Путь Ленина

Часть 1.
1.

Витька Малинин  открыл глаза и сразу   зажмурился:  через   неплотно   задернутую занавеску  на окне    глаза слепило солнце. Он еще полежал   с закрытыми глазами, медленно возвращаясь    из сновидения    в реальный мир.  Нужно было подниматься и идти  в школу. Ему приснился сон, будто он где-то оставил свой школьный портфель,  ищет его в незнакомом месте и никак  не может  найти.  Сон был странный и  непонятный, и  он  сразу стал забываться с пробуждением.
 Витька учился в шестом классе. В школу ходил без  большого желания, однако уроки без уважительных причин не пропускал.  Перед тем, как встать  с кровати, он на несколько секунд зажмурил глаза, как бы собираясь  силами преодолеть свою сонливость. Потом сел в кровати и спустил свои босые ноги на пол,  сразу  почувствовал бодрящий  холод   половиц,  и от этого спать ему окончательно расхотелось.
 Мирно тикали  на стене у него над головой часы-ходики  с     картинкой   «Утро в сосновом лесу»  и  с длинной цепочкой, спускавшейся вниз   с    железной гирькой в форме шишки. Раз в сутки бабка заводила часы, поднимая  цепочку с   гирькой вверх до самых часов.
  Баба Вера, как обычно в это время, хлопотала у печки. В избе стоял запах вареной картошки и  распаренной крапивы – еды  для домашней живности – поросенка и кур.   Крапиву бабушка  рвала в начале лета и сушила ее на зиму.
Был апрель месяц, середина весны. По всему чувствовалось скорое наступление теплых дней, лета. Витька подошел к двери,    надел  телогрейку, висевшую на гвозде, сунул босые ноги в валенки с галошами, стоявшие рядом с дверью  и выбежал из избы в туалет, находившийся  метрах в десяти от дома. Был легкий морозец,  и он окончательно взбодрил Витьку.  Умывальник, по случаю зимы висел на кухне. В него  бабушка  наливала по утрам теплую воду, - умываться.   
Витька наскоро  ополоснул лицо, почистил зубы и стал одеваться.
Школа была  за железнодорожной станцией, в двух километрах от деревни. Если идти быстрым шагом, то минут двадцать-двадцать пять. Наскоро позавтракав и залпом выпив чай, он надел пальто и шапку и  выскочил на улицу.
- Галстук! Галстук! – вдогонку  ему крикнула баба Вера, махая рукой,  с зажатым в ней  пионерским галстуком. Витька взял его и на ходу стал завязывать на шее, запихивая  концы под пальто,   держа портфель подмышкой. По деревне уже шли  в школу ребята: по одному и группами по два-три человека. Если в семье были дети разного возраста, ходившие в школу, то старшие шли с младшими. Если  школьник  в семье был один и   еще мал, чтобы идти  самостоятельно в школу, то родители   малыша загодя договаривались с кем-нибудь из старшеклассников проводить его до школы.  Утром  такие малыши выходили за околицу и ждали у дороги  старшеклассников, с кем они должны были  идти в школу. Обратно возвращались одни. Учительница начальных классов всегда провожала своих учеников до железнодорожного переезда, и дальше в деревню они шли  группами по несколько человек.
Витька увидел впереди себя   знакомых ребят и поспешил догнать их.
Уже совсем рассвело, погода была тихая, безветренная, не то, что зимой или поздней осенью, когда темно и дует порывистый промозглый ветер, особенно сильный за деревней, где место    открытое. Уличное освещение  было только в деревне, а  дальше до самой станции фонарей на электрических столбах  не было.
Школа была старая, деревянная, в два этажа. Начальных класса было три – по одному на каждый год. И еще семь, тоже по одному на год, больше учеников   не набиралось.
 Витька  снял пальто и валенки в школьной раздевалке, переобул   сменную обувь, поправил пионерский галстук на шее, ладонью провел по волосам – пригладил торчащие вихры – и пошел в свой класс.

    Первым уроком была зоология. Тамара Васильевна, учительница биологии, объясняла строение ленточных червей - планарий. У доски висел   учебный плакат, на котором они были нарисованы   с большим увеличением, похожие, на коротких и толстых змей.
Водя указкой по рисунку, Тамара Васильевна объясняла их  строение. Учительница  понимала, что тема для школьников   немного скучная и малоинтересная. В таких случаях она всегда старалась рассказать о забавных фактах, чтобы внимание ребят не рассеивалось, чтобы им было интересно слушать. Вот и сейчас на уроке учительница решила рассказать интересные факты из жизни этих организмов.
- Знаете что, ребята, ученые провели такой эксперимент: они стали давать корм планариям строго в определенном месте аквариума и зажигали в это время  около этого места маленькую электрическую  лампочку. Через некоторое время у ленточных червей  выработался условный рефлекс – при включении  лампочки они плыли в ту часть аквариума, где получали корм. Ребята  слушали, но по их лицам  Тамара Васильевна видела, что большого интереса к тому, что она говорит,  у них нет.
Она выдержала небольшую паузу и продолжила:
- Потом особей, у которых выработался   условный рефлекс, скормили тем, у которых такого рефлекса не было. И что же? – Тамара Васильевна сделала удивленное лицо, как будто она сама  до этой минуты не знала, что из этого получилось. – И эти черви стали плыть за кормом при включении  лампочки. Рефлекс передался им с пищей. Понимаете?
По классу прошло оживление, ребятам  сразу было   интересно, и они оживились.
Тамара Васильевна уже подчеркнуто серьезно доверительным тоном продолжила:
- Так было доказано, что приобретенная опытом информация имеет материальный носитель, который может передаваться от одного живого организма к другому. Возможно, в будущем ученые научатся делать препараты, которые будут содержать определенные знания. Съел такую таблетку – и что-то новое узнал.
- И уроков учить не нужно будет, - весело сказал Коля Булавин, - и в школу ходить не придется.
Ребята засмеялись. Скучная тема урока вдруг стала интересной и увлекательной.
- А если  сразу несколько таких таблеток съесть, то, наверное, живот заболит? – Улыбаясь, сказал Петя Губин.
- Живот – не знаю, а голова  может заболеть, - в тон ему ответила учительница. Слишком заманчиво это выглядит,   получать знания, не прилагая для этого никаких усилий. Боюсь, что они, полученные таким способом,  окажутся бесполезными. Мозг быстро превратиться в комнату, которую давно не убирали, и где собрали много разных вещей, и найти нужную среди них  трудно.
- Это почему? – спросил Витя. Идея «умной» таблетки ему понравилась.
Тамара Васильевна ответила серьезно:
- Потому что, кроме знаний, нужен еще и опыт, как этими знаниями распорядиться. Представь себе,   что ты изучил   устройство  автомобиля и знаешь, как им управлять, ты  же в первый раз один не поедешь на нем? Нужна тренировка, иначе в первой же канаве окажешься.  Думаю, что знания тогда ценны, когда на их получение затрачивается труд.
Она хотела еще что-то добавить, но тут прозвенел звонок.

    После уроков Витька возвращался домой со своим другом  Петей Губиным. Говорили они  по дороге о самых разных вещах, да и идти вместе веселее.
- Скоро лед  в затоне   растает, и выходить на него будет нельзя.- Сказал Петя.
 Малинин согласно кивнул.
- Что  в воскресенье делать будем? Может, рыбу попробуем  ловить подо льдом?  Говорят, по последнему льду клев хороший, – сказал Губин. 
Приятели давно собирались  половить рыбу зимой, глядя на городских рыбаков, в большом количестве приезжавших на выходные  дни на реку. Некоторые даже оставались на льду на ночь.  Рыбаки ставили на льду или берегу  палатки, внутри которых – в темноте было видно – горел маленький огонек свечи или примуса.
    Речка, протекающая в километре от их деревни, больше напоминала большой ручей. В одном месте был залив, довольно большой, размером с  небольшой пруд.   Дорога  к нему шла через деревню, и в выходные дни можно было видеть, как    рыбаки  шли  с электрички по деревне на речку или ручей с  бурами в чехлах и  ящиками, перекинутыми через плечо,  в полушубках и валенках, обутых в непромокаемые резиновые бахилы зеленого цвета с галошами.   Такие бахилы назывались «дым-хим», потому что они были из  специального комплекта химической защиты. У рыбаков-зимников они пользовались  популярностью за  прочность,  легкий вес и небольшую цену.
Витька с Петькой несколько раз приходили смотреть, как    они рыбу ловят.  Оказалось, сложного ничего тут не было, -   сделай отверстие во льду, опусти наживку в воду и лови. Если удочка с мормышкой, то ее нужно трясти, имитируя движение  мелкой букашки, которой рыба питается, и ждать,  когда рыба клюнет, то есть схватит наживку на крючке. Для этого на шестик удочки надевалась резиновая трубочка или специальный кивок из гибкой металлической пластинки или пластмассы. Когда рыба хватала приманку, то   кивок резко сгибался.  В этом случае не зевай, знай, вытаскивай зеленоватых окуней и белых плотвичек. А если жерлицу с живцом  поставить, то и щука может попасться.
 Но  сложность была  в том, что   удочек  и   бура у ребят не было, и купить их было негде.   Короткие  удочки  для подледного лова ребята решили смастерить сами.
 В лесу они  нарезали коротких можжевеловых прутиков – они крепкие и упругие,- прикрутили к ним изоляционной лентой проволочные крючки для наматывания лески, привязали мормышки. Мормышки  у ребят имелись. Удочки были готовы, и  можно идти на рыбалку.  В пятницу, когда бабушка обычно после обеда читала газету «Ленинское знамя», Витька, как бы между делом сказал:
- Ба, хотим завтра с Колькой на затон сходить половить рыбу из-подо льда.
Вера Игнатьевна оторвалась от газеты, посмотрела на Витьку и сказала спокойно:
- Не выдумывайте. Лед весенний рыхлый, ненадежный, - провалитесь, не дай Бог.
-  Не провалимся, он еще крепкий. Завтра знаешь, сколько рыбаков приедет?   Самый клев по последнему льду. Ты мне одежду приготовь теплую.
Бабушка погрузилась в чтение газеты, пробормотала:
- Это я не знаю. Как родители, разрешат?
- Разрешат, ба. Я же хожу туда летом купаться.
- Летом там народ, если что.
- И сейчас народ. На льду, знаешь, какие некоторые толстые  мужики сидят и по нескольку человек вместе. И ничего – лед их держит. Меня он  точно выдержит.
- Не знаю,-  повторила бабушка, глядя в газету, - как отец с матерью. Иди пока уроки делай.
- Завтра у нас уроков нет, - радостно ответил Витя, - мы завтра всем классом идем в хранилище картошку перебирать.
     Перебирать картошку  означало отделять хорошую от гнилой,  готовить семенные клубни к посеву, с этого начинались весенние работы. Скоро и у бабушки будет много работы в огороде -  посадить, полить, прополоть. Собрать  урожай, наконец. В начале весны ее охватывало веселое чувство душевного подъема. Природа просыпалась для очередного годового цикла. Не зря же наши   предки отмечали  начало года ранней весной – первого марта.
- Работать внутри хранилища будете?- не то спросила, не то утвердила Вера Игнатьевна, - там холодно, одевайся завтра теплее. Надень  ватник, и  штаны теплые.  Возьми варежки, чтобы руки не замерзли.
- Нам там   выдадут   рукавицы.
- Это хорошо, - согласилась бабушка,  – но варежки возьми все равно.   Когда тебе идти?
- Завтра в девять собираемся у овощехранилища.

      Червей – обычной летней насадки – сейчас не достать, они глубоко в земле. На хлеб окунь клевать не будет. Нужен мотыль, только его сейчас не намоешь, и купить его негде. Ехать за ним в город – дорого. Решили попросить у рыбаков на месте, вроде отказать,   те  не должны. Им ведь совсем немного нужно – десяток червячков всего. Нужна только коробочка, куда мотыля положить. На первый случай подойдет пустой спичечный коробок.
Удочек сделали несколько, на случай обрыва лески или поломки.   Ребята видели, что все рыбаки приезжают с ящиками, где хранят  свой скарб и улов. На них же и сидят возле лунки.
Витька сколотил себе ящик из   толстой фанеры. На крышку  положил   поролон,  и  обернул сверху куском      дермантина,  который приклеил с внутренней стороны крышки. Получилось мягкое сидение.  К боковым стенкам ящика привинтил проволочные колечки, через которые  продел старый ремень, чтобы ящик можно было нести на плече.  Петька  мастерить ничего не стал. Приготовил  сумку.   Если понравится зимой рыбу ловить, тогда можно  и ящиком обзавестись, решил он. Оставалось найти  ледобур, чтобы  было чем сверлить лунки, но взять его было негде. Сначала ребята хотели взять небольшой топор, но потом решили, что рубить  топором лунки  в полуметровом льду неудобно. К тому же от разлетающихся в разные  стороны брызг   одежда быстро намокнет.   Решили   начать ловлю со старых лунок, которые по нескольку десятков сверлят рыбаки, когда ищут подо льдом рыбу. Им все равно столько не нужно.

