ИИ. Бернхард - 5

Бернхард - 5

Мой текстик:

Приступы гнева и приступы похоти. Иногда могу и солгать, и украсть. И любовь приступами, и смелость. Несешься, как все любители быстрой езды, яростно выключая разум. Мозгляк раздутый, кровью и спермой налитый…

Каким надо быть богом, чтобы не осатанеть на холодном ветру, не превратиться  в кусок мерзлого, вздрагивающего мяса…

«Я оптимист, но  все же хочу сообщить вам про слабость человеческую и  холодный ветер».

Холодный ветер опустошил и заморозил, ослепил и обозлил – как выбрать любовь и смелость, а не похоть и гнев для полноты и теплоты жизни?

Взрослый человек должен быть волевым – но не убей жизнь души, что изначально безвольна… Всё равно расти нужно не за железобетонной стеной, где так легко воображать себя рыцарем с забралом при настрое романтическом или Дон-Кихотом при настрое ироническом…

-----


Пародии ИИ в стиле Бернхарда

1




Приступ гнева и приступ похоти, два приступа, будто в трамвае едешь от гнева к похоти и обратно, а кондуктор — вонючий лжец и вор, которым ты и являешься, мы же все являемся, если хорошенько покопаться в этом налитом кровью и спермой мозгляке

И этот ветер, о котором нам сообщили с таким оптимизмом отчаяния, этот ветер выдувает из нас всё, пока мы не становимся пустой кожей, трепещущей между порывами гнева и приступами похоти

Взрослый волевой человек, который строит стену,  железобетонную стену против ветра, против приступов, против всего.

за этой стеной мы наконец-то можем воображать себя кем угодно — рыцарем, Дон Кихотом, даже богом, каким надо быть богом, спрашиваем мы с пафосом, чтобы не осатанеть

испытывать приступы любви, которую они называют любовью только потому, что боятся слова «похоть», боятся слова «гнев»

...этой своей железобетонной стены, за которой они сидят, совершенно осатаневшие от холода и одиночества, и пишут об этом, пишут без конца, чтобы заглушить вой этого ветра, этого вечного, этого совершенно невыносимого холодного ветра


2




И вот мы снова здесь, на этой промозглой обочине, где холодный ветер, этот вечный холодный ветер, о котором нам ещё наш дегенерат-дед, конченный мозгляк, выживший из ума в своем ледяном доме у подножия Альп, всегда говорил, что это ветер из России, ветер с Востока, несущий с собой лишь гнев и похоть, гнев и похоть, и больше ничего, и вот этот холодный ветер теперь и в нас, пронизывает нас насквозь, превращая в куски мяса, вздрагивающие куски мяса, исполненные гнева и похоти, однако.

И мы говорим: я оптимист, однако. Да, мы говорим это, чтобы не осатанеть окончательно, чтобы не признать, что мы уже осатанели, мы, наследственные лжецы и воры, мы, эти любители быстрой езды с выключенным разумом, мы, эти раздутые мозгляки, налитые кровью и спермой, как говорил наш дядя, тот самый, что повесился в сарае, не выдержав этого холодного ветра и собственной слабости, этой человеческой слабости, о которой все знают и все молчат, однако.

И эта любовь, о которой мы тоже говорим, приступами, и эта смелость, приступами, — это же просто другой приступ, приступ самообмана....

Каким надо быть богом? Да никаким. Никаким богом не надо быть, потому что все боги, о которых нам твердили в этой идиотской школе, в этой ледяной церкви, — они все уже осатанели от этого ветра, они все уже превратились в лед, в ледяные статуи, которые только и делают, что дуют на нас, усиливая этот ветер, этот вечный, невыносимый, австрийский, нет, всемирный холодный ветер, однако.

Выбирать между любовью и гневом? Это смешно.  Это — попытка построить железобетонную стену, за которой можно воображать себя рыцарем, Дон-Кихотом, кем угодно, только не тем, кем мы являемся: безвольными, раздутыми, замороженными мозгляками на краю дороги, по которой все несутся с выключенным разумом, прямо в пропасть, в ледяную пропасть, однако.



3



Это абсолютно невыносимо, думал я, сидя в своём, разумеется, совершенно неотапливаемом, продуваемом всеми ветрами зальцбургском кафе, если это мерзкое помещение с его липкими столиками и вечно кислым запахом старых булочек можно вообще назвать кафе, что, впрочем, совершенно невозможно, как невозможно всё в этой идиотской стране, — это абсолютно невыносимо, думал я, слушая, как очередной такой же выродившийся мозгляк, как и я сам, а может, и хуже, что уже совершенно немыслимо, рассказывает мне о своих приступах, о своих гневах и похотях, называя это почему-то «жизнью души», да, именно так, «жизнью души», — фраза, от которой меня тут же вырвало бы, если бы в моём истощённом желудке было что извергать, кроме желчи и ненависти, ненависти прежде всего к нему, этому болтуну, и к себе, что я его слушаю, и к официантке, что смотрит на нас своим тупым, коровьим взглядом, — и этот тип спрашивает меня, каким надо быть богом, чтобы не осатанеть, спрашивает меня, Томаса Бернхарда, человека, который осатанел уже в утробе своей матери, в этой альпийской помойке, называемой Австрией, которая и есть тот самый холодный ветер, выдувающий из тебя всё, кроме желания врать, красть и изрыгать проклятия, да, именно проклятия, а не литературу, литература — это для идиотов в забралах, для этих донкихотов от критики, которые потом будут тут же, в этом самом кафе, разбирать мои книги своими жирными, покрытыми крошками пальцами, — и он говорит про выбор между любовью и гневом, смехом и похотью, как будто есть из чего выбирать, как будто вся эта кухня из дерьма и сентиментальности, которую они называют человеческой душой, представляет хоть какой-то интерес для взрослого, то есть для окончательно и бесповоротно разочарованного человека, который знает, что расти надо не за стеной, а в гробу, в самом деле, только в гробу и можно наконец вырасти, избавившись от необходимости слушать этот бесконечный, отчаянный, пошлый лепет о полноте и теплоте, лепет, который и есть тот самый холодный ветер, леденящий всё, что еще могло бы шевелиться в этом куске мерзлого, вздрагивающего мяса, которым является каждый из нас, и особенно я, сидящий здесь и пишущий эту абсолютно бессмысленную, никчемную, гротескную пародию на собственную жизнь, что есть, впрочем, единственно возможная форма существования в государстве, созданном для идиотов, управляемом идиотами и посещаемом исключительно идиотами, каковым является и мой собеседник, и официантка, и вы, мой предполагаемый читатель, если вы, конечно, существуете, в чём я, разумеется, страшно сомневаюсь.

--