – но не представлял, что с этим можно поделать. Окровавленный призрак Павла, как дух отца Гамлета, парализовал этого странного государя, такого же странного, как юные генералы, которые вместе с русским народом сделали его самым могущественным монархом Европы, обыграв одного из хитрейших воителей в мировой истории.         Елизавета Алексеевна, вдова Александра, признавалась, что «государя мучило более всего то, что он принужден будет наказывать тех людей, мысли и стремления которых он совершенно разделял в своей молодости».
        Впоследствии Пушкин говорил, что о заговоре кричали на всех площадях; тот же Волконский до конца жизни оставался в убеждении, что странное бездействие Александра было вызвано тем, что он не хотел преследовать «вольнодумцев». На армейском смотре в 1823 году император сказал «мсье Сержу»:
        «Я очень доволен вашей бригадой; Азовский полк;—;из лучших полков моей армии, Днепровский немного отстал, но видны и в нем следы ваших трудов. И, по-моему, - грустно продолжал он, - гораздо для вас выгоднее будет продолжать оные, а не заниматься управлением моей Империи, в чем вы, извините меня, и толку не имеете».
        Но говорить о выгоде с этим человеком, которого брат Александра, самодержец Николай на допросе назовет тупым дураком и с презрением спросит, как мог он, генерал, подчиниться полковнику (Пестелю), было бессмысленно. Этот не от мира сего потомок Рюриковичей запрещал называть себя «сиятельством» и мог, например, уступить свою комнату младшему чину; ему и в беседке у реки было комфортно. Оскорбленный, он сгоряча хотел подать рапорт об отставке, насилу друг Киселев удержал. Он посоветовал написать письмо царю, что Волконский и сделал. Александр пошел к нему объясняться, твоя головушка, сказал он ласково, заносилась прежде туда, куда ей бы не следовало… Бог знает, боялся ли он своих «буйных», памятуя отца, или искренне чувствовал себя виноватым…

        Через много лет Волконский писал, что для дела декабристов счастьем оказались те жесточайшие репрессии, что обрушил на революционеров молодой перепуганный царь. Император Александр, по его мнению, придушил бы заговорщиков кулуарно. Общий ужас и общее сочувствие сделали декабристов героями:
        «Я убежден, что император не дал бы такой гласности, такого развития следствию о тайном обществе. Спасено бы было несколько двигателей, которые, быть может, сгнили бы заживо в Шлиссельбурге, но он почел бы позором для себя выказать, что была попытка против его власти. Гласность, приданная нашему делу и намерениям, возвеличила нас перед современниками и потомством».
        Разочарованные, преданные, они решили обойтись своими силами, ибо дальше так жить было нельзя.