2
 
    Заседание правления  колхоза «Путь Ленина»  шло уже около часа. Обсуждали  предстоящую посевную кампанию.
- В нынешнее лето нужно будет засадить картошкой двести гектаров. Остальные посевные площади кормовой свеклой, горохом  и кукурузой, - сказал Николай Федорович Чернышев, председатель колхоза. Зерно сейчас выгодней купить, чем выращивать и  потом обмолачивать. Мороки много. Нам оно нужно-то   как добавка к основному корму, совсем немного.
Иван Иванович Козин, главный зоотехник колхоза, согласно кивнул.
- А лучше оставить картошку  и кукурузу. Кукурузу на силос.    Фуражное зерно  для лошадей, а у нас  их и полдюжины не наберется.  Давно   все тракторами пашем.
- На колхозном поле, да, - сказал Чернышев,  -  а колхозникам, как свои огороды весной распахивать? Трактору   там иной раз не развернуться, и заборы частенько наши трактористы задевают, особенно  если выпимши.
Иван Иванович неопределенно покачал головой, дескать,  хозяева сами  выпивку предлагают, хотя хорошо знал, что без бутылки   никто огород пахать не будет. Кто первый, тому, пока тракторист трезвый, вспашет нормально. А как пол литра получил – все. Не удержишь.
- Вот и я о том, -  продолжил председатель, -  пока от лошадей отказываться рано.  И детям   вроде праздника, когда родители  на лошади свой  огород пашут.     Словом, конь колхозу не в тягость, а трактору не конкурент.
Члены правления  ответили одобрительным гулом.
- Начинаем готовить семенной материал, -  Николай Федорович обратился к агроному, картошку в овощехранилище перебрали?
- Начинаем. Силами школьников, - ответил тот.
- А почему школьников? У нас овощеводы почти всю  зиму отдыхали, могли бы, кажется,  и перебрать.
Агроном  Пузанков засопел смущенно.
- Бригада овощеводов – семь человек: пять женщин и два мужика. Женщины в возрасте, пенсионерки, а мужики…, - он сделал щелчок пальцами по своей шее,  -  часто с самого, с утра. Правда, один раз перебирали после Октябрьских праздников.
- А в середине зимы? -  недовольно спросил парторг, - мы субботник устраивали?
- Так мы сначала территорию овощехранилища в порядок приводили, потом сено с полей возили, что с лета осталось, - ответил Пузанков.
- А дальше? – спросил Гуськов и повторил жест главного агронома, щелкнув себя по горлу.
- Ладно, - подвел итог   Чернышев, - с сегодняшнего дня, - он кивнул секретарю Нине, которая записывала протокол собрания правления колхоза, - начинаем подготовку к весеннему севу. Через неделю попрошу доложить, - он обратился к главному инженеру,-  состояние парка  колхозной техники.
Инженер кивнул. Хотел что-то сказать, но Николай Федорович сделал жест рукой, дескать, знаю, что хочешь сказать, потом скажешь, через неделю.
- Картошку будем свою сажать, должно хватить. Овес и ячмень на посадку купим в «Заготзерне». Я уже договорился. Зерно там  фуражное, недорогое. На семена оставлять его  не будем – до весны у нас не долежит – сгниет или крысы съедят, не картошка. Она пока основной посевной материал. За какое время ее  переберете?
- Думаю, дня за три – за четыре. Директор снимет с занятий с шестого по девятый класс. Ну и свои… овощеводы. Если соберем, конечно.
- А почему только по девятый? – спросил парторг Гуськов. – Десятый тоже можно бы. Взрослые ребята. Кому  скоро в армию идти, а  кому – замуж.
- Директор школы  против того, чтобы снимать десятый класс, - ответил Чернышев, -  сказал,  у них   скоро выпускные экзамены. Если  три дня пропустят, потом две недели догонять нужно. И учителя без работы сидеть не должны.
- Вот пусть  с учениками  идут картошку перебирать, -  вставил Павел Егорович, не скрывая усмешки.
Чернышев хотел ему   ответить, но передумал.
- Все, товарищи,- обратился он к членам правления, - решили вопрос. Попрошу остаться парторга, главного инженера и агронома.
- Покурить можно, - хмуро спросил главный инженер Сидорин. Он догадывался, о чем пойдет речь.
- Десять минут, - сказал Чернышев.
Когда все вернулись после перекура, председатель сказал:
- Теперь поговорим конкретно.
Первый, к кому он обратился, был агроном:
- Семен Семенович, сколько в колхозе картофеля на семена?
- Тонн пятнадцать, я думаю, - ответил агроном.
- Значит, десять, - сказал  председатель. – Мало, Семен Семенович, - закладывали на хранение, если мне память не изменяет, двадцать три тонны.
- Часть погнила, -  сказал Пузанков, как о чем-то разумеющемся. Все не сохранишь:  холод, сырость. Часть…
- … овощеводы твои на сторону продали, - продолжил за него Николай Федорович.
- Да нет. Может, кто взял пару-тройку мешков, - ответил Пузанков недовольно.- Ну, взяли люди десяток мешков. Так ведь это капля в море, и понять людей можно – на семьдесят целковых в месяц не разбежишься.
  - Хорошо, - примирительно сказал Николай Федорович, -   но чтоб больше не тащили. Пусть покупают, не разоряться. Гривенник за килограмм – не велика цена. К тому же, свои огороды есть. Когда картошку переберете, скажешь, сколько на посадку на самом деле. Чтобы нам без семян не остаться.
 - Не останемся, - твердо ответил Семен Семенович. – В этом ручаюсь.
Чернышев удовлетворенно кивнул.
- Добро. Вопрос второй, - он повернулся к главному инженеру, - что с техникой?
Главный инженер пожал плечами, дескать, как было, так и есть. Он два года назад приехал в колхоз Путь Ленина после окончания  института по распределению вместе с женой учительницей начальных классов. Они занимали комнату у одинокой  старушки. За это колхоз обеспечивал ее дровами, оплачивал электричество, давал три  мешка картошки и столько же комбикорма. Старушка была довольна. Поначалу молодые начали с энтузиазмом обустраивать  свой деревенский быт. Оба были из города, к жизни в деревне непривычные.  С непривычки  было трудновато: воды принеси, печь истопи, и со временем деревенская жизнь  их стала тяготить. Особенно жену, Екатерину Павловну. Ей было неловко по субботам ходить в колхозную баню, где часто мыться приходилось вместе со своими  ученицами и их родителями. «Удобства»  во дворе, зимой особенно, были непривычны для ее городской натуры. Сидорин, в отличие от супруги,  быстро освоился. Он, хоть и городской, но жил в коммунальной квартире, где на четыре семьи был один туалет и ванная комната.  Иван быстро и  легко сошелся с местными жителями, без обиды откликался на «Ивана» или «Сергеича» и совсем не тяготился этим. Инженером он оказался знающим и быстро снискал уважение среди колхозных механизаторов. К чему он не мог привыкнуть, так это к пьяным на работе. Их к работе не допускал, лишал премии, снимал с машин и переводил на ремонтные работы в гараж. Но они там пили еще больше. На одном из совещаний правления колхоза предложил, чтобы в рабочее время в местном магазине спиртное не продавали. Если случится  острая нужда, крайний случай – продавать только по записке от председателя. Но заведующая  магазином стала возражать – план срываете, а его водка  делает. Ассортимент товаров в магазине не велик: крупы, макароны, консервы, хлеб. Стоят  копейки. Только водка и выручает. Чернышев его поддержал тогда, и заведующей пришлось смириться.  Перестала отпускать водку с десяти до двух. Открыто, по крайней мере. Результатом стало снижение аварийности и всяких поломок. Идею  поддержали   жены механизаторов.    Иван несколько раз ставил вопрос на правлении о состоянии автомобильного   парка колхоза. Когда только начал работать в колхозе, первое, что его поразило – это отношение людей к   технике.
Казалось бы,  машина, на которой работаешь, в которой проводишь часть своей жизни, заслуживает внимания и ухода, бережного отношения. Так, нет! К технике отношение было просто наплевательское. Пока работает – ладно.  К примеру, на различные  посторонние шумы в двигателе, избыточный люфт рулевого колеса, состояние тормозной системы никакого внимания. Главное, чтобы машина или трактор  завелись и поехали. Профилактических и регламентных работ не проводилось. Техосмотр – только на бумаге.  Опасались только инспектора ГАИ на дороге встретить. И то,   если выпил, потому что  так  можно было  остаться без прав или выложить деньги. Это кому как повезет.
В первый год своей работы в колхозе Сидорин наладил работу ремонтного цеха, настоял на закупке необходимого для ремонта оборудования, потребовал  выполнения регламентных работ по обслуживанию техники. Организовал  пост для мойки машин, но шофера машины  мыли редко и неохотно. Зачем мыть, особенно в распутицу? Или трактор, который постоянно работает в поле? Ехать после мойки снова в грязь, это они считали за глупость, но Сидорин продолжал настаивать. Несколько раз его даже  «посылали».
Но, тем не менее, с его приходом положительные сдвиги в работе  стали заметны, и председатель колхоза отметил это и  своим  завгаром был доволен. Такие люди    нужны, и он решил, во что бы то ни стало, оставить парня в колхозе после того, как он отработает положенные три года. Сказал Гуськову,   чтобы  Сидорин подал заявление о приеме в партию,  и Чернышев дал ему   характеристику.
 Николай Федорович  ждал ответа.
- Техника, в основном, к севу готова, - начал говорить Иван, - до поля доедет. Может  даже немного  там поработает. Потом  надо будет ее все равно ремонтировать.
- Что так? – С деланным удивлением спросил Чернышев.
- Условия работы тяжелые, дороги разбитые. Подвеску надо чинить каждую тысячу километров. Машину буксуют часто – а это повышенный износ двигателя, уменьшение его ресурса.  Кроме того, на складе часто нет  нужных запчастей на случай ремонта.
- И что? – Не понял Чернышев. – Всегда так было. Мы дороги не строим, запчасти к технике не делаем. Выкручивались   всегда как-то.
Последние слова он сказал примирительно, дескать, не все в нашей власти.
- Вот именно – выкручивались и продолжаем это делать, - Иван давно хотел сказать, о чем давно думал. – Дороги, хорошо,  мы в один день не сделаем. Это я понимаю. Но почему не закупить воздушных фильтров и менять их чаще? Сами знаете, какая пыль на дорогах  летом стоит, когда по ней машины едут. Фильтры быстро забиваются, перестают задерживать пыль, и она попадает в двигатель. Это приводит к  нарушению его нормальной работы. Что дешевле: копеечный фильтр поменять, или  потом движок  перебирать? И масло нужно чаще менять, максимум через пять тысяч километров пробега  из-за большой нагрузки на двигатель.
- Правильно говоришь, - согласился Чернышев,  - подумаем и об этом. Только говорить мало – нужно действовать. Ты молодой – дерзай, а мы, - он окинул взглядом сидевших членов правления, -  поможем, чем сможем.
Парторг кивнул. Сказал важно:
- И по партийной линии помощь обещаю,  ведь ты  скоро коммунистом будешь.
- Вот! – Одобрительно сказал Николай Федорович.
Нина давно перестала писать протокол собрания, считая его оконченным. Как и все присутствующие, она ждала, когда Чернышев всех. Говорить по душам с главным инженером он может и один.
Николай Федорович понял, что пора закругляться, и кивком головы дал понять, что  можно расходиться. Все встали и потянулись к выходу.
Чернышев сделал знак рукой Сидорину.
- Задержись-ка на минуту, Иван.
Сидорин остался с неохотой, думая, что разговор будет о состоянии техники. Вроде все обсудили, чего еще?
Но он ошибся. Когда все ушли, председатель  сел рядом с инженером.
- Иван, - спросил он у Сидорина, - сколько ты у нас работаешь.
 Тот вопросу удивился, председателю хорошо было известно, что он работает в колхозе третий год.
К этому разговору Николай Федорович готовился давно. Иван ему нравился, такой главный инженер,  и  он нужен колхозу – знающий, строгий и уважительный. Нравилось, что  он до конца гнул свою линию.
Не ожидая ответа от Сидорина, председатель спросил:
- Через год уедешь от нас?
- Да, - честно ответил Иван, - думаю в город вернуться.
- Есть интересная работа в городе? Уже наметил для себя что-нибудь? – С нарочито серьезным видом спросил Чернышев и внимательно посмотрел на Сидорина, ожидая, что тот ответит.
- Пока не знаю, но думаю, без работы не останусь.
- Это точно: безработицы у нас пока нет, - в тон ему ответил Николай Федорович.
Сидорин хотел было продолжить, но Николай Федорович поднял руку, останавливая.
- Главным специалистом большого хозяйства, какой ты сейчас, в городе будешь лет через пятнадцать, не раньше, и то,  если повезет.
- А я и не стремлюсь.
- Плохо, что не стремишься, хотя я думаю, что ты немного лукавишь. – Чернышев понимающе улыбнулся, - плох тот солдат…   Ты людей узнал, люди – тебя. Отзываются о тебе хорошо. Сельские люди, знаешь, не дипломаты, они прямолинейные. Если что не нравится – в глаза скажут. Это ты знай.
Масштаб работы – хозяйство большое, опять же. Результат своей работы  сразу видишь. Это тебе не бумажки разбирать и отчеты строчить не пойми о чем. Здесь люди хлеб растят. Хлеб!
- Зерновых мы почти не сажаем, - вставил Иван неохотно. – Самую малость только, на фураж лошадям.
- А картошка! Картошка – это второй хлеб!
Иван молчал.
- Короче, Иван, ты подумай, - сказал председатель, завершая этот разговор, в душе  понимая, что еще немного и ему удастся уговорить Сидорина остаться работать в колхозе.  – В конце концов, не на Луне живем, до города за несколько часов можно добраться. Жилье в городе есть?
- У родителей жены, - неохотно ответил Иван.
Возвращаться к тестю с тещей ему  не хотелось, но другого варианта у  семьи пока не было. Жили они до этого больше года, сразу после свадьбы,  хоть  и не ругались, но  теснота неприятно на всех давила.
Чернышев  уловил эту тоску в голосе главного инженера и сказал:
- Через год сдаем дом, если надумаешь – лично тебе вручу ключи от «двушки». Так, тебе с женой положена однокомнатная, вас двое. Но ты получишь двухкомнатную квартиру. Это на перспективу.
Николай Федорович встал и протянул Сидорину руку, прощаясь.
Иван Сергеевич пожал ее машинально, но подойдя к двери, резко вернулся назад.
- Николай Федорович, эту штурмовщину нужно заканчивать. У нас не автопарк, а «тришкин кафтан». Чтобы  одну машину отремонтировать, запчасти с других берем. Ремонт тяп-ляп, лишь бы завелась.   Так нельзя.   Постоянный аврал, будто на войне.
Сидорин улыбнулся.
- Война и есть: битва за урожай. Слышал, наверное, это выражение. И, возвращаясь к теме разговора:
- А что мешает нормальной работе? Что кладовщик говорит?
- Нет запчастей, нет расходников.
- Значит, нет. Не родит же он их тебе. Ты главный инженер, добивайся. Поезди в район, покажи себя. Это полезно.
И уже совсем по-доброму:
- Так, Вань, всю жизнь будет.  И ничего тут не поделаешь. Ты два года так работаешь, а я – двадцать два. И ничего, жив. И ты привыкай. В городе этой мороки еще больше, можешь мне поверить.
Чернышев подошел к окну, открыл створку.
- Весна, природа просыпается. Скоро птицы запоют. Люблю весну!
Сидорин удивленно посмотрел на председателя. Всегда сдержанный и на слова скупой, сейчас радовался как ребенок и не скрывал этого. Чернышев заметил его удивление    и сказал обычным  тоном:
- Составь список самого необходимого, свои соображения, как лучше работу      организовать. Я послезавтра в область еду.   Думаю, нам следует поехать вместе. Посмотришь, послушаешь, тебе надо к этому привыкать.
- Еще одно, - попросил Иван.
- Слушаю, - Николай Федорович повернулся к нему, показывая всем видом, что серьезно относится к мнению главного инженера.
- Надо, чтобы на время посевной в сельпо не продавали спиртного. Если всех пьяных снимать с машин, работать будет некому.
Главного инженера раздражало почти поголовное пьянство среди механизаторов и злило собственное бессилие. Колхозники не считали зазорным выпить на работе, особенно в плохую погоду. При этом разделяли «быть пьяным», когда ноги уже не держали и «быть выпимши», когда ощущался только запах.  На последнее состояние начальство смотрело сквозь пальцы. Рабочий человек выпивает, ничего с этим не поделаешь.
- Сухой закон? -  улыбнулся Чернышев. – Достанут! В соседнем районе  купят  и привезут. И завмаг будет против  такой меры: основная выручка от водки. План ей никто не отменит.
- Все равно не дело, когда шофер или тракторист «под градусом» работает. До беды недалеко.
- Ладно, Вань, подумаем, - Николай Федорович уверенно кивнул, - постараемся решить   и эту проблему.

3

    В пятницу ученики, начиная с шестого класса, должны были идти «на картошку». Нужно было перебрать семенной материал, удалить гнилые и испорченные клубни.  Работа знакомая для ребят, выросших в деревне.  Хорошие клубни нужно было разделить на крупные, которые шли  на продажу, -  в  сельпо или в колхозную  столовую. В сельпо продавали по двенадцать копеек за кило. Клубни мелкие шли на посев. Работа ребятам была хорошо знакома – картошку  сажали все колхозники на своих огородах, поэтому какой клубень куда годится, ребятам объяснять было не нужно. Они и все сами знали, не хуже взрослых.
   В девять часов шестой класс собрался около колхозного овощехранилища. Там же собирались ребята и из других классов. Почти все были в ватниках, старых пальто, на ногах  у большинства валенки с галошами, ведь работать  предстояло  на холоде.  Всем выдали большие рукавицы.
Витька поначалу хотел надеть ботинки, но Вера Игнатьевна, бабушка, сказала:
-  В ботинках ноги быстро застынут, в хранилище пол цементный, холодный,  и протянула ему валенки, которые сняла с печки.
 Витька   надел их и сразу почувствовал приятное тепло в ногах. Права бабушка, в них  ему будет гораздо теплее.
-  Шапку не снимай, там сквозняки.  И галоши надень, там сыро. А то простынешь и заболеешь.
- Не заболею, - ответил Витька.
Бабушка знала, что внук, как и многие ребята, любит ходить на улице без шапки, и часто  ему за это выговаривала.

    Овощехранилище было большое сооружение из бетонных блоков, температура  зимой не опускалась там ниже  четырех градусов. Картошка хранилась в буртах – высоких  кучах, высотой несколько метров, напоминавших курганы. В центре каждого такого кургана находился желоб из сбитых четырех досок с  отверстиями, для вентиляции. Таких куч было две вдоль одной стены, противоположная стена   была свободная.
- Картошку хорошую и крупную  кладите сюда, - заведующая хранилищем  указала место у свободной стены, мелкую рядом отдельно. Гнилую картошку     вывозите  в тачках на улицу. - Она указала рукой на  деревянные тачки у входа.
Ребята быстро разобрались  на группы, и работа началась. Вначале показалось, что картошки много, и работы в хранилище на несколько дней, однако через два часа  половина картошки была перебрана.
Витьке досталось возить на улицу гнилую картошку.
 За работой время пролетело незаметно. Ближе к обеду Тамара Васильевна сказала, что на сегодня хватит. Картофельные бурты стали совсем маленькими. Еще пара часов и вся работа будет сделана.
- Тамара Васильевна, давайте еще поработаем, всю картошку сегодня переберем, а завтра будем отдыхать, - загалдели ребята. Идея устроить себе лишний выходной день в субботу всем ребятам понравилась, и они стали просить учительницу  разрешить  им сделать всю работу сегодня. Тамара Васильевна была не против этого, пусть  отдохнут ребятишки. И она сказала:
- Хорошо. Сделаем всю работу сегодня. А завтра – отдыхайте, но не слишком, - добавила она с улыбкой. Повторите домашнее задание.
Витька с Петькой, как и остальные ребята, довольные, закивали головами, конечно, будем  уроками заниматься.
Когда  вся       работа    была закончена, и ребята стали расходиться по домам.  - Завтра часов в девять встретимся за деревней  на дороге к затону,    - сказал Витя, обращаясь к Петьке.
 Тот кивнул.
-  Вы куда собрались? – Спросила ребят Оля  Сметанина, которая  шла домой рядом  с ними.
  - Завтра на затон пойдем рыбачить.
- Так там лед. Как ловить   рыбу-то будете?
- Пробьем прорубь и будем ловить. Как городские рыбаки делают. – Сказал   Петька.
- Как  интересно! А мне с вами можно? Я вам мешать не буду, только посмотрю.
Ребята замялись. Брать девчонку с собой  в  их  планы не входило. С другой стороны, чем она может помешать им? Вместе даже веселей. 
- Выходи завтра из дома в девять часов, жди нас на дороге, -  сказал Витька, - у тебя термос есть?
- Есть. Китайский двухлитровый.
- Налей чаю сладкого, чтоб на холоде было чем согреться и  не  мерзнуть. И сама одевайся  теплее.
Оля довольная кивнула. Ребята расстались,   каждый пошел к своему дому.

