Расставание с прекрасным Глава 1

Задолго до того, как я впервые прочитала роман финской писательницы Розы Ликсом «Купе № 6», несколько книг выдающегося американского автора Джека Керуака, а также документальную книгу Джона Кракауэра «В диких условиях», во мне проснулась острая, непреодолимая тяга к путешествиям. К слову, я, так же, как и Дин Мориарти, герой небезызвестного романа Керуака «В дороге», родилась в поездке, в то время, когда мать с отцом возвращались на поезде из Ленинграда в Москву, и у моей мамы начались преждевременные роды. Никто этого не ожидал – поезд только успел покинуть роскошные окрестности града Петра, когда ее состояние резко ухудшилось, начались сильные схватки, и мой несчастный, до смерти напуганный молодой отец, бежал по вагонам в тщетном поиске акушера или же просто врача, хоть немного разбирающегося в этом щекотливом вопросе. В конце концов, роды сумели принять усталая, раздавленная бедной жизнью и постоянными разъездами проводница, а также юный студент-медик.
Я не знаю, оказало ли какое-то влияние данное обстоятельство на всю мою дальнейшую взрослую жизнь, однако убеждена в том, что оно, в той или иной мере, дало импульс к осуществлению моего будущего призвания, которое я впоследствии стала воспринимать, как некую одержимость. Родители были очень молоды, когда я появилась на свет, что для конца шестидесятых вовсе не было редкостью. Обоим было по двадцать, и они сами не так уж хорошо «знали жизнь», чтобы являться родителями не только номинально, работать изо дня в день, чтобы прокормить себя и новорожденную, недоношенную дочь. Этот нелестный эпитет, казалось, стал моим на долгие-долгие годы. Во всяком случае, я хорошо помню себя в четыре с половиной года, как я бегала по крошечной комнатке, которую тогда снимали родители, бегала практически без ничего, и мать что-то вязала, притаившись в уголке, и спокойно улыбалась глупым детским забавам. С разбегу я врезалась в мамины колени, слегка прикрытые зимней шерстяной юбкой, и она крепко прижала меня к себе, и прошептала: любимая, недоношенная моя доченька. Эти слова слетели с ее языка уверенно и четко, и мне показалось, что она произнесла их вполне сознательно, чтобы ранить меня, задеть, унизить и оскорбить. В тот момент я была раздавлена, как выжатый, давно испорченный лимон, как если бы мать со всей силы ударила меня по лицу за позднее возвращение домой, избила бы на глазах у всех, что само по себе считалось изрядным унижением.
Мать и отец ничего об этом не знали, однако я потом долго беззвучно плакала, лежа ночью без сна в своей кроватке. По какой-то совершенно необъяснимой причине, я вдруг почувствовала себя изгоем. Все дети были нормальными и вполне здоровыми, но я была недоношенная. Слова матери влились в мое сердце, как клеймо в кожу преступника.
Много позже я узнала всю правду от мамы, когда она рассказала мне о тех двух факторах, частично сгубивших мое здоровье и побудивших прийти в этот мир раньше срока, а именно злоупотреблении табаком, алкоголем и молодым возрастом самой роженицы. Первое познание боли, и первое глубокое разочарование в родной матери.
Я не скоро сумела правильно произнести свое имя. Моя мать – Оксана – большая поклонница творчества Булгакова, редкие произведения которого в то время только начали издаваться в журнальных изданиях в Союзе, назвала меня Маргаритой. Отец как будто был лишен права голоса, во всяком случае, он немедленно согласился с решением юной супруги. Я, будучи еще совсем девчонкой, произносила его по слогам – Мар-га-ри-та. Имя мне сразу очень понравилось, оно, должно быть, выделяло меня среди других, оскорбительно обыденных и невзрачных девчоночьих имен.
   По причине юного возраста родителей, я, понятно, не была долгожданным ребенком, скорее случайным и, ко всему прочему, - недоношенным. Однако не приходилось сомневаться в том, что я была очень любимым ребенком. Отец души во мне не чаял, и я еще в раннем детстве запомнила его светлые, немного растрепанные волосы на голове, его колючую рыжеватую щетину, о которую я терлась носом или губами, когда он осмеливался взять меня на руки и поднять над собой вверх. 
 Отец был очень симпатичным мужчиной. Иногда в нашу однокомнатную квартиру приходили какие-то неизвестные мне девушки, и каждая была так же молода, как и моя мать. Я знала, что ни одной из них нельзя было дать больше двадцати пяти. В то время, как мать была на работе, а я, как предполагалось, должна была находиться на попечении отца, он знакомил меня с этими теплыми открытыми девушками, каждая из которых мне очень нравилась. Я помню завитые волосы этих ухоженных московским девиц, и я помню духи «Красная Москва». Пухлые губы были накрашены яркой розовой помадой, что делало этих девушек еще более привлекательными в моих глазах. И еще: я до конца жизни буду помнить счастливую улыбку отца, когда кто-то звонил в дверь, и он решительно открывал, чтобы впустить внутрь молодость, разгул и красоту.
Одна девушка – Таня – нравилась мне больше всех других, получивших от отца приглашение прийти к нам в гости. Она была необыкновенно ласкова и добра ко мне и, несмотря на то что я, в силу возраста, ничего не знала о любви, в моей детской, развитой не по годам головке, порой проскальзывали мысли о том, что я бы хотела видеть ее в роли второй мамы.
