Бес в ребро или точка с запятой...

Если бы жизнь Владислава Петровича была обычным текстом, то его  шестидесятитрехлетний возраст был бы жирной, уверенной точкой в его конце. Всё расставлено уже было давно по полочкам. Всё имело своё место: трость у вешалки, очки в футляре на прикроватном столике, таблетки по часам, воспоминания  в многочисленных альбомах с пожелтевшими фотографиями. Даже его тело, некогда сильное и послушное, теперь чётко обозначило свои  границы: вот здесь болит, иногда даже сильно,  здесь только  ноет, а здесь просто тихо существует, напоминая о былой энергии и  функциональности и вызывая сожаление о прошлом...

Он, практически, почти что доживал. Не в плохом даже  каком то  смысле!
Просто доживал, как доживает редкое, ценное вино в запылённой бутылке на самой дальней полке. Пока к нему не пришла Аня...
Анечка...

Она ворвалась, как вихрь, конечно, совсем неожиданный и непредсказуемый...
Не в дверь,  дверь он всегда и всем  открывал неспешно, долго  возясь с цепочкой.

Она ворвалась в его жизнь через окно, точнее, через окно второго этажа, где располагался его кабинет в старом, но ухоженном доме. Владислав Петрович, бывший и известный  когда то  архитектор, сидел, чертил карандашом абсурдный проект фонтана для кошек (просто чтобы руки помнили эти движения), и услышал отчаянное поскрипывание и постанывание за стеклом...

На ветке старой липы, грозящей воткнуть свой толстый сук в самое его  окно, висела, подобно испуганной обезьянке, какая то девушка в зелёном платье. Платье зацепилось за этот сук, и ситуация выглядела особенно комично и опасно одновременно...

— Эйй… здравствуйте! — крикнула она, краснея до пунцового оттенка,  даже сквозь ее  хороший  загар. — Можно… через Вас пролезть дальше?

Так всё и началось с этого нелепого и смешного случая...

Ане было всего  двадцать лет. Она была внучкой его соседки по даче, приехавшей на лето «подышать воздухом и подумать о своем будущем». Будущее ее ближайшее, судя по всему этому, включало в себя лазание по деревьям и проникновение в чужие окна...

— Я кошку Вашу видела, — оправдывалась она, уже стоя в его кабинете на паркете,  замусоренным листьями с ее помятого платья. — Мне показалось, она хочет выйти!

— У меня нет кошки, — сухо заметил Владислав Петрович.

— Ой. Ну тогда… я просто, видимо,  ошиблась. — Она оглядела комнату: строгие книжные шкафы, кульман, макеты зданий, запах старой бумаги и засохшей лаванды. Её взгляд был жадным, как у ребёнка в музее. — Вы кто? Архитектор? Это же так круто!

«Круто»?
Он не слышал это слово, применённое к своей профессии, лет пятьдесят, наверное!
Обычно говорили «почтенный труд» или «Ваше поколение это  строило».
А она так и сказала, очень  «круто»!
И он, к собственному удивлению, не смог сдержать своей довольной лёгкой ухмылки...

Так Аня стала приходить к нему почти каждый день...
Сначала с нелепыми и смешными  предлогами: якобы,  «помочь по дому», «вот принесла пирог от бабушки!» (а пирог то был явно магазинный!), «я только спросить, как пользоваться этим старым фотоаппаратом!».

Владислав Петрович, мастер всяческих  отговариваний и ядовитых шуток, обнаружил, что его колкости в ее адрес  отскакивают от неё, как горох от стенки. Она либо не понимала их, либо искренне смеялась, принимая всё за его добродушный сарказм...

А потом пришла любовь...
Аня объявила о ней не взглядом, не какими то движениями или поступками, а громко и чётко, как какой то политический манифест...

— Владислав Петрович, — громко и решительно, почти торжественно  заявила ему она, помогая ему (вернее, только  мешая!) поливать его герань на террасе. — Я влюбилась в Вас! Очень сильно!