  С работы пришли отец и мать Витьки. Бабушка стала  хлопотать на кухне, разогревать еду. Отец включил телевизор.
Телевизор работал неважно:  иногда за помехами ничего нельзя было разобрать.  Так было и сегодня.
Сергей Иванович покрутил переключатель программ и, не найдя изображения, выключил телевизор. Он взял газету «Ленинское знамя», которая лежала под телевизором с программой передач на неделю, и стал читать.      
После ужина бабушка убрала посуду, протерла стол. Теперь Витька мог делать за ним уроки, потому что своего письменного стола у него не было. Учебники и тетради хранились   в буфете, где для них было выделено отдельное  место.
Витька сел за уроки.   Взрослые, чтобы не мешать ему,  ушли в другую комнату. Завтрашний день был свободный, но чтобы  в воскресенье уроки не делать,   он решил их приготовить сегодня, чтобы  два дня впереди были совсем свободными. Он достал  учебники и разложил тетради. Уроков на дом  было задано   немного, и Витька меньше чем за  час все сделал.
    Назавтра день выдался теплым и солнечным.   На открытых солнцу местах обозначились темные прогалины. С самого раннего утра слышалось веселое   пение синиц. В саду на  ветке яблони на веревочке Вера Игнатьевна вешала небольшой кусочек сала, и синички с удовольствием слетались на это угощение. Прилетали несколько птичек,  рассаживались на ближайших к салу ветках и по очереди  подлетали к нему, клевали и снова садились на ветки деревьев.
Малинин встал рано, быстро оделся. Бабушка как обычно уже хлопотала у печки.
- Ты чего так рано вскочил? – Спросила бабушка, - уроков сегодня, вроде, нет у вас.
Витька промолчал в ответ. Не хотелось говорить лишний раз, что идет на зимнюю рыбалку. Еще, чего доброго, не пустит. Накануне спросил отца, то ответил:
- Смотри там, осторожней.
 Наскоро поев и выпив чай, он стал одеваться.
Баба Вера, видя, как основательно тепло внук одевается, удивилась.
- Куда ты так напехтерился-то?  Вона, солнышко как припекает, а ты два свитера одеваешь. Упреешь, а после простудишься и заболеешь.
- Ба, а где валенки с галошами? – спросил Витька
- В мороз тебя не заставишь валенки одеть, а сейчас весна, а ты – валенки!- Вера Игнатьевна покачала головой, недоумевая. – Валенки на печке, галоши на веранде, где всегда.
И она снова покачала головой недоверчиво.
Витька быстро собрался, взял заранее собранный фанерный ящик с удочками и вышел на улицу.
Рассвело.   Снег был  серый, рыхлый, крупками, лежал местами, обнажилась земля, покрытая прошлогодней  травой  и грязными, подернутыми  тонким ледком, лужами.
На дороге, ведущей к заливу,   на окраине деревни Витьку поджидали Петька   и    Оля. В руках Оли была сумка, из которой торчал  термос.
 Дорога  шла через лес. Он встретил ребят разноголосыми птичьим пением. На небольших прогалинах между деревьями деловито прохаживались и высматривали себе корм  главные вестники весны –  скворцы.
На льду затона сидели несколько рыбаков. Один из них был хорошо знаком ребятам. Это был местный житель Иван Денисович Жорин, старичок  восьмидесяти лет. Его часто видели то с длинными удочками летом, то с большим ящиком  с широким ремнем на плече  зимой. Жорин был страстный рыбак. Жил в деревне один. Дети  у него  выросли и давно жили в городе, изредка приезжали проведать  отца. Жена   умерла десять лет назад. Рыбалка для него была  и  делом, и досугом.
Ребята  подошли к берегу, выбирая место, где можно выйти на лед, потому что уже кое-где образовались небольшие закраины с широкими полосами воды у берега, а лед в этом месте был рыхлый и непрочный. Ступать здесь было небезопасно – можно было  провалиться в воду.
Ребята прошли вдоль берега, пока  увидели место, где выход на лед был безопасный. Об этом говорили многочисленные следы   рыбаков и тонкие жерди, положенные на лед. Ребята подошли к Ивану Денисовичу, который сидел недалеко от берега. Он держал в руках удочку, которой слегка потряхивал и, при этом, медленно поднимал вверх. Ребята стали наблюдать за ним, как он ловит. Иван Денисович заметил ребят и жестом руки показал, что они могут подойти к нему ближе, не прерывая при этом,  колебаний удочки. Движения его  руки  были плавными, он словно дирижировал над своей лункой. Иногда такие колебания сменялись резким движением руки вверх. Тогда он быстро клал удочку на лед и  осторожно вытягивал тонкую леску из лунки, на конце которой извивалась     плотва или окунь. Около Жорина на льду лежали несколько окуней и   плотвиц.
- Здравствуйте, - за всех сказал Витька. – Дядя Иван, мы посмотрим, как вы ловите?
- Смотрите, учитесь, - ответил Жорин. - Рыбалка – дело хорошее и для природы безвредное. Хитрого тут ничего нет.
Старик Жорин был  благодушен и на разговор настроен. Он посмотрел на мальчиков, потом его взгляд задержался на Оле. От этого она немного смутилась.
- Чья будешь? – спросил он у нее.
- Сметанина.
- А, знаю, - сказал Иван Денисович, - мать у тебя на ферме работает. Дояркой. - Тоже рыбку половить пришла?
 - Нет,- весело ответила Оля, - я только посмотреть. С ребятами за компанию.
 Старик Жорин обратился к ребятам:
 - Чем рыбку ловить, есть?
- Да, -  ответил Губин. У нас   удочки есть, только бура нет, а лед толстый, и пробить нечем. Можно мы из ваших лунок пока половим? – и он показал на несколько лунок вокруг старика.
- Ловите, не жалко, только по свежим лункам клев лучше. Рыбу подо льдом искать надо. – И добавил:
- Мне бур пока не нужен, можете взять, -   он указал рукой на лежащий  в метре от него черный с облупленной краской старый  ледобур, - бурить лунки  знаете как?
- Чего там, - ответил Петька, держи одной рукой, а другой крути.
- Ну-ну, - пряча улыбку, сказал Жорин.
Он поднял удочку немного выше, и двумя пальцами провел по леске, удаляя с нее небольшую наледь. Потом опустил вниз, пока гибкий  кивок на кончике не поднялся.  Это значит, мормышка легла на дно. Потом, быстро-быстро потряхивая, стал ее поднимать. Кивок чуть согнулся, но  его кончик был почти неподвижен. Вдруг он резко распрямился и даже немного приподнялся вверх.  Жорин резким    движением   поднял конец удочки, подсекая рыбу.
- Плотва, - сказал он уверенно, -  так плотва клюет.
Он бросил удочку на лед и, взяв в руки леску, стал быстро ее вытягивать из лунки. Временами он   переставал ее вытаскивать, и даже немного  стравливал.
- Граммов за триста потянет, - удовлетворенно отметил он.   Из лунки показалась рыбья голова, и     крупная плотва   оказалась на льду.
- Ух, ты! – восхищенно сказал Петька, - здоровая!
 - Ничего рыбка, -  спокойно сказал старик Жорин, насаживая на крючок свежего мотыля.
Губин взял бур и собрался уже  идти сверлить лунку, но вспомнив, что у ребят нет наживки, остановился нерешительно.
- Дядя Иван, а вы нам мотыля не дадите? Совсем немного, несколько червячков.
Иван Денисович достал из внутреннего  кармана телогрейки плоскую коробочку из пенопласта, сдвинул с нее текстолитовую крышку. В коробочке  была свернутая влажная тряпочка. Он развернул ее, внутри была   кучка мотыля. Жорин взял щепотку, в которой было около  десяти-пятнадцати красных личинок,  и протянул Петьке.
- Есть, куда положить-то? – Спросил он.
Губин достал из кармана пустой спичечный коробок и подставил Жорину.
- Спасибо, дядя Ваня, - поблагодарил его  Петька.
- Мотыль, он влагу любит, - сказал Жорин, - в твоей коробке он быстро высохнет. В следующий раз   коробочку   пластмассовую приспособь или баночку. Мотыля храни во влажной тряпочке.
- А где вы мотыля берете? – спросил Витька.
- А вот, - Иван Денисович показал на небольшую заводь недалеко от них. Там мелко и течения нет,  и дно там илистое. Там мотыля беру.
- Это, как? – Не понял Малинин.
- Обычное дело: сверлю лунку – там глубина небольшая, меньше метра, - банкой железной на палке, как ковшиком, черпаю ил со дна. Рядом делаю   буром приямок во льду, -  сверлю лед, но  не до воды,  а чтоб только углубление было. Туда вываливаю ил со дна, соединяю с лункой, которую просверлил, и приямок заполняется водой. Перемешиваю ил с водой и собираю всплывшего на поверхность воды мотыля.  Палка с банкой у меня  под кустом лежит, - он указал рукой в сторону берега, где  были заросли краснотала, -  так что можете пользоваться. И он улыбнулся, обнажив свои крупные редкие и желтые от табака,   зубы.
Потом достал из бокового кармана пачку «Примы» и закурил.
Ребята взяли бур, и пошли выбирать место для ловли. Места им были знакомы, летом они часто  рыбачили здесь. Иногда крупные окуни и караси попадались.
Губин пробурил лунку, старой шумовкой, предусмотрительно взятой из дома, очистил ее от шуги, насадил на крючок  мормышки мотыля, опустил мормышку до самого дна и стал  потряхивать удочкой, как это делал старик Жорин. Конечно, получалось не так артистично, как у Ивана Денисовича, но что-то похожее.  Малинин и Сметанина стояли рядом и смотрели.
Петька сидел на корточках, тряс удочку, поднимая ее немного вверх и опуская вниз, но поклевок не было.
- Иди еще  пробури, - сказал Губин Малинину, - рыбу надо искать.
Витька взял  бур, отошел на несколько метров от сидящего Петьки, и начал было вращать бур, но Петька сказал:
- Дальше отойди! Ты рыбу мне распугаешь!
Малинин отошел еще метров на десять и пробурил лунку. Он размотал леску на удочке, надел на кончик ее ниппельную резинку – сторожок, чтобы видеть поклевку, - насадил на мормышку мотыля,   и опустил мормышку в лунку. При первой же проводке резиновая трубочка резко опустилась вниз. Малинин  коротко и резко  дернул удочкой вверх    и почувствовал на конце лески тяжесть. Через некоторое время на льду запрыгал окушок средних размеров.  Мотыль еще держался на крючке, и мормышка снова опустилась на дно. Через несколько секунд  случилась еще поклевка, и на льду  лежал второй окунь.
Петька, видя, что Малинин  нашел удачное место, захотел пристроиться рядом, но не решался, ведь несколько минут назад он заставил Витьку отойти от него подальше. Но тот сам его позвал:
- Иди  сюда, Петька, здесь клюет хорошо!
Петька быстро пробурил лунку в паре метров от Малинина, и у него сразу начались поклевки.
Время пролетело быстро, начало смеркаться,  и пора было собираться домой. Да и клев прекратился. К ребятам подошел Жорин.
- Ну, как у вас? – Спросил он.
- Два десятка окуньков и пара плотвичек, - за всех ответил Губин.
- Берите моих, у меня полсотни, и он указал на  небольшой мешок, сшитый из оранжевой медицинской клеенки. У меня еще с прошлой рыбалки остались.
- Спасибо, дядя Ваня, - поблагодарили ребята. Они сложили улов в свой целлофановый пакет. Петька прикинул на руке.
- Килограмма три будет, не меньше! Каждому по килограмму.
Через полчаса Витька довольный пришел домой, отдал бабе Вере свой улов, и она   пошла на кухню, чистить  пойманную Витькой  рыбу.
- Завтра из окуней твоих суп сварю. Из свежей рыбки, он вкусный!
  В  следующее воскресенье они снова  ходили с Петькой ловить рыбу на затон, но такого клева, как первый раз не было.
 А еще через неделю    лед  на реке  стал рыхлым и непрочным, и выходить на него стало небезопасно.
     В один из дней Вера Игнатьевна достала  коробку из-под обуви из шкафа, в которой она  хранила   семена, и стала разбирать их: что осталось с прошлого года и годилось на посев,  и  что нужно подкупить. Семена она покупала в ближайшем к деревне районном центре Махино, где был колхозный рынок, и там  была     палатка, где продавали семена.       Она собралась ехать туда  в ближайшую субботу.
- Ба, и я с тобой, - стал проситься Витька.
- А, школа? – с напускной строгостью спросила бабушка.
В глубине души, конечно, она хотела, чтобы внук  поехал вместе с ней. Вдвоем веселей, и сумки с  покупками он  поможет ей донести. Она же не за одними семенами поедет.
- Мы почти весь материал прошли. Скоро занятия закончатся, скоро лето, каникулы.- Сказал он, хотя до конца занятий было два месяца.
- Апрель только еще, - с сомнением покачала головой баба Вера.
- Да, ладно тебе, ба. Один денек-то можно пропустить, - Витька хитро  прищурился.
- Ладно, поедем. Может, чего домой купить нужно будет. Поможешь донести.
Вечером после ужина, как бы между делом, Вера Игнатьевна сказала Надежде:
- Завтра хочу в Махино съездить за семенами. Может еще чего домой купить нужно?
- Посмотри чего к Пасхе, может колбаса будет. Если сухая, возьми целую, сосиски, десятка три, если попадутся, масло можно, сливочное. Особенно, если в пачках. Много не бери, нести тяжело. Специально не ищи, может к празднику в наш магазин завезут.
- Со мной Витька поедет, поможет.
- В школу, стало быть, не пойдешь, - Сергей Иванович посмотрел на сына.
Витька, сидевший за столом, кивнул по-взрослому, как о чем-то уже решенным.
- Ладно, пусть едет, - согласился отец.
    Ехать до Махино было недолго – полчаса на автобусе. Он, правда, ходил четыре раза в день. Еще добраться можно    на попутной машине. Но ее еще нужно поймать.  Или пешком, но это  часа три в один конец.
    Махино было небольшим районным центром, куда  жители окрестных деревень ездили по разным надобностям, в основном, за покупками, чего нельзя было купить в местном сельпо.
    Центральная улица городка  носила имя Ленина и  была  застроена несколькими панельными пятиэтажными домами, на соседних улицах дома, в основном,  были    деревянные, с печными трубами, сараями, палисадниками, с расхаживающими  в них, а иногда и за забором на улице, курами.
В центре был автовокзал, и рядом    колхозный рынок. Сразу за  воротами рынка был магазин «Рыболов-спортсмен», где продавались разные принадлежности для рыбной ловли. Внутри него  всегда  было много народа. Перед магазином тоже толпился народ, шла бойкая торговля с рук  разными рыбацкими  самоделками, опарышем,   мотылем, червями. Зимой  продавали мелкую живую рыбешку – живца.
На  этот раз толпы   перед магазином не было, он был закрыт.  На двери висело объявление: учет. Витька расстроился, он рассчитывал купить леску и пополнить запас крючков на лето.
- Закрыто, - сказал он грустно, показывая на закрытую  дверь с объявлением, - когда еще мы снова поедем?
- Да мы только приехали, - недовольно ответила баба Вера.
- Видишь, магазин-то закрыт! – сказал Витька.
- Вижу, и что с того?
- Крючки надо купить и леску! И просто посмотреть хотел, что там продается. Ты мне сама удочку обещала подарить на день рождения, бамбуковую, трехколенную.
Бамбуковая удочка, состоящая из двух, а лучше из трех колен – так длиннее, - была пределом мечтаний для деревенских мальчишек. Такие удочки были у дачников, которые   снимали на лето у местных жителей  часть дома.  Получить от работы участок земли для дачи было трудно, а купить - дорого,   поэтому дачи были далеко не у всех.  И горожане, особенно если в семье были дети,  на лето снимали комнату в деревне, лучше  с верандой и отдельным входом. Считалось, что детей из города непременно нужно вывозить на лето  за город, на свежий воздух, где они наберутся свежих сил и килограммов для предстоящей зимы. Это было удобно и необременительно как для местных /летом  домой только спать приходили/, так и для городских, которые за сто-сто пятьдесят рублей имели возможность жить на даче все три летних  месяца.   Часто  снимали дачу у одних и тех же хозяев по многу лет, и были друг другу почти как родственники. Городские и деревенские ребята быстро сходились друг с другом, и такая дружба  часто сохранялась на долгие годы. Случалось,    возникала любовь, и создавались семьи.
- Удочку сам  себе срежешь, в лесу, -  между тем продолжала баба Вера, - в лесу их сколько хочешь.
- Пять метров? И как с ней ходить? Бамбуковая складная!
- Сделай складную удочку. Эка невидаль!
- Трубки нужны, чтобы одна в другую вставлялась.
Бабушка, занятая своими мыслями по хозяйству, ничего не ответила, считая разговор оконченным. Малинин стал соображать, как ему сделать длинную складную удочку.  С покупной бамбуковой, видимо, придется обождать.
А ведь можно и самому сделать складное удилище! Из орешника, которого много в лесу. Выбрать длинные ровные деревца, разрезать на части и соединить трубками.   Только нужно  такие трубки   подыскать, чтобы их можно было вставлять друг в друга.    Нужно походить по территории колхозного гаража и поискать, там много чего валяется. Настроение у него сразу улучшилось. Вот только, как  с крючками быть, самому  их не сделать. Отец говорил, что  когда он    пацаном был, они из швейных иголок крючки мастерили.  Только сейчас так не получится, грубая работа выйдет, не будет рыба на такой крючок клевать.
- Может, приедем через неделю, а, баб? Леску купить и крючки.
- У тебя были крючки. Мы прошлой зимой покупали.
- Израсходовал за лето. Много зацепов было, обрывов лески.
- Израсходовал, - передразнила  баба Вера, - убирать надо было на место. Разбрасываешь везде, а я за тобой убирай. Пачка крючков  должна где-то быть. Приедем, я посмотрю. Я ее, по-моему, под потолок на веранде положила, на притолоку. Ты на столе оставил. Хотела отругать тебя тогда, чтоб на столе  не оставлял. Они мелкие, да вострые, не ровен час,   проглотит  кто, беды наделают. Хотела отругать тебя, - повторила она, - но забыла. За место лески можно нитку взять. Суровую, у меня есть,  она крепкая, ее рукой не порвешь.
- Леска тонкая, ее в воде не видно, не то, что нитка твоя.
- А чего рыбе смотреть-то на нее – все равно не увидит. Вода в пруду мутная, особенно, по весне. Потом, может,   когда приедем, - в конце  обнадежила она внука. 

 В понедельник после школы Витька с Петькой отправились в лес за удилищами.
Лес встретил ребят переливчатыми звуками птичьих голосов. Особенно в этом птичьем хоре выделялось звонкое пение зябликов.  Они встречали весну, пели радостный гимн пробуждающейся после зимнего сна  природе.
Ребята дошли до неглубокого лесного оврага, по обеим сторонам которого росли мощные кусты орешника.    Срезали несколько  подходящих  ветвей.
- Осенью надо было, сейчас сок движется, долго сохнуть будут, - сказал Губин.
- Ничего, - ответил Витька. Они тонкие, быстро высохнут. Мы их в один пучок свяжем вместе  и на чердаке повесим. Через пару недель высохнут. Тогда от коры очистим, а сейчас – рано, изогнутся.
 - Груз снизу  привязать, полкирпича, например, - предложил Губин, - тогда они прямыми высохнут.
- Можно и так, - согласился с ним Малинин.- К началу мая высохнут, тогда и пойдем карася ловить. Он после зимы голодный, прожорливый. На червя хорошо берет.
3.
    В колхозе Путь Ленина началась посевная, как  любили писать в газетах, «битва за будущий урожай». Из района каждый день приходили телефонограммы с требованием: ускорить, обеспечить, дать сводку, сколько техники вышло в поле, сколько не вышло и по каким причинам.
Николай Федорович почти ежедневно  ездил в район на разные совещания, планерки. Голова у него от этого шла кругом.
Хорошо еще, что в этом году с техникой проблем поубавилось – почти вся на ходу: и машины, и трактора. И это   заслуга главного инженера Сидорина. Николай Федорович все больше утверждался во мнении, что именно такой  инженер колхозу нужен, и он твердо решил оставить его работать  в колхозе, во что бы то ни стало. Дело было за малым – уговорить. Он помнил недавний свой разговор с ним. Парень неглупый – понимает, что перспектив для роста у него в колхозе больше, чем в городе. Теперь нужно с другого бока к нему подойти – через жену. Ее нужно уговорить остаться. Она учительница, в колхозе школа будет  новая, детишки деревенские не хуже городских и не глупее их будут. И жилье  колхоз ей с мужем предоставит. Поговорю с директором школы, подумал Чернышев, пусть со своей  стороны на нее надавит.
    В деревне жизнь, по сравнению с городом,  труднее.  Это еще   классики марксизма-ленинизма  признавали.   Учили, что сравняется город с деревней   при коммунизме, но  ведь до него дожить  еще надо.  Судя по всему, долго ждать придется. А если рассудить, то    в  чем их ровнять?   И нужно ли это делать?    В городе   жилье теплое, работа  с девяти до шести. Школа, поликлиника – все рядом.  Зато  в деревне  простор, свой дом, свое хозяйство, своя земля. Свой овощ  на огороде. С магазинным, битым и  мятым не сравнишь. И вкус у   него другой.  И не нужно их ровнять, а  вот условия жизни на селе  надо  улучшать, это правда.  И делать нужно это сейчас, а не ждать, когда коммунизм наступит и сам все выровняет. 
Чернышев однажды зашел в райцентре в магазин. Молока нет – сегодня не завоз, хлеба нет – разобрали. На витрине консервы, рыба перемороженная, лохматая  серая капуста и картошка с гнилью, да селедка в бочке. Что же, со всем этим наступление коммунизма ждать? Может пока газ к домам колхозников провести?  Какое бы облегчение людям вышло! Дрова не нужно заготавливать на зиму, печь два раза в день топить. Сколько леса  можно сохранить.   Однажды он заикнулся об этом в горкоме партии, так на него со всех сторон зашикали, для этого какие деньги нужны! А он сказал, дайте ссуду людям. Лет на пятнадцать. Можно кредит с процентами. Проценты колхоз бы на себя взял. А то газ  в Европу  гоним, а нет, чтобы своим сначала. Зазываем на село  разными  призывами и комсомольскими путевками, а молодежь местная норовит в город уехать.  Может, прежде чем в деревню людей зазывать, сначала надо такие условия создавать, чтобы они  из нее  не уезжали?
В сельской местности все для этого есть:  и условия для жизни, и работа. А природа кругом, какая красивая! А воздух!
Ладно, председатель отогнал эти несвоевременные мысли, которые лезли в голову. 
Чернышев  вышел из конторы, сел в свой уазик и поехал в гараж. Там нашел Ивана Сидорина. Тот стоял с шофером около грузовика с открытым капотом и   что-то тому говорил, указывая на двигатель.
- Я тебе неделю назад говорил, чтобы ты ремень генератора подтянул, а ты, – аккумулятор сел, менять нужно. С таким натяжением, какой заряд аккумулятора будет? – Он надавил на ремень, -  Вот и разрядился аккумулятор. Снимай и неси  его на зарядку.
Шофер что-то отвечал, широко размахивая руками. Чернышев подошел ближе.
- Не следит  за машиной, - сказал он, указывая на шофера Ваню Топоркова.
  Ваня стал громко оправдываться,  и Николай Федорович ощутил запах перегара.
- Пил? – строго спросил он.
- Вчера после работы. Сегодня ни-ни, Николай Федорович.
- Пьяного с машины сниму, - сказал Сидорин.
Чернышев кивнул, одобряя. Топорков нагло ухмыльнулся. Спросил ехидно:
- За баранку сами сядете, товарищ главный инженер?
- Ваня, -  обратился к нему Чернышев, - он правильно говорит. Узнаю, что за руль пьяный сел – в скотники тебя переведу. Будешь  навоз из-под  коров выгребать. Топорков что-то пробурчал нечленораздельное, но спорить не стал. Чернышев дважды не повторял. Это знали.
Потом  председатель стал спрашивать  Ивана,   сколько машин в ремонте. Разумеется, он знал, но хотел еще раз услышать от главного инженера. Сидорин коротко доложил. Выходило, что нынешней весной техники, готовой к севу больше, чем в прошлом году.
- Молодец. Хорошо потрудился, главный инженер. Так держать! – похвалил его Николай Федорович.- Отсеемся, выхлопочу тебе  грамоту от районного руководства.
- Для чего она мне? На стену вешать?
- Можно и на стену, - серьезно  сказал Чернышев. – Быть у районного начальства на хорошем счету – правильный шаг сделать  в нужном направлении.
Он помолчал, потом, глядя в сторону, сказал:
- Будешь дальше со мной работать – не прогадаешь.
И еще подумал Чернышев, что не вечный же он. Придет время, и нужно будет кому-то эстафету передать. В Сидорине видел он своего  приемника,   будет, кому колхоз передать, когда его время выйдет.
    Председатель поехал на ферму. Проходя по коровнику, с удовольствием  послушал мычание коров, вроде как они его приветствовали, будто солдаты своего командира. Может, радовались так.
Заведующая фермой, Лидия Павловна   Жогина,  спросила, когда будут на ферму  доставлять комбикорм, на сене хороших удоев не будет.
- Сам же за малые надои взыщешь, Федорович.
- За своими доярками смотри лучше – ведрами комбикорм домой тащат.
- Знаю, -  ответила та, - нашел, чем попрекнуть! Работают  по десять часов.  Возьмут если пару ведер, –   грех не велик.   Понять  можно, у них хозяйство,  им свою скотину  тоже кормить надо. Работать начинают летом с четырех утра, ты, в этот час  спишь еще. Зарплата у них, сам знаешь, - не разбежишься. Если какая   возьмет немного, то  я не оговорю.  Десяток ведер  комбикорма за лето колхозу не убыток, а больше я не позволю, ты меня знаешь. И потом, - добавила она, переводя разговор, - я тебя сколько раз просила, отпусти меня на пенсию – мне шестьдесят седьмой год. Пора.
- Погоди, не время сейчас, - хотел отмахнуться от этого разговора Николай Федорович. Лидия Павловна  уже не первый раз  заводила с ним этот разговор.
- У тебя всегда не ко времени, весной посевная, летом страда, осенью уборочная. Зимой ты в районе пропадаешь. А время идет. Вот напишу заявление «по-собственному»,  и подпишешь, никуда не денешься.
- Кого на ферме за себя оставишь?
- Мало, что ли? Хоть бы Надю Прохорову. Она молодая,  знающая, работящая. И с людьми умеет. Муж ее во всем слушается. Если что, спуску   дояркам не даст.
- Подумаем, - уклончиво ответил председатель.         
    Еще ему нужно было сегодня объехать несколько полей, посмотреть, что и как, хотя Семен Семенович, главный агроном,  доложил, что пашни  к севу готовы, но свой глаз всегда надежнее.