Родная мать большую часть осознанного мной детства провела на работе, и я видела ее только на выходных. Она возвращалась домой поздним вечером, страшно утомленная, похожая на побитую собаку, в то время как я уже тихонько дремала, и лишь сквозь детский, безмятежный сон слышала и воспринимала взрослые голоса, - тихий, равнодушный от усталости мамин, и более громкий, азартный, жизнерадостный голос отца.
Именно поэтому Таня в некотором роде заменила мне мать. Отец называл ее всего-навсего преданным другом, но я знала, что между ними установились любовные отношения. В нашей крошечной семье работала одна только мать, в то время как отца неизменно увольняли с каждого места, на которое он устраивался из раза в раз. Он мечтал стать писателем – свободным художником, который кормится плодами своего творчества независимо от государства, отчасти сохраняющего черты тоталитарной эпохи. Мать была обыкновенной труженицей на швейной фабрике, поэтому жили мы более, чем скромно.
Я не понимала тогда, отчего всю вторую половину дня со мной сидит средних лет соседка по этажу, которая дымила сигаретой на балконе, и обращала на меня не больше внимания, чем на бездомную дворнягу, соскучившуюся по человеческим ласке и теплу. И только когда я выбежала на лестничную клетку, у меня из глаз полились слезы, потому что я услышала крик наслаждения – женский – и скрип нашей старой, панцирной кровати, затем торопливые шаги полуобнаженного отца, появляющегося в коридоре, и решительно закрывающего входную дверь перед моим носом. В тот момент я возненавидела отца так же сильно, как когда-то мать, рассказавшую мне о том, что я недоношенная. Я возненавидела Таню, которая, как мне думалось, побудила отца совершить измену. Я не хотела их больше видеть – я страшно скучала по вечно работающей маме.
Мама – я помню ее с единственной, оставшейся после ее смерти цветной фотографии, где она улыбалась, кротко и нежно. Темно-русые волосы слегка кудрявятся, в серо-голубых глазах сквозит озорной огонек. Необыкновенно привлекательная девушка. В детстве я имела неосторожность сравнить в присутствии отца маму и Таню, но он мне категорически запретил это делать. Эти две девушки вовсе не были похожи, однако они, в большей или меньшей степени, составляли смысл моей тогдашней жизни. У Тани были блестящие рыжеватые волосы, которые она всегда красиво укладывала, так что они струились у нее по спине долгой, волнистой стеной. Она была миловидной зеленоглазой студенткой, обучающейся в химическом институте на третьем курсе. Училась она на вечернем, поэтому большая часть дня у нее оставалась свободной.
  Долгое время мне казалось странным то, что безработный отец и студентка Таня сумели сохранить тайную связь без внимания любопытных соседок и, что значительно важнее, без ведома моей матери. Когда кто-либо из соседей интересовался у отца, кто эта девушка, что появляется здесь несколько раз в неделю, то отец неизменно отвечал, что это преподаватель, обучающий меня английскому. Я и сама почти в это поверила, несмотря на то что не знала никакого английского, но знала, видела и слышала другое: крики радости, яркие платья, отец в приспущенных брюках, небритый и пропахший куревом, духи, алая помада, беломор…
 Я не знаю, можно ли назвать мое детство счастливым, во всяком случае, есть ряд причин, согласно которым, я не стала бы торопиться со столь безосновательными выводами. В то время, когда отец отстукивал длинными ухоженными пальцами на нашей пишущей машинке свою нереализованную писательскую карьеру, мы с Таней бродили по Москве, причем «занести» нас могло куда угодно, нередко мы оказывались на другом конце огромного города.
Мне было что-то около восьми лет, поэтому я прекрасно помню, в том числе благодаря сделанным девушкой фотографиям, те московские места и районы, которым мы делали одолжение своим присутствием. Конечно, в силу возраста, я не знала тогда, да и не могла знать, что весь наш великий советский народ живет в эпоху «развитого социализма». Это было время, когда только начали появляться монументальные памятники архитектуры, время, когда с самых отдаленных уголков моей родины, приезжали в столицу люди, чтобы насладиться, воздать должное тем красотам, ко многим из которых я, будучи малолетней глупой девочкой, оставалась равнодушна.
Я помню роскошную, необъятную Красную площадь, по которой мне всегда было страшно идти в моих неизменных черных балетках, и я помню, как Таня все зазывала меня на ВДНХ, то место, которое ей почему-то было особенно по нраву; помню, как я впервые окинула недоверчивым, полным невежества и презрения к чужому труду взглядом, Останкинскую телебашню, и как у меня еще долго после этого кружилась голова; помню эти вечнозеленые московские парки, в том числе и любимый мною Парк Горького; сталинские высотки, шикарные гостиницы, Ленинские горы, которые сейчас именуются Воробьевы горы; Старый Арбат, пыльные залы музеев, моя несравненная, давно забытая Третьяковская галерея, театры, в залах которых я сжималась в своем кресле будто котенок, который жалостливо упрашивает хозяев дать ему миску молока; главный московский зоопарк, поиск достойной одежды в ГУМе, просмотр советских шедевров в кинотеатрах «Октябрь» и «Россия».