Он даже поперхнулся, закашлялся, и вода из дёрнувшейся лейки брызнула ему на шлёпанцы:

— Анечка, тебе пора к окулисту! И, возможно, к психиатру. Мне же уже шестьдесят три года!

— Я знаю это! Я уже  спросила у бабушки. Это даже лучше!

— Что лучше?!

— То, что Вы… уже законченный! Цельный давно, если точно!
Как книга, которую я хочу всё время  прочитать, но никак ее не найду!
Все пацаны моего возраста,  они,  как черновики, страницы пустые или исписанные разными глупостями. А Вы… Вы уже всё знаете!

Владислав Петрович ошарашенно сел в плетёное кресло. Его колени внезапно подкосились не от старости, а от этого  абсурда:

— Деточка, я знаю, где у меня простата и как она давно уже болит! Я знаю рецепт каши, которая не вредит моему желудку. Я знаю, как чертить разрез так, чтобы здание не сложилось,  как карточный домик. Я не знаю ровным счётом ничего о том, что тебе от меня нужно!

— А мне нужно, чтобы Вы меня научили, всему и как надо в жизни!, — сказала она совсем  просто, и в её глазах сейчас  горел тот самый огонь глупой, безрассудной юности, который он сам уже давно забыл за собой...

И вот он, Владислав Петрович, столп жесткой  рациональности, стал этим объектом ее  безумной, неудобной для него, и  щемяще-нежной любви. Какой то взбалмошной девчонки!
Аня полюбила его так, как она  умела: громко, как то смешно и топорно, и с постоянными ее  катастрофическими промахами...

Она пыталась даже ему готовить. На кухне после её визитов стоял стойкий и густой запах гари и ее же  отчаяния. Омлет был похож на плотный резиновый коврик, суп, наоборот,  на мутную  болотную жижу...

— Я точно следовала рецепту! — оправдывалась она, снимая с плиты чёрную лепёшку, бывшую когда-то блином...

— Аня, в рецепте сказано «добавить щепотку соли», а не засыпать полпачки, как будто ты вызываешь духов Атлантиды на собеседование, — вздыхал Владислав.

— Но я хотела, чтобы было очень  вкусно!

Она с театральным выражением читала ему стихи,  современные, странные какие то, с завывающими надрывами и непонятными метафорами про «вывернутый наизнанку асфальт».
Он слушал, согласно кивал, а потом сам наизусть читал ей Пастернака.
Про «быть знаменитым некрасиво». Она слушала его, раскрыв рот, и всё время спрашивала:

— «А это что,  про Инстаграм?»

Теперь о главном, о сексе... Вернее, о его призраке, тени, и каком то,  комическом как бы,   эскизе на него.
Аня была девственница, она ему прямо так, открыто и откровенно   сама и  сказала,  под самым большим секретом, взяв с него обещание никому не говорить об этом.... Свою невинность она преподносила сейчас,  как очень  редкий дар, который она просто  жаждала вручить именно ему и только ему!
Владислав же смотрел с иронией на своё тело,  на морщинистую кожу, выпирающие рёбра, вялые уже  мышцы,  и видел у себя не некий и известный  инструмент для любви, а давнишний уже памятник уходящей в туманную даль  физиологии...

Их первая,  и долгое время одна  единственная  попытка интимной близости,  была похожа на какой то  нелепый туземно- индийский танец с участием его трости, его же застарелого артроза и множества  панических вопросов его же  к ней...

Они тогда сидели спокойно на диване, смотрели какой то интересный и смешной, старый французский фильм. Аня как бы нечаянно  прижалась к нему. Её рука опустилась ему на колено, потом на бедро. Она просто дрожала, чуть не лязгая зубами...

— Владислав… можно я? — прошептала она совсем тихо.

— Можно что, Анечка? — он сейчас резко  почувствовал себя плохим актёром в еще более плохой пьесе.

— Ну… всё!

Он повернулся к ней. Видел её пересохшие губы, расширенные зрачки, полные какого то священного ужаса и железной решимости одновременно...