 4.
    Съездить в Махино Витьке больше не случилось, поэтому новой  лески у него не было. Старой осталось метра четыре, на одну удочку.
С Петькой они ходили в колхозную мастерскую при гараже, нашли там подходящие трубки, чтобы сделать себе складные удочки.   С заготовленных ранее  палок орешника  счистили  подсохшую кору, покрасили их олифой. Ничего, вроде, получились удочки, в три колена, по полтора метра каждое.
- В следующий раз  над огнем подержим – красота будет!- сказал Губин.
- И так хорошо, - сказал Витька.
Когда олифа через два дня высохла, они примотали к верхнему колену  проволочные крючки для лески. Себе Малинин сделал две удочки. Одну оснастил суровой ниткой, которую ему дала баба Вера.  Другую – старой леской.  Привязали поплавки из камыша и крючки.  Петька тоже привязал к удочке нитку, лески и у него не оказалось.  Ребята огрузили поплавки в бочке с водой, подобрав нужные по весу грузила –  плоские кусочки свинца, закрепив их на нитке – так, чтобы поплавок на две трети был под водой. На рыбалку решили идти  в ближайшее воскресенье на пруд, который был недалеко от деревни. Там хорошо попадался карась.
- Возьмем по паре удочек на брата, - сказал Петька.
- Не, - возразил Малинин, - я одну возьму. Две запутаться могут. Это пускай дачники  по несколько удочек берут. Когда клюет, то и одной хватит. Только все время ее в руке держать  утомительно,  а на землю класть,  чтобы кончик в воде был, тоже не годится –  это рыбу  пугать.
 Ребята сходили в ближайший перелесок, нарезали рогулек – палочек около метра длиной с рогаткой на конце, – чтобы удочки  на них   класть. В     субботу после школы накопали червей и положили их в банку с крышкой, в которой тонким гвоздиком сделали несколько отверстий, чтобы  червям было, чем дышать.
- Ба, разбуди меня завтра часов в семь, - попросил Витька бабушку.
- Чего вдруг решил такую рань подняться?
- На рыбалку с Петькой пойдем. Карась в пруду клевать начал.
- Поспал бы. Каникулы скоро, тогда и будете  рыбку  ловить.
- Сейчас самый клев. Летом отосплюсь.
- Ладно, разбужу.
    На следующий день Витька, разбуженный бабушкой в половине восьмого, пробурчал недовольно:
- Я тебя в семь просил, а сейчас почти восемь.
- Хороший рыбак и в восемь часов  поймает.
- Дачники, наверное, все хорошие места заняли.
- Ничего, пруд большой, места всем хватит.
Витька быстро ополоснул лицо водой из рукомойника. Завтракать не стал: не хотелось, и времени не было.  Пока собирался, подошел Губин. Вдвоем они пошли на пруд.
На пруду сидели несколько человек, приезжие. Одного из них ребята хорошо знали.  Это был дядя Коля.   Дядя Коля был рыбак опытный, без улова домой приходил редко. Правда, в основном это были  некрупные караси, гольцы и начинавшие заселять пруд бычки. В вопросах рыбалки он был авторитет. У него всегда с собой были разные насадки и приманки. Он знал, когда и на что какую рыбу,  какая нужна насадка – земляной червь, мотыль, тесто или манная болтушка.
Дядя Коля удобно расположился на раскладном стульчике и смотрел на поплавки своих трех удочек, разложенных на металлических подставках.  Всякий раз, когда поплавок вздрагивал, колебался  или начинал беспокойно двигаться в сторону, дядя Коля быстро поднимал удочку и в большинстве случаев вынимал извивающуюся на крючке рыбу, которую складывал в небольшое алюминиевое ведерко, стоявшее рядом.  Чаще всего это были небольшие красные караси, чуть меньше ладони.
Ребята расположились от него в метрах десяти, там был ровный берег и нужная  для ловли рыбы глубина. Он недовольно посмотрел на ребят, но ничего не сказал.
 
Малинин сначала хотел взять удочку с леской, но леска была слабая и   рвалась при небольшом усилии.   
- Крупного карася не вытащить, - критически сказал Губин.
Малинин согласно кивнул.   Пока половлю с бабкиной ниткой, решил он.
- Ништяк, -  сказал, подергав нитку руками, Петька.- Сойдет. Скорее удилище сломается, чем нитка порвется.
 Витька принес с собой  железное ведро и дощечку, которую положил на ведро, в которое налил  немного воды. На дощечку сел, такой вот стул получился и, одновременно, емкость для улова. У Губина с собой было детское пластмассовое ведерко. 
Ребята воткнули в берег рогульки – подставки для удочек, нацепили на крючки червяков, поплевали на них для лучшего клева, забросили в пруд и стали ждать. Их поплавки находились на расстоянии метра друг от друга и стояли неподвижно. Вдруг поплавок Губина качнулся и резко пошел в сторону.
- Подсекай, - сказал Малинин.
Петька сделал короткое и быстрое движение удилищем в противоположную  сторону от движения поплавка, затем поднял удочку вверх: на крючке извивался белый карась, величиной с ладонь.
- Серебряный! - радостно сказал Губин.
Белые караси попадались реже золотых, и поэтому больше ценились у рыбаков.
Заколебался  поплавок у Витьки. Он осторожно снял с подставки удочку и резко подсек. Тонкое удилище согнулось в дугу, прежде чем из воды показался золотой карась, крупный, длиной, почти  в две ладони. Малинин снял его с крючка, подержал в руке, оценивая вес, и опустил в ведро, на котором сидел.
Дядя Коля посмотрел в сторону ребят. Взгляд его, будто говорил, странно, у меня мелочь, а у этих пацанов с палками и самодельной снастью крупная рыба попадается. Он посмотрел, как Витька насаживает червя на крючок: насадит и плюнет на него. Может, поэтому у него и клев такой?
Дядя Коля насадил червяка, и перед забросом в воду плюнул  на крючок.
За час   ребята наловили  десятка три карасей,     больше половины из которых,    были крупные. Разделив улов поровну, они пошли по домам.
Баба Вера, увидев Витькин улов, похвалила:
- Молодец. Сегодня к обеду пожарю в муке.
Обедали с бабушкой. На первое  она сварила щи с молодой крапивой. На второе были Витькины караси.   Часть они съели, остальное осталось дожидаться родителей. Придут с работы, поедят.

    В первых числах мая, когда земля просохла окончательно и прогрелась, Малинины сажали на огороде  картошку. Отец приехал верхом  на лошади,  за которой волочился по земле плуг.   Лошадей держали в колхозе   больше для колхозников, для работ на   приусадебных участках, где трактору не развернуться, в самом  колхозе  их использовали редко. Разве что иногда зимой, когда наметет снега на дорогах, так что  машине не проехать, а снегоуборочная техника не успевает чистить.  Вот  тогда  выручали лошадь и   сани,   на которых привозили    товар в магазин или почту.   
Лошадь была старая, спокойная с разбитыми и стертыми копытами. Она спокойно стояла во дворе, пока отец с матерью и бабушка выносили из сарая мешки с картошкой и ведра для сева. Она равнодушно смотрела на мир своими большими глазами с длинными ресницами. 
Витька подошел к ней и погладил ее длинную морду,  и лошадь в ответ благодарно зафырчала. Малинин  принес   кусок белого хлеба с маслом и протянул ей. Лошадь принюхалась, запах хлеба и  сливочного масла ей понравился. Она открыла свой рот с большими   зубами,    мягкими  и влажными губами осторожно взяла хлеб и стала его медленно жевать, хлопая ресницами.
- Я тебе еще хлеба с маслом принесу, - пообещал ей Витька.
Отец посадил его верхом на лошадь, взялся руками за  плуг, бабушка взяла лошадь за уздечку, мать пошла  следом с ведром картошки в руке.
Витька сидел на лошади, и  был выше всех, и поэтому чувствовал себя здесь главным. Он сидел на большом, неудобном и жестком седле, держась руками за   шею  лошади.  Ему было приятно гладить    шелковистую лошадиную  шею, вдыхать ее запах, погружать свои руки в   жесткую свалявшуюся в  отдельные небольшие колтуны гриву.
Лошадь шла медленно, осторожно ступая между нарезанными бороздами, куда мать кидала картошку, и которые отец  с  плугом   засыпал так, что получались ровные холмики грядок. 
Когда управились, пришел сосед за лошадью, чтобы на ней пахать   свой огород.
- Ба, - спросил Витька, а ей отдохнуть дадут? Она, наверное, устала?
- Такая ее доля. Лошадь в деревне первый труженик и помощник всегда была, пока трактора и комбайны не появились. Еще пару огородов вспашет и  потом уж отдыхать будет.
- Можно я ей   хлеба с маслом дам?
- Дай, она заслужила. За всякую работу благодарить надо.

Часть 2.
1.

    На торжественное собрание после выпускных экзаменов, на котором ребятам вручали аттестаты, приехал председатель    колхоза Чернышев. В своем выступлении перед учениками, он поблагодарил учителей за то, что они  выучили и воспитали молодое поколение и дали ему необходимые знания для взрослой жизни. Потом обратился к выпускникам:
- Одну школу вы сегодня закончили, впереди у вас другая школа – школа жизни. Вы вступаете в новую взрослую жизнь. Она в ваших руках, все дороги перед вами открыты. Выберете свою дорогу,  и идите по ней смело.    Придете работать в колхоз – милости просим, в колхозе работы хватит всем,
 будет желание учиться дальше –  колхоз вас поддержит и поможет.
    Выпускной бал закончился рано утром. Ребята стали   расходиться по домам. Грусти большой не было: все жили рядом, большинство оставалось в родной деревне, только несколько человек  из класса собирались ехать в город – учиться или  работать.
    После выпускного бала Витька пришел домой, когда родители собирались на работу. Он лег спать и проспал до обеда. Когда  проснулся, испытал некоторую растерянность: в школу  теперь ходить    не нужно, а на работу он еще не устроился, и  находился, вроде, между небом и землей. В избе никого не было. Родители были на  работе, баба Вера хлопотала по хозяйству на улице. Малинин  быстро оделся и вышел из дома. Был конец июня, и  к полудню ощущалась настоящая жара. Пойду на речку искупаюсь, решил Витька. Вчера  они на выпускном выпили винца и даже немного водки, тайком от учителей, и сегодня  его слегка мутило с непривычки.
По  дороге встретил Губина. Тот тоже не знал, куда себя деть, шел по деревне без всякого дела. Друзья пошли вместе на речку.
Из деревни  в город  уезжали Оля Сметанина  и ее подруга  Катя  Дубинина.  В городе у  Кати была тетка. Тетка  жила одна, поэтому взять к себе  племянницу с радостью согласилась, – чего одной век коротать. Обещала прописать в свою квартиру, устроить на фабрику, где работала сама.
Оля собиралась поступать  в медицинское училище, учиться на акушерку.
Малинин и Губин оставались в колхозе.  В последний год – в десятом классе,   ребята учились на   трактористов, в школе были курсы, так что вопрос с выбором будущей профессии был ими решен еще во время учебы.
- Нечего без дела слоняться, устраивайся на работу, – сказал вечером отец, - недельку отдохни после экзаменов и давай. 
    Посевная  в колхозе закончилась. Ее окончание  всегда    отмечали  праздником – «Березкой». Было общее  собрание колхозников в Доме культуры. Председатель выступал с речью, благодарил колхозников за труд, подводил итоги соцсоревнования.  Потом награждали  победителей. И в заключение обязательно был концерт  приезжих артистов, не так, чтобы      известных,  но сельские жители - народ не взыскательный, и концертом всегда оставались  довольны.  До самого вечера  в деревне играла музыка через громкоговоритель  на столбе. 
 Вера Игнатьевна на общее собрание  колхозников всегда  ходила, хоть   была на пенсии и в колхозе не работала. И то сказать, почти полвека    отработала.  Бригадиром была овощеводов. Крестьянскую работу знала до тонкости.     Трудиться начала с  пяти лет. Сначала  в своем хозяйстве, как и все дети ее возраста и не только в огороде, но и по дому.  К двенадцати годам знала и могла сделать всю домашнюю работу: одежду починить, за скотиной ходить, хлеб испечь. Могла подоить корову,   и  запрячь лошадь.
Девчонкой  нанималась на работу к огороднику. Так до революции называли будущих кулаков, а позже фермеров. Научилась разным агротехническим приемам: как обрезать фруктовые деревья, как прививку одного сорта на другой  сделать, чтобы сорт улучшить, как парники устроить, чтобы ранний урожай получить.
Когда колхозы стали создавать, одной из первых записалась. В трудные голодные послевоенные годы  выращивала  в колхозных парниках дыни-колхозницы. По тогдашнему времени это была диковина. Поначалу над ней смеялись, какие еще дыни в нашем климате? Но она решила – обязательно добиться своего. И добилась. Дыни вызрели. И хоть невелики они были, зато сладкие и душистые уродились. Радовались им колхозники. Многие тогда  первый раз  их попробовали. Особенно они по вкусу пришлись детишкам. Что они видели-то, кроме картошки и капусты? Хлеба, и того досыта  не ели.       На всю жизнь они запомнили эти дыни тети Веры.    Потом привозить стали в магазин  дыни большие и сладкие из Узбекистана, и арбузы, но те, первые, так и остались в их  благодарной памяти, как самое любимое и дорогое детское  лакомство.
Работа  в колхозе трудная, летом от зари до зари без выходных. В городе не так:  отработал свои часы – иди, отдыхай. Хочешь – в кино или еще куда.  А здесь? Печь топи зимой,   два раза на дню. А летом дрова готовь.
    К  середине лета некоторые из тех ребят, кто вначале  уезжать из деревни не собирался, все-таки уехали, соблазнившись жизнью и работой в городе, тем более, что деревенских охотно  брали на работу   на заводы и на стройки. Давали место в общежитии.  Отчего же не взять их? Рабочие руки в городе нужны.  Из деревни приезжали ребята крепкие, и к труду с детства приученные.
    В городе бы ему работу найти, говорила мать про  Витьку, там говорят, и квартиры дают.  Разговоры эти велись не при Витьке, конечно, а с отцом и бабушкой. Отец в этих разговорах участия не принимал, был на стороне сына.
- Квартиру еще получить надо, - робко возражала баба Вера.
- Общежитие сначала, пока там жить будет, - продолжала мать.
- Еще неизвестно, с кем жить придется в этом самом общежитии. Пойдут дружки, компания.  Дело молодое. Здесь все же он на глазах.
- Может, городскую себе с квартирой найдет, - отвечала Надежда.
Вера Игнатьевна качала головой с сомнением.
- В примаки идти – доля незавидна, это значит не быть хозяином в доме.
- Сейчас на это никто не смотрит, мама. Пропишется на жилплощади, дети пойдут. Она ж не глупая, чтобы мужа терять.  -  Это Надежда про будущую Витькину городскую жену.
Баба Вера спорить дальше не стала.  В конце концов, парню через год в армию идти. Потом видно будет. А пока пусть в колхозе поработает, поживет в своем доме. 
В  середине июля Малинин устроился на работу в колхоз трактористом.   
 Председатель распорядился, чтобы ребятам, пришедшим на работу в колхоз, выписали «подъемные» в  размере месячного оклада.
 Собрал их   и сказал:
- Хлопцы, я родился и вырос здесь, уезжал только   экзамены сдавать, когда  на заочном отделении в сельскохозяйственном институте учился. Никогда у меня не было желания уехать   куда-нибудь из родного дома. И я не разу не пожалел об этом своем решении. Раньше, когда человек уезжал из родного места, он брал с собой горсть родной земли. Верил, что она будет ему защитницей в трудную минуту. Ваша земля всегда с вами. Вы  решили остаться на своей малой Родине, на своей земле, чтобы   трудиться на ней. Уверен, что  вы сделали правильный выбор. Недавно наше правительство приняло  продовольственную программу, это значит, что  на селе совсем скоро  произойдут большие перемены. Скоро вы деревню не узнаете: в каждый дом проведем газ, теплую  воду, и  не хуже, чем в городе будут жить наши колхозники.
- И театр в деревне будет? – спросил кто-то из ребят, явно с шуткой.
Но председатель ответил серьезно:
- Будет, ребята, если вы сами этого  захотите.   Дом культуры есть, со сценой и зрительным залом, организуйте театральную студию. С вашими недавними учителями поговорите,  мне кажется, они не откажут вам помочь в этом деле. Я как председатель, обещаю вам всяческую поддержку.
Помолчал, хитро прищурился и добавил:
-  А вот новую технику вам пока  не дам.  Рано еще. Поработаете пока на стареньких машинах и тракторах. По ходу дела изучите, что и как  работает. Кое-что отремонтировать придется. Сразу на все  готовое,  не получится.  Работа на земле – трудная, но   нужная, потому что с нее все начинается. Помните всегда об этом.
С середины  августа  первыми начинали убирать зерновые.     В колхозе  сажали, в основном, рожь. По сравнению с пшеницей  она была неприхотлива и давала стабильный  урожай. 
     Во время уборочной Малинин работал помощником комбайнера. Работа была тяжелая:  весь день в пыли, под палящим солнцем. К вечеру он так  уставал, что еле ноги переставлял, домой приходил в сумерках, серый от пыли. В теплую погоду шел на пруд ополоснуться. После работы и купания чувствовал зверский аппетит. Баба Вера наливала ему щей, давала картошку или макароны с котлетой, салат из помидор и огурцов с «маныезом», как она именовала майонез,  и он с удовольствием ел.
   
2.

     В начале сентября приехали  студенты, человек двести, «на картошку», помогать с ее уборкой. Их поселили в клубе. Утром  после завтрака в колхозной столовой на автобусах студентов отвозили на картофельные поля, там они работали до вечера, с перерывом на обед.
 Витька работал на тракторе с картофелекопалкой. Он ехал вдоль картофельных гряд,   выкапывая картошку из земли,  так что она оказалась на поверхности. За трактором шли студенты и собирали   ее в мешки, которые расставляли в ряд.   Другой трактор  был с  тележкой, на которую эти мешки грузили. На погрузке мешков работали крепкие парни, работа была тяжелой.
Малинин работал сразу на двух тракторах. На одном копал картошку,  а потом, когда картошки в мешках набиралось достаточно, пересаживался на другой с   тележкой, на которую студенты грузили собранные мешки,  и тогда он ехал в овощехранилище.
 Студенты    жили      весело.  По вечерам  после  ужина  они выносили  на улицу стол с  магнитофоном  и  колонками, и устраивали танцы, которые  заканчивались в восемь вечера.     За порядком на танцах следили   преподаватели, приехавшие вместе с  ними. Приходили на танцы и местные ребята, иногда выпив перед этим.  Преподаватели тогда подходили к ним   и вежливо, но твердо просили   уйти.   Случались при этом    редкие  словесные перепалки, но до драки  дело не доходило. Студентов было в несколько раз больше и среди них было много крепких спортивных парней. 
В  субботу на танцы пришли Малинин  и  Губин.   Пришла с подружками Оля.
Девчонки, увидев его,    тактично  отошли в сторону.
-  Здравствуй. Как  твои  дела? – Спросил Витька.
- Нормально пока. Я  поступила и уже  неделю отучилась. 
- Как устроилась на новом месте?
- Общежитие в училище дали.
Дальше Малинин не знал, о чем говорить.
  Но тут зазвучала популярная  песня     в исполнении известного итальянского киноактера  и певца,   и все стали разбиваться на пары.
- Потанцуем, - первая предложила Сметанина.
Они стояли, обняв друг друга, и  переступая с ноги на ногу в ритме музыки. Витька чувствовал    дыхание Оли, ощущал  покорность ее тела его движениям. Он  касался своей грудью    ее груди, и это волновало его.
- Через год мне в армию. На два года. Сметанина понимающе кивнула, но промолчала, не зная, что на это следует отвечать. Армия - это неизбежность, все  ребята служат.
После танцев поспешила домой,  хоть Малинин предложил немного пройтись.
- Мне нужно домой, - сказала она. – Пойдем, ты меня проводишь.
Казалось, она тяготилась его присутствием, не знала, о чем с ним говорить.  Детство закончилось, а вместе с ним и простота их отношений. Правда, в последний школьный год  между ними   – он это почувствовал - стало проявляться  нечто большее, чем просто дружба.    Оля тогда не тяготилась этим, наоборот, ей даже было приятно.    Она  чувствовала, как взрослеет,  как  все ее существо наполняет  не до конца осознанная    еще потребность   любить  и быть любимой. Но в Малинине она по-прежнему видела только школьного друга,   и отвечать на его чувство не была готова.

     В группе, куда она попала  в основном, были девушки, парней мало.   Некоторые девушки  пришли не сразу после школы, успели после школы поработать. Оле   они казались   взрослыми.  Девчонки смело пользовались яркой косметикой,  вели        откровенные  разговоры     по вечерам,  про парней, разумеется,   нередко, сообщая разные пикантные подробности  своих отношений с ними. Сметанина  первое время смущалась, слушая их.
 Учиться ей было совсем не трудно, даже интересно.        Предметы были конкретными и необходимыми для будущей работы – анатомия, физиология, фармакология, сестринское дело.  После Нового года будут практические занятия в больнице,    изучение  разных  болезней: как следует их распознавать и чем лечить.    Нужно многое знать,    если придется  работать самостоятельно.    Чернышев говорил, что  в области  скоро откроются несколько фельдшерско-акушерских пунктов, чтобы люди могли  быстро обратиться за медицинской помощью, а не ехать за десятки километров в областную больницу.   
В     воскресенье Сметанина со своей новой подругой  по комнате в общежитии Леной отправилась по магазинам. Город был хоть  и небольшой, областной, но столько разных магазинов в нем было! И не как в деревне, в одном и продукты, и одежда, и хозяйственные товары. Здесь было, что посмотреть и выбрать. На улицах  всегда много людей,  и  все куда-то спешат.
 В училище познакомилась с Костей Чуриным, он учился на   курсе старше, на фельдшерском отделении,   пришел в училище  после службы в армии.    Он был высокий, спортивного вида, и  многие девушки на него заглядывались. Он оканчивал училище в следующем году,  и    собирался   работать на «скорой». 
 Однажды он пригласил ее в кино после занятий.  Фильм был новый   индийский, и  как и все индийские фильмы того времени,    больше  походил на сказку, но большинство зрителей воспринимали происходящее на экране, как реальную жизнь, и настолько  в нее верили, что   некоторые – женщины, в основном, - после фильма    выходили из зрительного зала       с  опухшими от слез  глазами.      
После кино Костя предложил прогуляться.
Вечерело. Легкий влажный осенний ветерок гнал по небу рваные свинцовые тучи. По дороге  оказался небольшой сквер. Сухие желтые  кленовые листья тихо шуршали под ногами, иногда ветер поднимал их с земли, и они летели вдоль узких дорожек сквера, тускло освещаемых редкими фонарями.  Молодые люди  сели на лавочку, стоявшую в конце аллеи. Костя придвинулся к Оле и обнял ее. Она  не отстранилась. И от того, что лицо ее оказалось близко от его лица,  она закрыла глаза и почувствовала своими губами его губы.

                3.

    Чернышев, Гуськов и Сидорин сидели в кабинете председателя. Гуськов накануне выпил и сидел чуть в отдалении, но запах алкоголя, исходивший от него,  все равно ощущался. Он  даже старался напустить на себя серьезный вид, но получалось плохо: взгляд был тревожно-рассеянный,  и язык  ему повиновался с трудом. Он   всеми силами пытался принять участие в общем разговоре, но Чернышев на его реплики не реагировал,  будто бы его не было вовсе. Говорил   с Сидориным.
- Я твою кандидатуру  подал на руководящий резерв. Сейчас время молодых,    - говорил ему Николай Федорович. – А ты?  Что сказал, когда тебя на бюро райкома пригласили?
- Сказал, не могу,    не мое это. Я – технарь, руководить колхозом не смогу.
- А тебя никто и не просит сейчас. Сказано: резерв. Помалкивать надо было. Почти скандал получился. Запомни:  в районном комитете партии не отказываются и не спорят. Ладно, я сказал кому надо, что у тебя это от излишней скромности, но ты впредь меня слушайся. А насчет должности председателя,  если  партия прикажет, -    будешь.  Ты  будущий коммунист и должен подчиняться партийной дисциплине!
И добавил:
- Я же работаю, и с кем? - Он кивнул на Павла Егоровича. –  А ведь  это парторг колхозный!
- И, что? – Встрепенулся тот, - чем я тебя не устраиваю? Пятнадцать лет устраивал, а сейчас – нет? В райкоме ко мне претензий нет.
- Пьешь почти каждый день, -  спокойно ответил ему Николай Федорович, - куда это годится? На тебя люди смотрят! Ты – лицо партии на селе, ты для всех  примером должен быть.
- Народ и партия  едины.  Все пьют, и я   должен пить с народом, - ответил Гуськов, - сейчас время такое неустойчивое. В партии  шатания и колебания. И я колеблюсь вместе с ней. Ты газеты читаешь? – он важно поднял указательный палец вверх, подчеркивая тем самым важность сказанного. Перестройка! Ломается старый жизненный уклад, а какой будет новый, мы не знаем.
-  Плохо, когда ломаем, не зная, что  как и из чего будем строить взамен.   Да, перестройка, - сказал Чернышев. – И что с того? Я, знаешь, сколько разных перестроек на своем веку видел? И кукурузу  сажали вместо картошки, а еще раньше глубокую перепашку земли  проводили, и яровизацию. Все понимали тогда, что это бред полный, а куда денешься? Начальство велит – выполняй! Партийная дисциплина превыше всего! Помню, у родителей – я еще пацаном бегал – половину земельного участка отобрали при Хрущеве. Дескать, зачем колхознику столько земли? Когда ему ее обрабатывать? На это сколько времени нужно! А скотина: куры, поросенок, некоторые еще кроликов и корову держали. Зачем это? Проще в магазине купить.   Рассудило высокое начальство примерно так: меньше времени на свое хозяйство – больше  на колхозное. В итоге – и в колхозе больше работать не стали, и у себя отвыкли.     В магазинах   продуктов на всех рассчитано не было, и они быстро    опустели.    Результата от принятой пять лет назад Продовольственной программы  тоже не видно пока. Сейчас без  дополнительной рабочей силы  из города нам самим урожай не убрать. 
- Вот и пусть поработают пару недель, - сказал парторг, - почувствуют, как на земле работается людям. Трудовое воспитание, - и он громко икнул.
- Правильно, перестраиваться надо, - вставил Сидорин, - а то привыкли по старинке работать, отсюда все наши беды. Тридцать лет поднимают деревню разными постановлениями и указами.   
- Нужно перестраиваться!-  Сказал Гуськов с  усилием. Речь давалась ему с трудом.   Хотелось, чтобы это совещание у председателя быстрее закончилось. Он заставлял себя не уснуть, так его развезло. - Нужно скорее переходить на рыночные отношения, рынок сам будет регулировать цены.
- Ну, ну, - Ехидно заметил Чернышев, - что-то похожее я уже слышал лет десять назад – хозрасчет, социалистическая предприимчивость. Бардак будет, вот что я тебе скажу, если каждый  сам начнет на свою продукцию цены устанавливать. Этому учиться надо,  для этого время нужно.
- Наоборот, больше порядка будет, люди будут заинтересованы в своем труде, производительность вырастет.
Николай Федорович  замолчал, думая о чем-то, он был не согласен. Подыскал  нужные аргументы и продолжил:
- Хорошо, мы установим  цены на свою продукцию – картошку, капусту, свеклу, и они будут выше тех, по которым мы продаем государству.
- И это будет справедливо, - согласился Сидорин.
-  Через какое-то время нам потребуются, к примеру, запчасти для техники. Те, кто их производит, тоже поднимут цены. Вслед за ними поднимут  те, кто их поставляет в хозяйства. Мы же берем на оптовой базе – сельхозтехнике, а не на заводах. Что тогда?
- Рынок выровняет, - повторил Иван, но уже не так категорично, как минуту назад, им тоже надо пить-есть.
- Солярка, к примеру, - продукт не скоропортящийся, может подождать покупателя. А нам как быть с молоком? Оно ждать не будет, прокиснет. Про мясо я уже не говорю, не замороженное, разумеется.
- Если прокиснет, - молокозавод в убытке.
- Вот видишь – все повязаны. А, ты – рынок.  Ничего твой рынок не расставит. Угробит    производство, и придется покупать на стороне ту же капусту  и картошку. Короче, давайте  расходится, - Чернышев посмотрел на часы, - восьмой час уже.
Потом указал Сидорину на задремавшего в углу Гуськова: 
- Проводишь его до дома? Сам он  не дойдет.
- Провожу.

    На танцах у студентов, куда  Малинин пришел вечером, он обратил внимание на танцах девушку – стройную высокую блондинку.      Движения  ее были легки и ритмичны, в такт музыки.   Их взгляды встретились, и    она улыбнулась ему, открыв ряд белых ровных зубов. Она чуть раньше  заметила   этого деревенского парня, который   как-то особенно   смотрел на нее.  Ей это показалось забавным, и она решила с ним заговорить. Поймав его взгляд, она сощурила глаза и засмеялась.
Надо мной   смеется, пронеслось в голове у Витьки.
   Другая девушка, которая стояла рядом с ней, что-то сказала, глядя на Малинина, и они обе рассмеялись. Малинину стало неприятно, и он отвернулся. Оставаться   здесь ему расхотелось,  и он пошел домой.

    Витька сидел в кабине трактора, заглушив двигатель, ждал, пока   студенты нагрузят его  прицеп мешками с картошкой. К нему подошла девушка, в ватнике и резиновых сапогах, которую он вчера видел на танцах.     Она посмотрела на него снизу вверх и сказала:
- У вас всегда так скучно в деревне? Кино два раза в неделю, и то старое.
Витька ответил  с достоинством:
- Нам скучать некогда.  В деревне день год кормит. Отдыхать зимой будем.
 Она  посмотрела на него и улыбнулась, и Малинин почувствовал, что у него начинает гореть  лицо. Она  заметила это и уже другим тоном добавила серьезно:
-  Рано ты вчера ушел. Приходи сегодня на танцы. 

    После работы Витька, наскоро поужинав, надел брюки и свитер, почистил щеткой ботинки.
- Куда собрался? – Спросила  с усмешкой баба Вера, - не припомню, какой сегодня праздник.
-  В клуб на танцы, к студентам.
- Долго не гуляй, завтра  тебе на работу  рано.
- Студентам тоже завтра работать.
- Ты их работу   не ровняй. Для них это вроде отдыха на природе.
- Ладно, ба, - бросил Витька и скрылся за дверью. Решил зайти  за Губиным. Вдвоем  веселее.
Петька лежал на диване и читал книгу. 
- Пойдем на танцы, - с порога предложил Малинин.
- Какие танцы? Они по субботам, а сегодня среда.
- У студентов каждый день.
- Нас не пустят, - засомневался Петька, - они деревенских не пускают.
-  Это пьяных не пускают.
И добавил:
- И правильно делают. Я вчера там был. Они не гонят.
- Ладно, давай сходим,  посмотрим. Я сейчас.
И он пошел одеваться.
По дороге Губин спросил:
- Что за институт у них? Девок больше, чем парней.
- Не знаю. По моему, технический какой-то.
-  Инженеры,  что ли,  будущие? – Губин рассмеялся.
- Типа того.
    Разноцветные лампочки, собранные в гирлянду, и подвешенные на деревянных опорах,  ритмично мигали  в  ритме  музыки.    Несколько взрослых мужчин стояли неподалеку и в танцах участия не принимали, Это были преподаватели, они   следили за порядком.
Когда Витька с Петькой подошли ближе, к ним подошел один из них.
- Ребята, вы зачем здесь? – обратился он к ним и приблизил свое лицо к   лицу Петьки, принюхиваясь. 
- Посмотреть пришли, - сказал Витька.
- Не выпивали? У нас  пьяным хода нет.
- Нет, мы не пьяные, - ответил Петька, - если нельзя, мы можем  и уйти.
- Ладно, ладно – оставайтесь, - миролюбиво сказал  мужчина, -     Только, чур,  не ругаться.
- Мы и не собираемся.
Снова заиграла быстрая музыка, молодые люди образовали   круг и стали танцевать.
Друзья  остались стоять на месте, не зная,  можно ли им присоединиться к танцующим.
  Их окликнули:
- Хлопцы, давайте к нам!
Недалеко от себя    Витька разглядел девушку, с которой сегодня разговаривал на картофельном поле. Одета она  была в длинный свитер, доходивший ей до  бедер и облегающие    джинсы.  На ногах спортивные туфли.   Светлые волосы расчесаны на пробор и  собраны сзади в пучок.  Девушка    посмотрела на него, и  по движению ее губ   он  понял, что она что-то сказала,  но  слов  он не разобрал.
Заиграла  медленная музыка, и  ребята стали разбиваться на пары. Малинин подошел к ней.
- Можно вас пригласить?
Девушка     кивнула.
Она положила руки на его плечи, он, немного смущаясь, обнял ее за талию,     сердце Малинина учащенно забилось. Преодолевая свою нерешительность и смущение, придвинулся к ней плотнее, почувствовал гибкость   ее тела.   
- Как вас зовут? – спросил Малинин, - меня Витя.
- Марина.
- В колхозе   давно работаешь?- Спросила она.
- Нет.  С августа. Я в этом году школу закончил.
-  На поле  ты мне старше показался.
 Потом снова заиграла быстрая музыка, и они снова  танцевали в кругу.
Витька  поискал глазами Губина и не увидел, тот ушел домой.
Витьке тоже собирался уйти, как к нему подошла Марина.
Малинин хотел попрощаться, но она предложила:
- Пойдем,  пройдемся. Будешь моим кавалером.
 Малинин на «кавалера» ничего не сказал. Кавалер, так кавалер.   Они пошли по дороги вдоль шоссе. 
 Деревня закончилась, по обеим сторонам дороги начинался реденький лес. Солнце  ушло за горизонт, темнело.
- Куда мы идем, кавалер? – Спросила Марина.
Малинин пожал плечами.
- Вот за этим перелеском, - он указал в сторону растущих вдоль дороги   берез, - будет пруд. 
   Они подошли к берегу,  где перед ними раскрылась широкая черная  гладь  воды.  Шоссе осталось позади, и  шум от проезжавших по нему машин заметно стал тише.  У самой воды лежало поваленное дерево. Они сели на него.
- Скучно  у вас, - сказала Марина, - а зимой  - так, наверное, полная тоска.
- Это дело привычки, - серьезно ответил Малинин, - в городе конечно намного  веселей? Каждый день, наверное, в  кино, театр ходите? – Спросил   он шутливо.
 На его ироничный вопрос Марина ответила недовольно:
- У меня в институте  дел хватает, я учусь на третьем курсе. 
- После института ты  кем будешь?
- Инженером-технологом.
- Серьезная специальность.  На завод пойдешь работать?
- Ни в коем случае, -  Марина рассмеялась, - это не женская работа. Пойду в какой-нибудь   институт или проектную организацию, чтобы работа была спокойной.  Главное – у меня будет высшее образование.
- Зачем? Зачем образование, если с самого начала по специальности работать не хочешь.
Марина посмотрела на Малинина серьезно. Так смотрит учительница на нерадивого ученика, который не может понять элементарную вещь.
- Без бумажки ты букашка, а с бумажкой – человек. Так моя мама любит говорить.
- Пять лет мучиться, чтобы просто иметь   диплом.
- Зачем мучится,-   ответила Марина, - у нас в институте весело! Видишь, как мы после работы отдыхаем! – она указала в сторону клуба, откуда доносились звуки едва слышной музыки.  Видишь, как мы после работы отдыхаем?
 - Так это разве работа, - с усмешкой сказал он, - с вами у меня больше двух рейсов не получается за полдня. Вы только разговариваете, да перерывы устраиваете.
- Не нравится – сами свою картошку собирайте, - голос Марины звучал   строго.   
- А что такого, если вы, городские, немножко поработаете на земле.  Картошку  есть все любят, -  примирительно добавил он.
- У каждого своя работа, -  сказала она дипломатично, - если тебе это нравится – это твое дело.
- Кто-то должен здесь работать. У меня вся семья в колхозе -   отец, мать, бабушка.
- Не буду спорить,- согласилась девушка, - здесь есть своя романтика. Но я человек городской, выросла в городе и привыкла к комфорту. Ты, наверное, тоже хотел бы в городе жить? Все деревенские этого хотят.
- Не все. Мне и тут хорошо.
Они посидели еще немного, потом Марина  сказала:
- Музыку не слышно, дискотека  закончилась. Давай возвращаться.

    На следующий день бригадир сказал Малинину, что его переводят на другое поле. 
  А еще через неделю в воскресение к дому культуры    подъехали   несколько автобусов –   забирать студентов. 

  С середины осени    в колхозе стали задерживать зарплату. Иногда на месяц и больше.
Колхозники волновались, живо обсуждали текущие новости. За разъяснениями   обращались к председателю. Тот, только разводил руками. 
 - Потерпите, такое большое дело затеяли в стране, оно сразу не решится. Я думаю, скоро все наладится.   Это   временные трудности, неизбежные в переходный период. Вы телевизор смотрите, сами видите, какая развернулась дискуссия в стране по поводу выбора ее дальнейшего политического пути развития. Стоявший рядом    Губин, на это ответил:
- Иногда, - ответил Губин. – Телевизор, сами знаете, как у нас показывает.
- Знаю, -  ответил Николай Федорович, -  но за новостями надо следить. Ты же комсомолец! Столько всего происходит. Ускорение, новое мышление, перестройка. 
  Подошел Малинин.    
- У нас за новостями  баба Вера следит, сказал он, -  ей отец специально газеты выписывает «Ленинское знамя» и «Заря коммунизма».  И пряча улыбку, добавил:
- Бабка говорит, сейчас столько событий    происходит, газеты    стало интересно читать,  раньше  писали, что все хорошо, а теперь, что все плохо. Раньше все хвалили, теперь – ругают. Вам бы с ней поговорить, она любит    новости обсуждать. Она у нас в семье вроде политинформатора.

В конце года в колхозе всегда собирали общее    собрание колхозников. Подводили итоги года, говорили о планах на будущее. Собрание устраивали перед   очередным празднованием годовщины Октябрьской революции. Собрали его и на этот раз.
Зрительный зал  дома культуры был почти полон. Первым выступал председатель колхоза Чернышев
- Товарищи, - начал он, - что партия взяла курс на реформирование  нашей экономической  и политической жизни. Идет перестройка не только экономики, но и  всего уклада нашей жизни. Идет открыто, благодаря гласности и новому мышлению. Партия ставит перед нами, тружениками села,  задачу повысить производительность сельскохозяйственного  труда, заинтересовать работника в конечном  его результате.
Николай Федорович сделал паузу и обвел взглядом сидевших в зале людей. Продолжил:
- Одной из задач при построении коммунистического общества является устранение различий в условиях жизни города и деревни. К сожалению, несмотря на огромные экономические  достижения в нашей стране, различия   между городом и деревней сохраняются. Из-за этого молодежь уезжает в город, потому что там условия жизни  лучше, зарплата выше, возможностей больше. 
Кто-то из зала крикнул:
- Работаем по десять-двенадцать часов!
Сидевший на сцене за столом президиума парторг Гуськов уже было поднял руку, чтобы прекратить выкрики из зала, но Чернышев спокойно ответил:
- Да, рабочий день бывает от зари до зари, но это не всегда, а  только летом. Зимой же у некоторых он  часто  часа четыре от силы. Такая уж наша сельская специфика.   Сейчас партия и правительство дают возможность колхозам самим решать, что сеять,  кому продавать и по какой цене. Конечный результат нашей работы будет зависеть  от   того, насколько мы  поднимем производительность нашего труда.  Сколько, к примеру,  мы собираем картошки с одной сотки колхозного поля? Мешок, то есть примерно сорок килограмм. А сколько у вас на огороде с  той же сотки получается?
Несколько голосов крикнули из зала:
- Три  мешка, не меньше. А в хороший год и все четыре.
Николай Федорович  выдержал небольшую паузу  и продолжил:
- А в Голландии – десять.
В зале зашумели, послышалось:
- Загнул.
Когда  шум стих Чернышев сказал:
- Слово парторгу, Павлу Егоровичу.
Тот вышел из-за стола президиума и медленно подошел к трибуне с микрофоном. Достал вчетверо сложенные листки и развернул их, надел очки и начал быстро и невнятно читать с листа:
- Наша партия выдвинула лозунг: лучше будем работать – лучше будем жить. Нужно уходить от уравниловки, шире внедрять новые методы хозяйствования, переходить на модель хозрасчета. Наш генеральный секретарь Михаил  Сергеевич Горбачев  говорит о необходимости  развития у трудящихся социалистической предприимчивости.
Из зала  спросили:
- Что сам-то предлагаешь? Говори ясней!
Гуськов не нашелся, что ответить, только стал перебирать листки в руке. Не найдя в них нужного ответа, смутился и закончил речь словами:
- Пока будем работать по-прежнему. Как  дальше – пусть наверху решают.
Потом были еще  выступающие. Говорили мало, по бумажке и тоже непонятно. Все речи заканчивались одним – так дальше жить нельзя, а  как можно, никто  из них не говорил,   и, скорее всего, не знал.
    Домой Витька пришел поздно вечером. На улице темнота, хоть глаз коли.
Вся семья: отец с матерью и бабушка сидели за столом.  Отец тоже был на собрании, рассказывал,  кто и о чем говорил. Ждали Витьку.
- Ну? – спросил отец, как только Малинин вошел, - что скажешь? Новые времена настают?
И сам же стал отвечать, продолжая начатый до прихода Витки разговор:
- Поговорят и успокоятся. Как новый  генеральный секретарь партии приходит, начинает предыдущего  ругать. Хрущев ругал Сталина, Брежнев – Хрущева.  Горбачев ругает их всех,  вот за реформы взялся. Говорит, мы не знаем страну, в которой живем. Интересно, а где он раньше был и чем в своем ЦК занимался. Если не знаешь, так  ты сперва  узнай страну свою, а уж потом реформируй. Конечно, колхознику  больше свободы дать неплохо, с одной стороны, только   еще бы знать, что с этой самой свободой делать.   
- Что было – видели, что будет – увидим. Давайте ложиться спать, время позднее, -  сказала бабушка и стала прибирать посуду  со стола.

5.