— Аня, милая, — сказал он мягче обычного. — Ты представляешь себе механику этого сложного процесса? Учитывая мои… естественные ограничения по здоровью и твоё  отсутствие опыта в этом деле, это будет похоже не на любовную сцену из хорошего  фильма, а на попытку собрать шведскую мебель вообще без всяких инструкций!

— Мы справимся! — заявила она решительно  с пылом первопроходца Арктики. — Я смотрела много  видео об этом!

— Какие видео? — у него сразу же и поплохело и  похолодело где то  внутри.

— Нууу, в интернете… Там… так было  красиво!

Владислав Петрович даже  застонал. Мысленно, конечно...

Он взял её за руку:

— Давай начнём хотя бы с малого. Просто полежим!

Они легли...
В его же  спальне, где пахло лекарствами и старым деревом его кровати и шкафа...
Аня была напряжена,  как перетянутая  гитарная  струна. Каждое его любое малейшее  движение она воспринимала,  как какой то ей  знак свыше. Когда он попытался просто нежно обнять её, она даже  ахнула:

— «Это начало такое?»

Когда он поцеловал её в лоб, она с нетерпением спросила:

— «А что дальше мне делать надо?»

А когда его рука, тяжелая и костлявая, легла ей на талию поверх платья, она даже замерла, затаив полностью дыхание, как будто ожидала  чуда преображения в какую то распрекрасную принцессу для него...

Чуда никакого не случилось...

Случилась резкая судорога в ноге у Владислава. Острая, очень даже  мучительная и совсем неожиданная...
Он скривился и потянулся к одеялу, чтобы встать и размять эту проклятую  мышцу. Аня восприняла этот жест,  как некий его страстный порыв в ее сторону...

— О, дааа! — воскликнула она и попыталась помочь ему, дёрнув прилично сильно за край одеяла. Одеяло зацепилось за его  трость, стоящую у самой кровати. Трость с грохотом упала, задев ночной столик. Баночка с таблетками, стакан воды, книга,  всё это полетело на пол в аккомпанемент его стона от судороги и её испуганного визга...

Они замерли в позе абсурдного натюрморта: он, сидя на краю кровати, корчась от боли и держась за икру; она, стоя на коленях на полу среди рассыпанных таблеток, с лицом, полным ужаса и уже какого то разочарования...

И вот тогда Владислав Петрович засмеялся. Тихим, хриплым, но потом уже  очень  настоящим раскатистым смехом, от которого заслезились глаза. Он смеялся над всей этой нелепостью, над собой, над ней, над упавшей тростью, над таблетками под кроватью.
И Аня, сначала просто от неожиданного его смеха опешив, тоже начала смеяться. Звонко, истерично, с каким то даже пришедшим  облегчением...

— Простите, — всхлипывала она почти плача от смеха, — я всё сама  испортила!

— Что ты испортила, дурочка? — сказал он ей, отдышавшись. — Ты не испортила, ты… все это отлично оформила. Оформила нашу первую близость почти в жанре фарса. Это не так уж и плохо. Фарс, это, оказывается,  жанр очень жизнестойкий!

Он помассировал ногу и помог ей подняться. Боль отступала, уступая место странной, какой то  непривычной лёгкости.

— Знаешь, Анечка, что главное в сексе? — спросил он, глядя, как она тщательно подбирает его  таблетки.

— Что? — она сейчас посмотрела на него с таким обожанием, как на какого то очень важного гуру...

— Умение смеяться. Вовремя. И не над партнёром, а над любой  ситуацией. Всё остальное… всё остальное приложится!
Или не приложится...
Но,  если ты можешь вместе со мной  посмеяться над таким провалом,  это уже что-то!

Этот провал и стал неким прорывом для них и их дальнейших отношений...
С них сразу же слетело напряжение ожидания какого то шедевра в интиме.
Аня перестала пытаться разыгрывать какой то ею давно просмотренный порнофильм и начала… просто учиться...
Но и учиться у него было пока нечему, вернее, не тому, чего она ждала от этого...