  Губина на гараже не было. Витька ждал его весь день, но он так и не появился.  Он пришел  домой после работы и,  наскоро перекусив,  отправился к  нему.
Петька сидел перед телевизором и смотрел новости. Ребята поздоровались.     - Я тебя сегодня в гараже не видел. – Спросил Малинин.
- Я не ходил. Работы все равно никакой нет.
И, повернувшись к Малинину, быстро-быстро заговорил, указывая на телевизор:
- Слушай, тут такие дела завариваются. – он кивнул на экран  телевизора, - демократы с коммунистами сцепились. Демократы говорят, что скоро жизнь совсем другая будет. Заживем!    Я, может, фермером стану.   Бычков на откорм возьму. Знаешь, сейчас мясо в какую цену на базаре?    «Жигуль» себе  куплю. Не новый, конечно, и   не сейчас,    может,  через год. Или даже видеомагнитофон.     С ним любые фильмы смотреть  можно! Вставил кассету и смотри.

        Партсобрание вел Гуськов.   Он  последнее время не пил и даже каждый день брился.
- Партия взяла курс на модернизацию экономики и внедрение элементов рынка в хозяйственную деятельность.
Хотел развивать эту мысль дальше, но Николай Федорович не дал, прервав на полуслове.
- Знаем, телевизор смотрим, газеты читаем. Говори по делу.
Парторг недовольно скривил губы, он проводник идей партии, ему лучше знать, что следует говорить в это непростое  судьбоносное  время. Пузанков поднял согнутую в локте руку, как школьник на уроке, прося выступить. Председатель кивнул.
- Теперь нам самим нужно решать, что сажать и какое направление в животноводстве выбрать – молочное или мясное. Цены на свою продукцию мы будем устанавливать теперь сами, а не государственная районная заготконтора.
- Хорошо,  о ценах   после поговорим, цыплят будем по осени считать - Сказал Чернышев. 
- Кукурузу надо бы посадить, гектаров двадцать-двадцать пять – на силос, -  вставил Пузанков.- Если молочное стадо будем сохранять. Думаю, если  деньги будут, купить два десятка  молочных коров молочной породы. Нужно  также  подумать  о    производстве кисломолочных продуктов на нашем молокозаводе. Дело это, на мой взгляд, стоящее.  Вместо молока будем продавать готовую продукцию: сметану, сливки,   и эти новые, йогурты.  Это выгоднее, и хранится    дольше.
- Сейчас об этом рано говорить,  мы к этому не готовы. Нужны средства и не малые на переоснащение завода, а их пока у нас нет, - сказал Николай Федорович, - Давайте по существу говорить.
- Пока будем продавать   картошку, капусту, свеклу – на них всегда спрос будет. Это  базовые продукты любой семьи.
Не вступавший до этого  в разговор Сидорин сказал:
- Рано  планировать, что мы сделаем послезавтра на деньги, которые получим завтра. Пока это, - он повернулся к агроному, - журавль в облаках.   
 - Возьмем кредит в банке под будущий урожай. – Сказал Гуськов.
- А если неурожай? У нас год на год не приходится, - спросил агроном. У нас   зона рискованного земледелия.
- Государство не оставит, - уверенно сказал Павел Егорович.
- Короче, -  подытожил председатель, - пока там, - он посмотрел на потолок, - решают, мы работаем как раньше. Ты, - он обратился к Сидорину, - готовь технику,   напиши, что требуется. На правлении разберем. Ты, - к агроному, - готовь посевной материал. Весна в этом году наступит обязательно.
Иван Сергеевич заметил:
- В «Сельхозтехнике» смекнули,  что цены будут расти,  придерживают товар. Говорят, на складе нет.
- У них никогда нет на складе, - вставил Пузанков. – В «Заготзерне» такая же история: нет и все.
- Я с осени кое-что выписал, - как бы, между прочим, сказал Сидорин, - выкрутимся. 
- Молодец! – похвалил его Чернышев, - не ошибся я в тебе.
Сидорин после трех лет   отработки после института все-таки поддался на уговоры Чернышева и остался работать в колхозе. Получил обещанную председателем квартиру, в семье родился сыну, ему  шел  четвертый год.
- Нужно в райком партии сообщить, что мы в колхозе внедряем хозрасчет. Может, создадим единый комплекс – ферма плюс молокозавод.  Назовем молочный комбинат. – сказал парторг.
- Что это нам даст? – Не понял председатель.- Кроме названия на бумаге.
- Отрапортуем, что идем в ногу со временем. На время от нас отстанут.
- Ладно, объединим. В общем, товарищи, Чернышев обвел взглядом присутствующих, сдерживая улыбку, - будем ускоряться.  И парторгу:
-  У тебя все? Закрывай собрание.
На следующий день Чернышев уехал в район –  за новыми указаниями.   

    В декабре у бабы Веры был день рождения  - восемьдесятлет, юбилей.  Бабушка вначале   слабо возражала,  чтобы гостей звать. Зачем, дескать, такие траты. Соберемся   вечером, выпьем по рюмочке.  А если звать родственников, то всех  надо, а то обидятся, если кого пропустишь.  А родни много.
Отец сказал:
- Мать, у тебя круглая дата, зажимать ее не годится. Мы не нищие, все работаем. Надо всех наших собрать. 
Надежда Петровна поддержала мужа:
- Мам, а что, в самом деле? Отчего не справить? Когда еще мы  все соберемся?
Бабушка развела руками, дескать, как знаете, пусть будет юбилей.   Что не говори, приятно  ей было такое уважение.
У бабы Веры были две сестры – тетя Нина и тетя Маша, и брат – дядя Саша. Но он погиб в  Отечественную войну. У тети Нины был сын Андрей, у тети Маши дочь Наташа и сын Сергей. Тетя Нина жила в соседней деревне, и бабушка несколько раз в год – в праздники -  ездила к ней в гости, особенно на праздник «Словущая». Что  это за праздник, никто толком  сказать   не мог,  в той деревне его считали престольным, хотя  церкви в деревне давно  не было - ее  сломали  до войны. У дяди Андрея была дочь Марина, старше Витьки на два года.
Тетя Маша жила в городе, куда они с мужем уехали работать на завод. После кочевок по общежительным баракам получили отдельную квартиру. Дети – Наташа и Сергей -  жили своими семьями отдельно.
 День бабушкиного рождения отмечали в субботу, чтобы всем было удобно: и хозяевам, и гостям.  С самого утра начали готовиться: делали салаты,   пекли пироги,  варили и жарили,  нарезали колбасу и  копченую рыбу – все, что удалось купить.
 Первой приехала тетя Нина с мужем дядей Петей. Сын Андрей приехать не смог, тетя Нина приехала с внуком Мишей, почти ровесником Витьки.    Тетя Нина  переоделась в халат, который привезла с собой, повязала фартук и  быстро-быстро застучала ножиком по разделочной доске, нарезая овощи к салату. Готовить она умела, знала множество рецептов, поэтому  часто помогала  готовить знакомым и родственникам на разных домашних праздниках. 
К обеду, к самому началу торжества  приехали   Тетя Маша с  мужем,  дядей Олегом,   сыном, невесткой и внучкой Надей. Надя была на два года старше Витьки и училась в пединституте на учительницу.  Тетя Нина и дядя Олег приезжали нечасто, они, на правах гостей,  сидели  на диване и в хлопотах участия не принимали. Витька с братом Мишей обсуждали  рыбалку прошлым летом. Витька похвастался своими бамбуковыми удочками, которые недавно купил. Ловить  ими рыбу было истинное удовольствие: легкие, упругие, крепкие. Сейчас он  расхваливал  их достоинства брату. 
Дяде Олегу, по-видимому, наскучило  просто сидеть, ему хотелось  с кем-нибудь поговорить, точнее, чтобы говорил он, а   его слушали. Он   был на пенсии, но продолжал работать на заводе, был активным общественником, членом завкома, ветераном труда и    наставником молодежи. Подростком, он год   работал в колхозе во время Отечественной войны, и хоть в самой  войне не участвовал по возрасту, но  при случае говорил с гордостью, что он ветеран войны.
- Как живешь? – Бодро спросил он у Витьки, - школу закончил? Какие оценки  в аттестате?
- Всякие, - недовольно ответил Витька.
- Учиться надо, - назидательно  сказал дядя Олег, - вот  у меня такой возможности не было, но сыну своему я внушал. Он у меня инженер. Внучка, - он  кивнул на Надю, учительницей будет.  По химии! А ты знаешь, что такое химия в современном мире?
- Ладно тебе, - одернула его тетя Маша, - политинформацию проводить.
- А хоть бы  и политинформацию, - уперся дядя Олег, - мне есть что сказать, я в их годы работал…
Вмешалась в спор бабушка:
- Садитесь за стол.
После того, как выпили по первой за бабушкино здоровье, неизбежная суета, какая бывает, когда собираются  знакомые люди,  давно не видевшие друг друга, стала  постепенно проходить. Все дружно стали накладывать  себе в тарелки, расставленную на столе еду: салаты, колбасу, домашние соленья, холодец.    Все  говорили, обмениваясь  последними новостями, кто кого видел из общих знакомых, у кого из родственников кто родился или умер. Налили и выпили по второй - за встречу. Дядя Олег с раскрасневшимся  от водки  лицом   пытался    овладеть общим вниманием, рассказывая о том, как они с женой    строят свою «фазенду», то есть дачу на участке земли, который ему,  как ветерану войны,  дали от завода, но    его никто не слушал, и   ему было обидно,  что  на него не обращают  внимания.
- Молодежь нынче требовательная, - говорил он, поедая   холодец,   – подавай им всего и сразу. Вот  у нас на заводе один…, -  тетя Маша дернула его за рукав. Дескать, помолчи.
Он обиделся, засопев.
 – Чего ты меня  затыкаешь?
Дядя   Петя  обратился к нему:
- Ладно, Олег, кончай митинговать, давай лучше  еще по одной.- И он потянулся за бутылкой водки на столе.
- Если я лишний, то могу и уйти, - сказал Дядя Олег обиженно.
- Будет тебе, Олег, - строго сказала  баба Вера, - что ты, в самом деле?
 И уже ко всем сидящим:
- Споем, что ли?
И не дожидаясь ответа, затянула своим красивым сильным и  высоким голосом:
- Хазбула-а-т  удало-ой, бедна сакля твоя-я…
Все за столом дружно подхватили:
- За-ла-тою казной я осыплю тебя!
Дядя Олег понял, что  поговорить «за жизнь» ему не удастся, тоже  громко запел, стараясь заглушить всех.
Ребятам стало скучно, они вылезли из-за стола и  пошли на улицу.
- Куда после школы собираешься? – Спросила Надя.
 - Мне в армию на будущий год, - сказал Витька,- пока в колхозе поработаю.
- А потом? -   Спросила она снова. Не то, чтобы ей было интересно, но неудобно было стоять, вот так молча. Свою двоюродную сестру ребята  видели редко, только по большим праздникам, когда собиралась вся родня, вот как сегодня. Надя была городской и одета была по-городскому – туфли на высоком каблуке, белая блузка с кружевным воротником и манжетами, брюки и жилетка.
- Не знаю, не думал. – Сказал Витька, - скорее всего, в колхоз вернусь. Кому-то и здесь работать нужно. А ты  в школе будешь работать?
- Да, буду преподавать химию.
И уже доверительно:
- Я бы уехала куда-нибудь.  Может, в другом городе работать буду, если распределят, я  отказываться не буду.  Ей хотелось пожить одной, чтобы не было ежедневного  мелочного контроля со стороны родителей, особенно отца. 

Разъезжались по домам поздно вечером. Долго прощались, обещая  вновь собраться в один из будущих  праздников.
Тетя Маша и дядя Олег  приглашали к себе  в гости. Правда, когда, не сказали.      Все дружно  обещали приехать и благодарили.

    Декабрь выдался по-осеннему теплым и сырым. Снега почти не было. Стояли лужи, подернутые тонким   непрочным ледком. Частые затяжные оттепели привели к многочисленным темным проплешинам голой земли с пожухшей потемневшей и жесткой прошлогодней травой. Порывы сильного ветра с изморозью и чередой сереньких коротких дней - темнеть начинало сразу после обеда, - наводили тоску. Ждали Нового года, надеялись, что природа возьмет свое,  и что, наконец,  ударит легкий морозец, и земля покроется  пушистым мягким снежком. И на небе,  на короткое время, из-за тяжелых, рваных, свинцово-синих туч выйдет солнце, и      заиграет  на снегу разноцветными  искорками. Замерзнет пруд, и можно будет кататься на коньках или играть в хоккей старыми, потрескавшимися и перевязанными изолентой  клюшками.   

    В один из выходных   приехала Оля Сметанина. Об этом Малинин узнал от Петьки, которому сказала Катя Дубинина.
   Витька пришел пораньше   с работы,   и   пошел к Сметаниным.  Мать Ольги кивнула ему, он снял пальто и прошел в комнату. С Олей Витька не виделся три месяца и от этого немного смущался.
 Вышла Оля. И Витька почувствовал    перемену в ней. На вид это была все та же Оля, которую он знал, но в выражении лица, едва уловимых манерах появилось нечто новое. Она повзрослела, стала женственнее,   и уже не было во всем ее облике прежней девичьей непосредственности. Взрослости ей придавали   густо накрашенные ресницы и искусственный румянец на щеках.
- Пойдем, погуляем? – Предложил  Малинин.
 О чем говорить будем, подумал он, совсем она  городская стала. Наверное, ей со мной не интересно.
Оля качнула головой, будто отгоняя мысль, кивнула.
- Я сейчас, подожди.
Малинин вышел на крыльцо. Стемнело. Небо было ясное,  безлунное. Вызвездило.  Он  чувствовал,  что в их отношениях  происходит перемена. Детская дружба закончилась, а нового чувства не появилось. Оля стала другой, и  все, на что теперь Малинин может рассчитывать,  это сохранить   с ней прежнюю дружбу, приятельские отношения, но  не больше.
Через пять минут на пороге показалась  Сметанина. На голове вязаная  белая шапочка с пушистым помпоном, короткое  модное пальто. Вокруг шеи  красиво закручен петлей белый вязаный шарф. На ногах были  сапоги до колен с высокими каблуками. На Витьке были ватник и валенки. На голове шапка-ушанка. Да, подумал Малинин, я рядом с ней  не смотрюсь. Быстро она в городе освоилась, не узнать. Может, нашла себе кого там?
  Мысль была ему неприятна, и он постарался отогнать ее. 
Они прошлись немного по улице, и чтобы как-то начать разговор Малинин спросил:
- Ты надолго приехала?
- Нет, на выходные. Послезавтра обратно.
- На Новый год приедешь?
- Наверное, на пару дней. У нас занятия, а потом экзамены.
- А каникулы у тебя будут?
- Конечно,- Оля засмеялась, - в конце января, две недели.
- Хорошо, на лыжах покатаемся, - он посмотрел вокруг на голую промерзлую землю, местами  прикрытую тонким слоем снега, -  время еще есть, снег будет, я думаю.
- Не знаю,- неуверенно ответила Сметанина, - может, с подружкой   поеду в пансионат.   Говорит, в это время отдыхающих мало, можно будет достать  путевки.
- Это далеко, наверное? В горах?-  Малинину почему-то показалось, что пансионат должен находиться в горах. Он слышал, что городские любят кататься с гор на лыжах.
- Нет, он рядом с городом. Место красивое, лесное.
- И у нас лес! Приезжай с подружкой сюда! Здесь не хуже любого пансионата. Лес,   озеро.   И на лыжах можно покататься!
- Нет, - Оля  покачала головой,  - здесь скучно.   Все давно знакомо с детства, а мы выросли.     Ребята со старших курсов говорят, там весело, дискотека каждый вечер. Я бы и на Новый год поехала, только  у нас экзамены.
Малинин пожал плечами. Его почему-то смутила фраза: ребята со старших курсов.  Значит, общается со старшекурсниками.    Он посмотрел на Олю. От небольшого мороза лицо покраснело, и   выглядела она  очень привлекательно. На нее нельзя не обратить внимания. Оля заметила, как пристально Малинин посмотрел на нее, и ее это не удивило. Последнее время она стала замечать, как   ребята, даже незнакомые, на улице  обращают на нее внимание, и даже пытаются заговорить. Она эти  разговоры с незнакомыми парнями не поддерживала и не знакомилась, но в душе такое внимание   ей было приятно.
 Они шли по дороге к лесу. Начинало темнеть.
- Снега мало, - сказал Малинин.    Баба Вера говорит, год будет неурожайным. Оля кивнула рассеяно. Ее мысли были совсем другие. Это свидание с Малининым   ее немного тяготило,  хотелось вернуться, но она не находила слов, сказать ему об этом, боясь обидеть.
Деревня осталась позади, они вышли к шоссе. Уже совсем стемнело.      По шоссе  проносились редкие машины,   свет   их   фар неровно бежал впереди, выхватывая из темноты деревья, растущие  по обеим сторонам дороги, от которых разбегались  по снегу подвижные, меняющие свои размеры и  похожие на толстых  змей, тени.
 Когда свернули с дороги и стали подходить к  деревне, Витька неумело обнял Олю  и поцеловал в щеку.
- Не надо,-  мягко сказала Оля, освобождаясь от его руки.
Некоторое время они шли молча.
- А мы завтра с Петькой пойдем на озеро окуней ловить, - сказал Малинин, -      приходи. Помнишь, как в школе ловили?
 Оля улыбнулась и снисходительно посмотрела на Малинина.
- Когда это было? Вспомнил!
-  Четыре года назад.
- Четыре года, - повторила Оля. -  Сколько всего за это время прошло!
- Как знаешь, - с обидой сказал Малинин. – Чем     в свободное  время занимаешься?   В городе, наверное, весело?
Сметанина  рассмеялась.
- Скажешь тоже. В училище занятия до двух или до трех часов, и на дом много задают. Пока придешь, уроки сделаешь, времени остается поесть и спать. А утром – все сначала.
-  Медсестрой будешь?
- Акушеркой, но смогу и медсестрой работать. Потом, может, в институт пойду.   
Это вырвалось у нее неожиданно. Просто решила  похвастаться перед Витькой. Об институте она не думала. На врача шесть лет учиться нужно. А жить когда же?
- С институтом пока не решила, - добавила она, - и сразу  вспомнила о Косте.
Костя    в будущем году  заканчивал училище.  Он был старше   ее на три года, в училище пришел после армии. Познакомились они  на дискотеке. Парень  он оказался  веселый,  и  в любой компании  быстро становился своим. Оле он нравился.
А Витька, который  сейчас с ней рядом, просто  школьный товарищ. 
Как бы в продолжение ее мыслей Витька спросил:
- Работать в городе останешься?
В вопросе был и намек: замуж там  выйдешь? А   иначе-то, как остаться?
- Может, и  останусь, - она хитро прищурилась и улыбнулась.
Малинин насупился и промолчал.
- Не дуйся, - сказала Оля уже серьезно, -  я еще сама не знаю.  Как сложится.
- А ты…ждать меня будешь? Из армии?- с трудом выдавил  из себя Малинин. И напряженно  стал ждать ответа.  Ему хотелось, чтобы она ждала его и  писала письма.
Оля смутилась. Поняла, какого ответа он ждет от нее,     ответить ему нужно честно, и  не давать  пустых обещаний. 
- Вить, - сказала, подбирая нужные слова и стараясь не обидеть парня, - впереди почти год. Много всего может случиться.  Я пока не готова тебе что-то обещать. Пойдем обратно, - сказала она, -  мне домой пора.
 До самого  дома они почти не говорили. На следующий день Оля уехала в город. 

            Страна бурлила: экономические  требования быстро сменились политическими.      Союзные республики требовали   признания своего  суверенитета.  В частную собственность переходили      заводы и фабрики, земные недра,  и сама земля. Растущие как грибы после дождя многочисленные кооперативы успешно переводили безналичные средства в  наличные деньги,   и они начали быстро обесцениваться.    На предприятиях, которые  еще продолжали работать,  но  не имели   средств на выплату зарплаты работникам,  выдавали ее своей продукцией – холодильниками, тканями, автомобильными покрышками. Все были недовольны и требовали перемен.    Политические страсти накалялись.