Однажды она его тихо  спросила, целуется ли он «по-французски»?
Владислав Петрович даже возмущенно фыркнул:

— Я целуюсь по-советски!
С достоинством, с чувством выполненного  долга и лёгким налётом сегодняшнего дефицита!

И тут он рискнул поцеловать её. Медленно, очень внимательно и осторожно, ощущая вкус её пухленьких и горячих губ, с налётом  фруктового  бальзама  и молодости.
Она немного замерла, потом ответила ему поцелуем так порывисто, что даже стукнула его своими зубами по его зубам..

— Всё, точка, — сказал он, резко  отстраняясь. — Урок первый: губы и зубы  не устрицы, их не нужно вскрывать с такой силой! Терпение адское нужно для этого!

— Но как же тогда страсть? — недоумевала искренне она.

— Страсть,  это когда терпение уже совсем  заканчивается. А пока, давай учись!

Она как то раз,  после этого эксперимента, прислала ему  СМСку:

— «Хочешь меня? Сейчас. Чтобы весь?»

Он это медленно прочитал, еле откашлялся:

— «Всю» себя, Аня! Всю!». Родительный падеж, женский род. И прежде чем «хотеть», выучи падежи! Пригодится в жизни!
Это бесплатный тебе  мой  совет!

Но под этой его коркой старческого сарказма таяло понемногу что-то. Он ловил себя на том, что постоянно  ждёт её стука в дверь. Что его кабинет, бывший как бы каким то  мавзолеем прошлого, теперь пропах её духами,  дешёвыми, сладкими, как прозрачный леденец.
Что её бестолковые рассказы о подругах, о просмотренных сериалах, о страхе перед ЕГЭ стали постоянной частью его дня. Она была,  как диковинная, шумная птица, нечаянно  влетевшая в тихий музей и севшая на плечо мраморной статуе. И эта статуя, к собственному удивлению, начала чувствовать тепло этого нелепого существа в своей душе!

Аня же училась не только этим  падежам. Она училась его языку. Языку молчания. Языку взгляда, которым он смотрел на старую фотографию своей покойной жены. Языку рук, которые могли дрожать, застёгивая пуговицы, но были твёрдыми и точными в черчении. Она поняла, что его «нет» часто значит «да, но я боюсь!». Что его ворчание,  это такая  форма заботы о ней и обо всём...
Что его некая отстранённость, совсем  не холод, а осторожность человека, который больше не может позволить себе больших потерь в жизни...

Ирония судьбы заключалась в том, что  сексу то училась она, а в жизни… в жизни учился уже он сам!
Она научила его пользоваться видеосвязью, чтобы «видеть её, когда её нет с ним рядом».
Он морщился, глядя на своё лицо в камере смартфона, — сетка морщин на экране выглядела,  как карта неизвестной планеты без атмосферы...

— Вы прекрасны, — говорила энергично  она с экрана, и он в ответ  ворчал:
— «Выключи этот фонарь, я похож на какую то мумию в саркофаге при этих  софитах».
Но всё же оставался на связи...

Она притащила ему как то раз странный йогурт с очень «полезными бактериями».
Он прочитал состав и заявил, что эти бактерии выживут только в организме какого-нибудь молодого тинейджера, а его пищеварительный тракт, уже давно  памятник культуры, который не потерпит такого вандализма. Но йогурт этот он всё же  попробовал. И даже сказал ей, что вполне всё «сносно»!

Однажды ночью у него прихватило сердце. Не сильно, но достаточно, чтобы вызвать знакомый, тошнотворный страх. Он лежал, стараясь дышать ровно, и вдруг понял, что ему  некому вообще то  позвонить... Врачу? Тогда ,,Скорая", сирены,набегут  соседи…
Смерть была ему как то и не страшна. Страшно было унижение перед чужими людьми в момент этой  уязвимости. Его рука потянулась не к телефону, а к старому, потёртому альбому...