       Прежний  хозяйственный механизм трещал, а новый еще не был создан.
- Никогда раньше такого не было, и вот опять,  - жаловался  агроном Пузанков. В «Заготзерне»  посевного материала нет, но его можно приобрести через кооператив,   в  котором работают  сотрудники этого самого «Заготзерна». По тройной цене. Это, как? Кругом только и слышно: деньги, деньги, деньги. Цены растут каждую неделю. Говорят: берите сейчас, потом будет дороже.      С такими ценами на корма остается только все животноводство под нож пустить – не прокормить. Зимой двух  породистых коров купили. Заявлено было, что четыре ведра в день  молока дают. А на деле   – ведро неполное.
- Свяжитесь с «Центрснабом», верните их. – Недовольно сказал Чернышев.
- Связывались. Там ответили, что для этих коров нужно специальные корма покупать, и помещение им нужно теплое.
- Придумали! Ферму отапливать. Это ж молоко золотым будет. Кто его купит? – Удивился парторг. – С нашими породами все-таки  надежнее, они неприхотливы. Правда, молока   меньше,  но зато без хлопот.
- А кормов, которые, этим коровам требуются, в «Центрснабе» нет. Можно на стороне купить, но там цены  просто космические.
- И запчасти к технике подорожали, и горюче-смазочные материалы, - вставил Сидорин, - рынок…, -  еще он  добавил крепкое словцо. – Я не могу в этих условиях гарантировать исправность колхозного автопарка.
- Не можешь гарантировать? – зло сказал Чернышев, - Во время войны во сто крат тяжелее было! Я помню – мальчишкой тогда был, - мать говорила, хлев вручную сажали. Зерно на поле бросали как  при царе Горохе. Картошку под лопату сажали. А это – сотни гектар. Мешки по три пуда на женщины себе таскали.
- Сейчас не война, - жестко ответил Иван. -   Людям обещали изобилие всеобщее, и они в него поверили, а оно  все не наступает. Как раньше,  сейчас горбатиться никто не будет. Раньше работали за идею, а сейчас за деньги. А их нет.
Сидевший до этого молча, парторг Гуськов начал говорить, как на собрании:
- Хозяйственный механизм страны переходит на новые экономические рельсы, и сейчас страна переживает переходный период. Временные трудности при этом неизбежны. Партия считает…
Его оборвал председатель:
- Ладно, не на собрании.
Пузанков обиженно замолчал.
- Наша задача – выстоять в нынешних непростых условиях и сохранить хозяйство. Вся эта пена с рынком должна осесть. – Продолжил Чернышев. – Думаю, основные трудности у нас впереди. Инфляция в стране десять процентов в месяц, а у  нас  рабочий цикл – полгода: посадить, вырастить, убрать, сохранить. У нас  производство, а   не  контора  купи-продай. Пока урожай вырастишь, всю прибыль инфляция съест.   Зарплата у колхозников обесценивается.   
Парторг беспокойно заерзал на стуле.   
- Эта позиция пораженческая, неправильная. Наша партия взяла курс на перестройку. Рыночные отношения отрегулируют хозяйственный механизм.   Там, - он  важно поднял указательный палец вверх, знают, что делать.
- Так как же с коровами быть? – заведующая фермой, сидевшая в углу кабинета, подала голос. – Кормов осталось на неделю.
- Корма купим, - твердо пообещал  Николай Федорович. И Ивану:
-Подготовь список, что тебе нужно. Только самое необходимое.
Потом повернулся к агроному:
-Под зерновые площадь уменьшим. Засадим картошкой. На нее спрос стабильный. К осени цены на  нее вырастут.
И снова завфермой:
- Молоко тоже дорожает. Скорректируйте цену, что б себе не в убыток. Рынок, так рынок.
Лидия Павловна согласно кивнула.
- В два раза, как минимум надо увеличить цену на молоко. Я связывалась  с областным молокозаводом, но  они по новым ценам брать отказываются.
- Вот те, на! – Удивился парторг, - Без молока, значит, хотят остаться?- Он натужно заставил себя рассмеяться. – Думают, что другие хозяйства будут продавать себе дешевле, себе в убыток?
Жогина, не обращая на него внимания, сказала озабоченно Чернышеву:
- Сказали, что им выгодней покупать импортное порошковое. Сейчас как раз заключают договор о поставках. Хоть и признают, что натуральное лучше.
- Это второй вопрос, - вставил Сидорин. Им  свою продукцию не пить. Главное – деньги. А для себя они  и на базаре купят.
- Ладно, - сказал Чернышев, - говорить можно до утра.  Упор сделаем на картошку. Дальше видно будет. Она всегда  нас  выручала.


6.
      За зиму отношения Оли и Кости стали более, чем просто дружеские.    Чурин познакомил Сметанину со своими родителями. Они отнеслись к Оле доброжелательно, но со свадьбой советовали не торопиться. Сначала  нужно  получить образование и устроиться в жизни, говорили они.
Молодые люди много проводили времени вместе, гуляли,  ходили в кино, Костя часто предлагал зайти к нему, посидеть, послушать музыку.   Во время одного  из таких визитов, когда родителей дома не было, а Константин был особенно настойчив,  Сметанина осталась  ночевать.            
 Оля    сначала переживала, что  проявила  слабость,  но через некоторое время успокоилась, - что случилось, то случилось.    В конце концов, она уже взрослая.           Хотелось, конечно, чтобы все было как у людей –   штамп в паспорте, смена фамилии, свадьба.
  И забеременеть она боялась,    несколько раз говорила  об этом Косте,   и он   ее опасения разделял,   но  всякий раз, когда они оставались одни, настаивал на близости. По поводу нежелательной беременности говорил:
- Думай сама, ты уже взрослая. Есть разные способы. 
- А ты не хочешь думать? – С обидой спросила Оля,- или тебе   только удовольствие получить?
Один раз, когда он был настойчив, а у нее были опасные   дни, она сказала, чтобы он тоже принял со своей стороны меры предосторожности.
- Вот еще! – тогда ответил он, -  глупости.
Оля тогда,  полураздетая, села на кровати и заплакала.
- Ты совсем обо мне не думаешь, а говорил, что любишь. Тебе только одно нужно.
  Костя смутился. Да, он говорил, что любит и все такое прочее, что полагается говорить в постели,  и даже обещал жениться на ней. Может, так оно и будет, но только  не сейчас, потом. А разные женские дела – это   ее забота, она же акушерка будущая, в конце концов.    Сказал примирительно:
- Сама  придумай что-нибудь. Спираль, например, поставь.
- Ты жениться обещал, - сквозь слезы бормотала она, - когда… в первый раз.
- Я и не отказываюсь, но еще раз повторяю – сейчас это не ко времени.
 - А когда ко времени?
- Скажем, через год-полтора. А пока… так  как-то. Нам же  обоим неплохо.
- Это тебе неплохо.
- А тебе?
Она промолчала, встала с кровати и   стала одеваться.
Тогда Костя     ласково сказал:
  Ты, кстати, моей маме очень понравилась.
- Правда?
- Правда.


    Дни стали заметно длиннее, и солнце все сильнее прогревало землю.  В иные дни температура поднималась до двадцати градусов. Набухали почки на деревьях, с берез капал сок, птицы принимались яростно чирикать и носиться друг за другом.
      Прилетели скворцы, и стали обживать  свои прежние жилища – скворечники, развешанные на деревьях почти в каждом дворе.
У Малининых тоже висел скворечник на черемухе, которая росла рядом с домом. Когда скворцы прилетали,  вся семья  любила посидеть   на скамеечке или просто на ступеньках дома и послушать  их  тихую  и ненавязчивую песню.   Скворечник  висел много лет на черемухе,   его  повесил отец. Раз в несколько лет он снимал его с дерева и  вытряхивал содержимое. Потом ошпаривал внутри  кипятком – от паразитов, и снова вешал  на место. В этом году эту работу делал Витька. Птичий домик был уже старый. Древесина местами  почернела. Баба Вера  поковыряла ногтем  его рыхлую стенку.
- Годика два  еще послужит, -  критически сказала она, - а потом лучше новый сделать.
- Из армии приду, сколочу новый, - пообещал Малинин, – может олифой его пока?
- Нет,-  сказала бабушка, - будет запах. Птица в такой  дом не пойдет.
Витька забрался на черемуху и приладил  домик для птицы на прежнее место.
Через несколько дней в него заселился скворец. По вечерам он садился   на ветке и заводил свою   переливчатую песню, похожую на журчание ручейка,  приглашая подругу.

Через неделю такие концерты стали короче, а потом и вовсе  прекратились – скворцов в домике стало двое. А еще через  недели  две  из скворечника   стало слышно  чириканье и попискивание,  и  из летного отверстия стали показываться головки птенчиков, покрытые редким  пушком,   с раскрытыми желтыми клювами. Взрослые птицы только успевали летать в домик, неся в клюве букашку или червячка.

 
     Колька Грушин, был  мужичок с ленцой и гонором,  большой любитель выпить.        В колхозе числился  разнорабочим.    Раньше  он работал шофером, но по причине  известной русской слабости – тяги к  спиртному –  по требованию Сидорина был с машины снят и  переведен в разнорабочие.   
 Детей у него  было четверо. По нынешним временам, когда вокруг по одному ребенку у родителей, много два, это было достижением. Семья, как многодетная, получала    денежное пособие от государства и имела разные льготы.        Наталья, жена,   не работала, сам  Колька получал в колхозе мало,  поэтому  жили, в основном, на  эти детские пособия. Случалось, на них и выпивали. Обветшавший   и покосившийся  дом  со времен  своей постройки   и никогда не знавший ремонта,    стоял    с облупленной на стенах краской забытого цвета и продавленной во многих местах шиферной крышей,  поросшей местами толстым слоем лишайника.  Веранда с выбитыми местами стеклами и     забитыми   фанерой, стоящая на столбах,  отъехала от дома и покосилась. Огород к середине   лета густо зарастал сорняками, которые почти не пололи, но земля была плодородна и тучна, так что без урожая   семья  не оставалась. Наталья,  баба телом крупная и нравом суровая,  никому спуску не дававшая, круглый год ходила в одном халате серо-зеленого цвета,  спортивных брюках и галошах на босу ногу. Живности Грушины не держали, не до того было, самим бы прокормиться. Колька околачивался то в гараже, то в овощехранилище. Зимой  на ферме чистил стойла коров от навоза.  Пройдет с лопатой  два-три стойла, и нет его. После обеда, может, появится, часто  залив «полный бак».      Иногда, не рассчитав сил,   двигаться не мог, и  тогда посылали за Натальей, чтобы пришла и забрала мужа, особенно, зимой, чтоб  не замерз  случаем.   Наталья  приходила, отвешивала сначала  мужу пару «плюх»,  громко, чтобы все слышали,  давала ему краткую характеристику с использованием   ненормативной лексики, потом  легко поднимала его обмякшее  тело, заводила его руку  за свою шею. Другой рукой охватывала поясницу и вела домой, периодически взбадривая  пинками и подзатыльниками.
Последнее время Колька с утра не пил  / водку в магазине продавали с обеда/,  но  стал много  рассуждать о текущем политическом моменте.
- Буду фермером, хватит работать «на дядю Ваню», - однажды заявил он. Дело было на ферме, и доярки подняли его на смех.
Одна  из них, бойкая на язык, ответила ему:
- Из тебя фермер, Коля,  как из дерьма пуля.
- На себя буду трудиться. Картошкой торговать. Она таперича  в цене.
- Где сажать-то ее будешь, и на чем? – спрашивали его.
- Мне колхоз должон землю представить, мой  пай, и технику выделить! – Важно говорил он.
Колхозники на это только усмехались. Видя их сомнение, пояснял:
- Ежели я  из колхоза выйду, мне полагается   пай – сколько-то земли и чего-то из техники, трактор, например. Или грузовик.
Мужики  говорили недоверчиво:
- Куда тебе! Ты свой огород не можешь содержать, как следует, а туда же – фермер.
Чего же ты раньше на своем огороде на себя не работал?
 - Это другое дело. С огорода много не возьмешь.
Мужики махали на него рукой, что с таким говорить?
Колька  раздражался и лез в карман за пачкой «Примы». С удовольствием глубоко затягивался и продолжал с достоинством:
- Еще  мне завидовать будете.
Мужики  на это только  смеялись.      
      
  На душе председателя было неспокойно.      В прошлый раз, когда в район ездил,  его удивила обстановка в управлении. Она была, как  на сборном пункте, где все сидят на чемоданах и собираются скоро уехать.     Он хотел тогда поговорить со знакомым начальником  отдела, но не нашел его, сказали, уволился.   Встретил в коридоре другого  знакомого, спешащего куда-то, но и он толком ничего не сказал.  Ответил, что контору их скоро  закроют, и все снабжение хозяйств будет  идти через частные фирмы, а  сами колхозы  в скором времени   станут  кооперативами. 
Так ничего толком не узнав, позвонил старому приятелю,  работавшему в главке, которого два года не видел, но  его номер    телефона   у него сохранился в записной книжке. Знакомый этот, в прошлом был  председателем   колхоза.  Знакомство было  хоть не близким, но Чернышев   решил позвонить ему, чтобы как-то прояснить  ситуацию.  Вечером  позвонил   из дома.   Звали бывшего председателя  Игорь Тимофеевич Смыслов, – Чернышева он  узнал и даже обрадовался его звонку.
- Я  теперь не у дел, - сказал Игорь Тимофеевич, у меня свой кооператив. Мы поставляем оборудование на молокозаводы.
- Значит, ты теперь предприниматель? – спросил Чернышев, - Вот скажи мне, как человек знающий, чего ждать в ближайшее время,   что будет с хозяйствами?
- Это не телефонный разговор, Коля, - доверительно сказал Игорь Тимофеевич, - давай встретимся и поговорим.  Когда ты  в районе будешь? – он продиктовал номер телефона, - это рабочий. Заезжай, потолкуем.

         
    В свою следующую поездку в район Чернышев позвонил Смыслову, и они договорились о встрече.
- Приезжай в офис, - сказал Игорь Тимофеевич и назвал  адрес. Слово «офис» непривычно  поразило слух  Чернышева. Было в нем нечто чужое и высокомерное. Чернышеву привычнее было «контора».   Конторами он также  называл Заготзерно, Агроснаб, Сельхозтехнику и другие управления.
    Офис находился  на окраине города  и располагался в просторном деревянном одноэтажном доме. Около двери была небольшая, но солидная табличка желтого металла, на которой было написано: ООО Агротрейд. И сверху корона.
После недолгих приветствий Николай Федорович спросил Смыслова:
- Слушай, Игорь Тимофеевич, я в толк не возьму, куда все идет?
- Что ты имеешь в виду?
- Все: цены растут, кругом неразбериха. Как работать дальше никто не говорит. Только и слышно: рынок, рынок, рынок. Ну, положим, посевную проведем. Кое-какая заначка в хозяйстве есть. А как дальше? Цены на все растут, как на дрожжах.  Чем зарплату колхозникам платить? Экономисты районные только руками разводят. Никто  током ничего   не говорит, будто не знает.
- Точно не знает, - подтвердил Смыслов, - переход к рынку, свободные цены, план «Пятьсот дней». Ты телевизор смотришь? Колхоз твой, как и другие хозяйства, скоро исчезнут, как экономически убыточные.
- Раньше, вроде, прибыльные были, - недоуменно сказал Чернышев.
- Это раньше, при административно-командной системе.
- А кто землю пахать будет? Или при рыночной экономике люди есть  перестанут?
- Нет, не перестанут, - снисходительно ответил Игорь Тимофеевич, - но еда будет другой, и ее будет много. Магазины будут ломиться от продуктов, и дефицита продуктов  больше не будет. Но, - он выдержал паузу, чтобы придать своим словам больше  значения, - многие нынешние натуральные продукты станут деликатесом. Натуральное молоко, например. Его заменит концентрат, порошок. В натуральном молоке девяносто пять процентов воды, не возить же воду? Это дорого, к тому же цельное молоко - продукт скоропортящийся, а порошок можно хранить годы. Я  поставляю на несколько молокозаводов линии по розливу молока из порошкового концентрата и сам концентрат,   и заявки на них только  растут, потому что это выгодно.
- А   молоко с ферм, натуральное?
- Из него   будут готовить порошок. Оборудование для этого мы тоже продаем и монтируем.  Повторяю, все скоро изменится, и магазины будут ломиться от товаров, правда, импортных. Свои, как неконкурентные, исчезнут. Ты можешь себе представить сто пятьдесят сортов чая на полках магазина?
- Нет. От силы – десять.
- Вот, видишь! Ко многому нужно будет привыкнуть. У тебя какая машина?
-Уазик колхозный.
Смыслов  снисходительно, с оттеком сочувствия посмотрел на Чернышева.
- На мерседесе скоро  будешь ездить, если  есть голова на плечах.
- Ладно, об этом не будем, - сказал Николай Федорович, - о наших делах давай говорить. Вот ты из главка ушел. Сейчас…, - он обвел глазами кабинет, подыскивая нужные слова.
-Игорь Тимофеевич не дал закончить:
- Я – предприниматель, бизнесмен, если угодно.  Поставляю также сельхозпродукты в магазины  нашего района.
 - А почему ты? Почему  через тебя, а не напрямую с базы овощной?
- Магазину, особенно если он небольшой, это  не выгодно: много бумажной волокиты, хлопотно сертификат на каждый товар оформлять. Проще, когда уже все оформлено. Приезжай и забирай. И получи нужные разрешительные документы.
 - И где выгода?
- Выгода в том, что я покупаю  на овощной базе по одной цене, а  в магазин поставляю по другой. Это называется коммерция. Переход к рыночным отношениям, о котором так долго говорили коммунисты, совершился.  В принципе, мы возвращаемся в двадцатые годы, в   НЭП.
- Но ведь с базы нужно на чем-то отвезти, погрузить-разгрузить и где-то хранить. Это лишние затраты. Наценка их покрывает? Кстати, где   твое  хранилище?
- Его нет, - спокойно ответил Смыслов, - товар отпускается с базы. Просто, по бумагам он проходит через ООО Агротрейд.
- Магазин тоже накидывает цену?
- Разумеется. Причем, все в этой цепочке довольны, и в первую очередь государство.  Это дает рабочие места, зарплату работникам,  налоги. А что ты можешь дать своим колхозникам? Сколько они у тебя получают?
Вопрос поставил Чернышева в тупик. Платили в колхозе немного, рублей сто-сто двадцать. Во время посевной и уборочной, когда рабочий день был до десяти часов, больше – до двухсот. Но это два-три месяца в году.
- Мало, - за него ответил Смыслов, -  это потому,  что  сельский труд непроизводительный.  Город     помогать  убирать урожай  не будет. Теперь только  на свои силы нужно надеяться.
- Как же быть? 
 - Может, будут фермеры. Но вряд ли их будет много. Ближайшие лет двадцать-тридцать    пахотные площади сократятся в десятки раз.
И, видя недоуменный взгляд Чернышева, добавил серьезно:
 - Пустующие   земли  продадут, потому что земля    станет товаром.  Это  вопрос ближайшего времени. Через десять лет ты не узнаешь деревню,    будет массовое  индивидуальное строительство, многие  люди  захотят жить на природе. Иметь  большой и красивый загородный дом станет престижно. Это то, о чем мечтали коммунисты - слияние города и деревни. Так что ты не теряйся. Я  ведь не просто так про мерседес тебе сказал.
- А кто кормить будет этих людей?
-  За это не переживай, они голодными не останутся. Ты знаешь, что у нас в стране сорок процентов мировых запасов полезных ископаемых, газа, нефти, удобрений, руды?  Еще есть лес, семнадцать морей, выход к трем океанам. Рек  же вообще не счесть.  Рыбы столько, что ее  можно  раздавать  почти даром.    Природные богатства  можно      продать и  купить    все, что нужно.  Весь мир так живет. И мы скоро так будем жить. Сам  все увидишь.  Кстати, я тут говорил с одним из наших в исполкоме, он хотел с тобой встретиться. Мужик ушлый, поговори с ним, может, договоритесь. – Он назвал его фамилию.- Поторопись, исполкома тоже скоро не будет.

От  Смыслова Чернышев поехал в исполком. Нужного человека разыскал не сразу. Много разных людей с озабоченным видом и папками с документами в руках толпились у  разных дверей. Чернышев нашел нужный кабинет, у его двери никого не было. Он постучался и вошел. 
За столом сидел небольшого роста человек, лет сорока пяти на вид, начинающий полнеть, с черными, коротко подстриженными волосами, с большим крючковатым носом и  навыкате глазами. Когда   Николай Федорович назвал себя и сказал, что от Смыслова, кивнул, подал руку  и предложил сесть. 
 - Игорь Тимофеевич говорил мне, что вы  из колхоза  Путь Ленина.    Сколько у вас пустующей земли?
- Я не понял, -  недоуменно сказал Чернышев, - какой земли?
Мужчина сделал внимательное лицо, собрал губы куриной гузкой.
- Сколько  земли вы хотели бы вывезти   из сельскохозяйственного  оборота? 
 Николай Федорович молчал, не зная, что отвечать.
- Прошу прощения, - сказал мужчина за столом, - я думал, что Игорь Тимофеевич  говорил с вами.
- Да, мы говорили с ним, - подтвердил Николай Федорович,-  но…
Собеседник улыбнулся, и глаза стали у него еще больше. Ясно, перед ним сидел полный лох. Тем лучше!
- У вас, как я понял, наметился излишек земли, который вашему колхозу трудно содержать, то есть обрабатывать. На помощь дополнительной рабочей силы   из города, как это было в прежние годы, сейчас рассчитывать не приходится.
Чернышев молчал и  слушал.
- Эту землю вы передаете в доверительное управление  фирме Инвест-агро.  За это получаете деньги. Все по закону.  Вы председатель?
Чернышев кивнул.
- Деньги поступят на счет вашего хозяйства, а земля будет выведена из сельхозоборота и станет частной.  Впрочем,- это только мой совет – организуйте кооператив, я подскажу, как это сделать,  чтобы    был отдельный от колхоза юридический адрес и счет в банке. Тогда деньги могут поступать  на него, и вы, как  руководитель этого кооператива самостоятельно сможете ими распоряжаться, - он доверительно улыбнулся.
- И что будет с этой землей?
- Это уже будет не ваш вопрос,-   ответил мужчина, - я  сказал, что ее выведут из  сельскохозяйственного оборота. Что тут непонятно? – он пристально посмотрел на Чернышева, -  вы, - он сделал на этом слове акцент,-  получите деньги и освободитесь от земли, которую не сможете  обрабатывать своими силами.  Землю    продадут.
 - Кому?
- Тому, кто захочет ее купить. Кстати, нас ожидает  строительный бум в самое ближайшее время.   Заведите в колхозе пилораму, например, или организуйте производство строительных блоков, тротуарной плитки. На это очень скоро будет хороший спрос, это  будет раскупаться, как горячие пирожки, - мужчина  расплылся в улыбке. – Будет нужен совет или помощь – обращайтесь,  договоримся.