И тут раздался тихий стук в стекло...
Аня...

Она приходила иногда ночами, когда не могла сама уснуть. Как какой то  котик домой к себе...
Он просто махнул ей рукой, давая знак, что открыто. Она влезла, вся как будто в лунной пыли, и сразу всё поняла...

— Что с Вами? — её лицо даже  исказилось от страха.

— Ничего. Пройдёт всё скоро...

Она больше ничего не спрашивала...
Она легла рядом с ним на кровати, поверх одеяла, и взяла его руку в свою. Её ладонь была горячей, немного влажной от волнения.

— Дышите, — сказала она. — Вдох-выдох! Как Вы меня учили, когда я паниковала перед экзаменом!

— Я учил тебя так дышать, чтобы не упасть в обморок от нашей глупости, а не от моей старости!

— Одно и то же, — парировала быстро она, и он снова усмехнулся сквозь боль. Она лежала с ним, пока боль совсем его не отпустила. Она вообще не говорила никаких глупостей. Не суетилась. Просто была рядом с ним...
И эта её молчаливая, тёплая близость значила для него больше всех её пылких признаний в любви...

Наступила осень...
Аня должна была уже возвращаться в город, поступать в институт. Их последняя неделя висела в воздухе тяжёлым, душистым плодом, который вот-вот упадёт и разобьётся о землю...

Она была сейчас очень решительная:

— Я очень хочу! Прежде чем уехать от тебя. Я хочу всё! По-настоящему, как нужно!

Он смотрел на неё из своего кресла. Видел уже не ребёнка, а молодую женщину, в чьих глазах  еще ее  страх боролся с таким же  упрямством...

— Аня, это будет так некрасиво! Неэстетично. Будет пахнуть лекарствами и моей немощью!

— А мне плевать! — выпалила она. — Я не хочу красивого! Я хочу настоящего ощущения! Только от Вас! Даже если это на пять минут. Даже если это будет смешно. Пожалуйста!

И он сдался под таким напором...

Не потому что так сам захотел, а потому что увидел в её просьбе отчаянную потребность сделать эту любовь какой то реальной, жизненной, а не начитанной и подсмотренной в фильмах,  запечатлеть её не только в словах и взглядах, но и в ее плоти. Как печать какую то...

Они к этому тщательно подготовились...
Абсурдная какая то была  подготовка...
Он отменил приём мочегонного. Выпил таблетку от сердца на всякий случай. Положил трость в непосредственной близости тоже на всякий случай...
Сказал ей, где лежат нитроглицерин и его телефон... Инструктаж был перед их любовью такой тщательный,  как перед полётом в космос!

Было  совсем не смешно. Было ему сейчас даже очень  страшно. Но и как то одновременно  трогательно. Когда она разделась, он еле сдерживал своё дыхание. Её тело было воплощением всего, что он когда сам  потерял: упругая кожа, гладкие изгибы, неуёмная энергия, бьющая ключом. Рядом с ней он чувствовал себя каким то  древним, высохшим деревом, как саксаул.
Но она смотрела на него сейчас не с жалостью, а с каким то  благоговением. Как на редчайшую   реликвию музейную...

Он действовал очень медленно, методично, как какой то инженер. Ласкал её так осторожно, нежно, как позволяли ему его старые пальцы,   но без юношеской силы. Говорил он ей всё шёпотом, объясняя, направляя ее:

—  «Вот так. Не торопись. Чувствуешь? Здесь осторожнее?»
Она согласно кивала, почти что  задыхаясь, её тело отвечало ему с такой готовностью, что это было почти нереально и  невыносимо сладко...
Для него это был не порыв ее и его страсти, а был акт самой высшей внимательности к ее телу. Он слушал её дыхание, каждое ее  движение, каждый вздрагивающий ее мускул. Он дарил ей не свою силу (её у него практически  уже и не было), а своё знание об этом неземном чувстве. Знание о том, что тело,  это такой храм, который нужно изучать с таким благоговением, даже если твои собственные колени скрипят, как несмазанные петли у калитки в старом деревенском доме...

Когда она закричала, не от боли, а от того, что её накрыло космическими  чувствами  с головой, он просто закрыл глаза. Он сейчас  чувствовал совсем никакой не триумф, а глубочайшую, оглушительно  пронзительную нежность. И усталость... Смертельную усталость от этого всего...

Они потом долго лежали. Он почти не мог дышать, сердце колотилось где-то в горле. Но в голове была всё же какая то ясность... Аня тихо плакала, прижавшись лицом к его груди, где его кожа висела складками, а рёбра даже как то видимо  выпирали.

— Это было… это было так…

— Тише, тише, — прошептал он, гладя её волосы. — Не ищи никаких слов. Просто запомни всё это! Спасибо тебе...

Она уехала на следующий день...

Оставила ему на его кульмане маленькую корявую  записку:

— «Вы,  точка с запятой в моей жизни; после Вас у меня всё будет вообще в жизни по-другому и очень хорошо!».

Он держал этот клочок бумаги и смеялся. Смеялся сквозь тугой ком в горле.

«Точка с запятой»!
Не восклицательный знак, не многоточие. Точка с запятой! Знак, который разделяет, но и всегда  продолжает какую то следующую  мысль... Грамотная девочка! Научилась всё же чему то!

Пришла зима...

Владислав Петрович сидит в своём кресле. За окном белая метель. У него на коленях  не альбом, а планшет, который она ему как то  подарила. Он сейчас слышит и получает сообщение. Не СМСку, а какое то  голосовое. Щёлкает на него пальцем, дрожащим уже не только от возраста, а от ожидания чего то...

— Владислав Петрович! — её голос, как всегда, громкий и радостный, заполняет тишину его  кабинета. — Слушайте, Вы даже не поверите! Я сегодня на лекции по истории архитектуры… нам показывали здание оперного театра в городе  N. И я вдруг вижу, что  я знаю этого архитектора! Это ж Ваш бывший учитель! И я подняла руку и рассказала про него всё, что Вы мне тогда рассказывали! Преподаватель просто офигел! А ещё… я встретила одного парня. Он очень похож на Вас. Только молодой и… хотя и  не такой умный. Но он тоже ставит точки с запятой в СМС! Я думаю, это тоже какой то  знак. Я скучаю! Очень. Как Ваша спина? Пейте тот самый чай, я заказала Вам ещё. Целую. Всеми падежами!

Владислав Петрович ставит планшет на стол. Подходит к окну. Спина всё еще его болит. Сердце тоже пошаливает. Но где-то внутри, в самой глубине, где хранятся не только воспоминания, а ощущения, сейчас проявилось  какое то родное  тепло. Тепло от той нелепой, очень  щедрой, такой  обжигающей любви, которая так неожиданно ворвалась к нему через его окно...

Он не стал для неё великой любовью. Он стал для неё той самой  точкой с запятой. После которой началось у нее что-то новое, другое, уже совсем взрослое. А она для него? Кем она для него стала?

Она стала его последней, самой  безумной, очень смешной и самой  прекрасной главой в книге его жизни. Главой, которая совсем  не подводит итог, а оставляет дверь его чуть приоткрытой. Впускает свет к нему. И какой то даже живительный сквознячок...

«Целую. Всеми падежами!», — повторяет он про себя и широко  улыбается. Морщины расходятся лучами от его глаз. Он чувствует себя уже не стариком, которого так нелепо полюбили, а архитектором, который нечаянно построил такой вот  мост. Мост через пропасть времени, непонимания и каких то условностей. Кривой, шаткий, смешной мост!
Но по нему можно спокойно пройти.
И это было самое главное!

Он берёт карандаш и на чистом листе начинает чертить...
Не фонтан для каких то кошек...

А этот мост. Очень странный мост...
С перилами в виде лиан и опорами, похожими на старые, кривые, но невероятно прочные деревья, наподобие саксаула, хотя и  корявого, но всё же еще  живого...