                7.

    Свадьбу сыграли в октябре. Сметанина стала Чуриной и переехала к Константину.  Жить  стали у него,  но отношения с родителями Константина у Оли не очень  складывались. Мать к невестке относилось свысока. Оля  с ней старалась не конфликтовать, молчала на разные  мелкие придирки свекрови. Отец предпочитал  не вмешиваться.  Константин первое время заступался за жену, но с матерью старался  не спорить.   Однажды Оля  все-таки не сдержалась, когда свекровь стала выговаривать ей за  неубранные вещи в их комнате.
- У тебя все постоянно набросано. Когда ты будешь вещи на место убирать? У тебя в комнате   беспорядок. Хозяйка!
Оля в это время готовилась к выпускным экзаменам, может, и руки до чего-то не дошли. Она  попыталась объяснить  это свекрови, что у нее скоро экзамены, и ей нужно к ним  подготовиться.
- Раньше надо было про экзамены думать, когда замуж собиралась, - зло ответила свекровь.
 Она была уверена, что Сметанина «окрутила» их сына. Деревенские, они такие. Им бы только в городе  прописаться.
  Вначале она старалась угодить свекрови: и квартиру прибирала, и в  магазин за продуктами ходила, часто простаивая в очередях не один час,  но свекровь все равно находила повод для недовольства, дескать, не работаешь, так хоть домом занимайся. От Кости  помощи было мало. Он работал сутками, потом     отдыхал. 
Один раз, когда  Костя пришел из магазина, куда она попросила его сходить, свекровь заметила:
- Как хорошо устроилась! Мало того, что сама не работает, так и работающего с утра до ночи мужа   заставила делать свою домашнюю работу. Костя это слышал, Оля ждала, что он ответит матери, но он промолчал.
     После недолгих споров молодые решили жить отдельно.  Родители Оли согласились оплачивать им съемное жилье.
 Пришло письмо  из дома.   Отец писал,  что мать приболела, что у нее  поднялось давление, а таблетки не помогают,  нужны уколы. Написал название  нужных матери лекарств и попросил дочь привезти. Пришлось Чуриной срочно приехать. 
Глядя, как она ловко набирает лекарство в шприц и быстро,  почти безболезненно делает матери укол, отец сказал довольно:
- Хорошо, когда в семье  медработник. Мы  теперь с матерью до ста лет жить будем!
Давление у матери снизилось, и ей стало лучше. Она сказала:
- Закончишь учиться, приезжай работать к нам в    амбулаторию. Как бы это хорошо было.  Помогли бы вам свой дом построить.
- Не знаю, - ответила Оля, - Костя вряд ли захочет. – Он на «скорой» работает.
- До города полтора часа на электричке. У нас в деревне многие  так  работают, - сказал отец. – Чем полжизни ждать, когда квартиру в городе дадут, лучше в своем доме жить. И мы   рядом, всегда поможем.

    В ноябре Витьке пришла повестка из военкомата,   через неделю ему нужно  явиться на сборный пункт. Губина Петьку от призыва освободили, у него  мать одна, и  к тому же инвалид.
На ближайшие выходные запланировали проводы.  Колхоз выделил автобус, чтобы родные  смогли проводить призывника до сборного пункта, который был в Махино.
    Провожали весело, пили за здоровье, и чтобы хорошо служилось. Дядя Олег снял ботинок и стал показывать Витьке, как надо завертывать  портянку, чтобы ногу не натереть.
- Смотри, - раскрасневшись от натуги /большой живот мешал ему наклоняться/, громко говорил он Витьке, - чтобы портянка не перекручивалась, а то ногу собьешь в сапогах.
Малинин кивал из вежливости.    На душе было немного грустно  от того, что  покидает родной дом на целых два года, и что Оля вышла  замуж, а он  надеялся, что она писать ему в армию будет. 
К Витьке подходили гости  с полными рюмками, желали ему хорошо служить. Всех нужно было выслушать, всех поблагодарить, и со всеми выпить.
     Потом были танцы.    Витька  стоял, прислонившись к стене, и смотрел на двигающиеся пары. К нему подошла  знакомая девушка Наташа Ланина. Лицо ее раскраснелось, глаза блестели от вина и духоты в избе. Прищурив  глаза, тряхнув каштановыми  волосами, предложила:
- Потанцуем?
Танцевать ему не хотелось, но   отказать  ей было неудобно, и Витька сделал пару шагов  от стены, и  обхватил  девушку за талию.   Она    прижалась к нему, обвила руками его шею, скрестив их между собой, придвинула свою голову к его левому плечу, так что его лицо погрузилось в  ее волосы, и  Малинин  чувствовал  исходящий от них запах духов и табачного дыма.      Выходили   на улицу курить.   Малинин не курил, но тоже вышел  из дома, чтобы проветриться и подышать свежим воздухом. 
 Наташа стояла около крыльца  и  неловко держала двумя пальцами сигарету, делая редкие неглубокие затяжки.         Заметила, что  Витька смотрит на нее, и    сказала серьезно:
- Последний раз сегодня. С завтрашнего дня курить  бросаю. Самой неприятно. Витька пожал плечами и неопределенно качнул головой. Вроде, ему до этого нет дела.      
-Я смотрю, тебя никто не провожает в армию, как бы, не то спрашивая, а утверждая, -  сказала она.- Девушки нет?
Малинин промолчал, не зная,  как на это следует отвечать. Какое ее дело?
-Хочешь, я тебя ждать буду? – Неожиданно предложила Ланина, -  Ты не думай ничего, я так просто. Чтобы ты не сильно скучал, я тебе писать буду. Хочешь?
И, заметив, как Малинин растерялся и  не знал, что ему ответить на  эти ее слова,   рассмеялась немного неестественно.
- Пошутила!
Но взгляд ее при этом был серьезный.


Малинин лежал на верхней полке плацкартного вагона. Под ровный перестук колес и легкого покачивания его  клонило ко сну. В поезд он сел ночью и уснул не сразу. Проспал пару часов, проснулся  незадолго до рассвета. В окно был виден   кусок    светлеющего  неба.  Картина за окном непрерывно  менялась: лес, поля, какие-то постройки. Оставались только  неизменными   электрические столбы с натянутыми на них проводами,  и    платформы пригородных электричек, с редкими людьми в эти ранние утренние часы.
Малинин возвращался домой. Ехать  было ему  еще  сутки, и Витька с удовольствием думал, как все это время будет лежать  на верхней полке, ничего не делать  и смотреть в окно.
Была середина осени. Как и два года назад, когда его призвали на военную службу. Сначала он был полгода в Узбекистане в учебной части, а  после полтора  года  прослужил  под Львовом в ракетных войсках.  За два месяца до демобилизации оказался за границей. Нет, его никуда не переводили, просто не стало Советского Союза, и Украина стала независимым государством, как и остальные республики. Получалось, что за   два года службы  он в двух странах побывал.  Последний год, когда на Украине служил,  солдатам категорически запрещалось покидать территорию воинской части. Всякие были неприятные случаи. Раньше замполит, майор Зуб, по вторникам проводил с солдатами политзанятия в Ленинской комнате.    Говорил о нерушимой дружбе между  народами и воинском братстве. Потом, с распадом Союза эти политзанятия прекратились, потому что  Зуб не знал, о чем следует говорить с солдатами,  а  никаких указаний на этот счет из политотдела не было, а потом     не стало и самого политотдела.
Половина офицеров части были  из Украины. Раньше на национальность никто внимания не обращал, но постепенно среди офицеров стало происходить разделение на русских и украинцев.  Молодой независимой Украине нужна была своя армия. Перед офицерами  остро встал вопрос: продолжать служить Украине или  ехать в Россию, где их, честно говоря, никто не ждал, и не было там  ни кола, ни двора? Командир полка, хоть и родом был из Ярославля, на Украине прослужил  больше десяти лет, и собирался после выхода на пенсию   здесь    остаться.     Тем более, жена у него была украинка. А тут такие дела! В офицерской среде начались разброд и шатания, случалось, что  эмоции  зашкаливали.   О дальнейшей службе спорили до хрипоты, чуть    до мордобоя не доходило.  Жены офицеров, раньше дружившие между собой годами, враз, переругались.  Прошел слух, что скоро нужно будет принимать присягу новому государству. Офицеров вызывали на специально созданную к такому случаю комиссию на  собеседование. В числе разных вопросов спрашивали, если придется воевать с Россией, готов ли офицер  воевать на стороне Украины? Кто отвечал на этот вопрос отрицательно или затруднялся с ответом «брали на карандаш».  Были и такие, кто утверждал, что границы между  вновь возникшими государствами будут прозрачно-условными, и все останется по-прежнему. Одно время у Малинина возникла мысль, а не остаться ли ему на сверхсрочную службу?  Уговаривал его  все тот же майор Зуб.  Обещал  звание прапорщика, достойную зарплату и хорошую должность.
- Не пожалеешь, Витек, - говорил Зуб, - природа, лето восемь месяцев в году.   Женишься,  украинки, они горячие, и  военных любят. Сейчас новая армия формируется, и ты  - будешь  в первых ее рядах. Надумаешь учиться -  все условия тебе для этого. Малинин написал об этом матери. Та ответила сдержано, ты    уже взрослый, сынок, сам решай. А мы с отцом уж как-нибудь.
Приходили письма от Наташи.  Писала  каждый месяц. Письма были обстоятельные и спокойные, написанные   ровным   разборчивым почерком.   О себе писала, что  работает на молокозаводе. Колхоз  собирается сам молоко перерабатывать, будут делать    сметану, сливки, масло. Малинин  отвечал  ей редко, пару раз за полгода. Писал, что природа     здесь самая подходящая для сельского хозяйства, земля – чистый  чернозем: сухую палку воткни – корни пустит.  И люди приветливые и трудолюбивые.
 .

    Малинин лежал и думал, как приедет домой и как начнется у него новая гражданская жизнь, от которой он порядком уже отвык.
      Поздравить с возвращением  пришли знакомые ребята,  соседи.    Пришла Наташа. За прошедшие два года она почти не изменилась, только складки в  уголках рта стали чуть глубже и  свои длинные  волосы она коротко   остригла, так что они едва доходили ей до мочек ушей.
Волосы она остригла, чтобы казаться  моложе.   
К Витьке подходили, жали  руку, обнимали, хлопали по плечам,   целовали. Восторженно говорили:
- Возмужал. Мужчина!
  Губин за два года заметно располнел, у него появился живот  и складка на затылке.
- Как  вы тут жили? – спросил его Малинин, - что в колхозе нового?
Петька медленно выпил и стал закусывать.
- Как дела, спрашиваешь? – переспросил он, - нету тут никаких дел. Думаю выходить из колхоза.
- А что так?
- Зарплата кот наплакал, а цены, сам видишь, растут. Все говорят, что рынок все выправит, только он чего-то не выправляет. Я, может, фермером буду. 
- А сможешь? – Спросил Витька,- не страшно? В колхозе все-таки сообща.   Может, вместе-то, оно лучше? 
- Получу  пай, землю, восемь гектаров.
- И что с ней делать будешь?
-  В аренду сдавать буду.
- Кому?
- Кто возьмет. Сдают же квартиры в городе.
С Наташей   толком поговорить   не получилось, около Витьки все время толкались разные люди, заводили с ним разговоры.  Они только перекинулись   парой слов и договорились встретиться в ближайшие дни.
- Я каждый день на молокозаводе. Заходи. – Сказала Ланина.- Я скучала.
- Зайду, - сказал Витька. -  Завтра.


    В кабинете председателя обсуждали битый час, как убрать урожай. Заканчивался октябрь. Все сроки уборочной давно прошли, а больше половины картошки, капусты, свеклы  были еще  на полях. Уже пару раз ударяли легкие морозы.
- Своими силами нам картошку и капусту не убрать, - сказал Чернышев, - помочь могут, разве что, кабаны, - добавил с сарказмом.   Какие будут предложения у членов правления?
- Нужно мобилизовать людей, - неуверенно сказал парторг Гуськов.
После запрета КПСС, он пил почти ежедневно. Партийной колхозной ячейки, как   и райкома партии, уже не было. Но по старой памяти его звали парторгом.  Пришлось найти ему новую должность – заместитель председателя колхоза по общим вопросам. 
Но Гуськов продолжал так, как будто все осталось по-старому:
- Мы переживаем сложное время, идет слом старой государственной машины и нарождается новое, - он запнулся, не соображая, что нужно говорить дальше. – Я сам пока не понимаю, что происходит.  Нам всем сейчас нужно сосредоточиться на главном.
Чернышев оборвал его   пьяный монолог:
- Ты, по-моему, уже давно сосредоточился. С самого утра сосредоточенный ходишь.
Гуськов не унимался:
- Партия колеблется, и я колеблюсь вместе с ней.
- Нет больше  партии, ее отменил Ельцин.
- Борис  был не прав.
Николай Федорович махнул на него рукой, что с ним говорить, и продолжил:
- Капусту уберем своими силами, она  легких морозов не боится и может еще постоять.    Оставим ее на хранение. Зимой как-нибудь реализуем. Картошку за две недели не убрать, потом смысла нет – померзнет.  И кабаны не помогут, - добавил он грустно, -  им столько не съесть.
- А если городских пригласить?   В  городе с работой плохо, и зарплату задерживают. Каждый  десятый мешок пусть себе берут.
- Я уже думал об этом, - сказал председатель, - можно дать такое объявление, но не у всех есть личный автотранспорт, чтобы потом в город мешки   с картошкой везти. Нанимать транспорт для этого  - дорого. Свои  машины есть  далеко не у всех. Своим ходом не поедут, - добавил он, - в магазине купить дешевле.   
Чернышев и раньше понимал, что студенты и рабочие, присылаемые из города в помощь селу, это не выход, скорее тупик, в который  колхозы загнала прежняя система. Приученные получать почти дармовую помощь, колхозники разучились работать.    Нужно было повышать производительность сельского труда и справляться самим,  или избавляться от лишних гектаров, раздав их людям, которые годами, а иногда и десятилетиями стояли в очереди, чтобы получить свои шесть соток  для дачного участка.
 Так и надо было сделать, тогда, может, выполнили бы Продовольственную программу, принятую в восемьдесят втором году, наделив землей всех желающих на ней работать. Да, это потребовало бы кардинального переустройства всей экономики: строительства дорог, производство строительных материалов, легкового машиностроения и бытовой сельскохозяйственной техники.  Это был бы шаг в верном направлении.  Но вместо этого    пытались поднять сельское хозяйство   призывами - поднять, повысить, обеспечить. Каждую пятилетку  вбухивались миллионы рублей в сомнительные и заведомо провальные проекты.
Десять лет назад, когда эту самую Продовольственную программу принимали, он пытался говорить   об этом  в райкоме партии. Тогда на него зашикали со всех сторон и даже  пригрозили отобрать партбилет.
 - Нужно освободиться от лишней земли, обрабатывать которую хозяйства не могут своими силами, - говорил он тогдашнему второму секретарю районного комитета партии. –  Дайте ее людям, готовым на ней работать, они     себя накормят и на рынок излишки  продуктов привезут, чтобы  других накормить за разумную цену.
Вот такую  Продовольственную программу следует принять, и ее реализация    выведет сельское хозяйство из тупика,  в котором оно сейчас находится.
Секретарь райкома вначале усмехнулся, потом сказал назидательно:
- Это же реставрация капитализма и частной собственности. Партия допустить этого не может.  Ты говорил об это с кем-нибудь еще?
- Нет.
- Вот и помалкивай, - он сказал строго, - а то из партии вылетишь, а потом и из председателей. Ревизионист нашелся!
Чернышев понял, что мысли его не ко времени, и спорить дальше не стал.
Добавил только:
- Все нужно делать вовремя, чтобы  потом не опоздать и локоть не кусать.
Да,  опоздали мы с реформами, подумал он, лет бы на десять начать перестройку, другой бы результат был!         Упустили время. Еще лет десять, и придется из других стран рабочую силу завозить.
Он помнил  этого второго секретаря. Хитрый  мужик оказался и перестроился быстро:   зал игровых автоматов сейчас  держит, коммунист непримиримый. 
- Так, - сказал Чернышев, обращаясь к членам правления, -  убирать будем до конца октября. Потом нужно будет дать в районную газету объявление, что все желающие могут собрать картофель в колхозе Путь Ленина. Даром, кто сколько унесет. Не пропадать же урожаю.
- Дела…. – сказал агроном, - вот тебе и рынок. Приехали.

К началу осени некоторые колхозники стали подавать заявления о выходе из колхоза.  Принес заявление и известный в деревне забулдыга и пьяница Серега Воробьев, или Воробей, как его звали в деревне.
- Что делать-то будешь? – Спросил его Чернышев, потряхивая перед ним листком из ученической тетради, на котором он написал заявление - Фермером буду, - гордо ответил Воробей, - вы мне мой пай  отдайте: землей и техникой.
- Какой из тебя фермер? У тебя в огороде одни сорняки растут.
- Мое дело. А пай мне вы  должны отдать.
- Землю ты получишь, - зло сказал Николай Федорович, а технику я тебе не дам, - у тебя прав нет.
- Я сдам,- не  слишком уверенно сказал Воробей.
- Вот когда права получишь, тогда и говорить будем.
 С Колей Петруниным, который тоже принес заявление на выход из колхоза, разговор был другим.
- Решил фермером стать? – Спросил его Чернышев, когда тот протянул ему заявление.
- А что мне остается, Николай Федорович. Работы нет, денег в колхозе не платят. Хочу попробовать.
- Что ж, попробуй. Ты мужик работящий. Сам вижу, что кругом творится: разваливается все то, что мы   создавали. Одно слово – капитализм.
Чернышев  посмотрел в окно, думая о своем, и, казалось, забыл про Петрунина. Тот терпеливо стоял и ждал. Николай Федорович взял заявление, которое Коля теребил в руке.
- Землю возьмешь в Тимонино, там  земля хорошая, пахотная.
Петрунин кивнул, соглашаясь.
- Из техники дам два трактора.
Петр радостно закивал.
Николай Федорович  добавил:
- Оба  который год под открытым небом  стоят. Из двух соберешь один рабочий. Руки у тебя, откуда надо растут. Все!
Когда Петрунин ушел, Николай Федорович некоторое время продолжал сидеть неподвижно, глядя в окно. Он смотрел на дорогу, людей, идущих по своим делам.  Дорогу  в деревне проложили, «бетонку»,  лет двадцать назад.  С того времени по деревне можно ходить в любую погоду   в обычной обуви, а не в резиновых сапогах. Его дом находился несколько в сторонке от главной деревенской улицы, на небольшом пригорке около пруда. Где  проложить дорогу решал он как председатель. В принципе, можно было бы  провезти  и к  своему дому.   Но такая мысль  ему даже в голову не пришла,  чтобы вместо центральной улицы провезти дорогу к своему дому.  Да как людям после этого в глаза-то смотреть? Все что он делал все эти годы на посту председателя, он делал для людей, чтобы им  легче   жилось. В деревне теперь  есть свой  дом культуры, не хуже городского, баня, детский сад, школа достраивается. Все-таки много он успел сделать. Как дальше будет –  пока не ясно, но  все  это построенное им еще долго будет служить людям.  Ладно, подумал председатель, перемелется,  мука будет.  Был седьмой час, в конторе уже никого  не было. Он встал, надел куртку, шапку, вышел из кабинета и закрыл дверь на ключ.
8.

    Наташе шел двадцать  пятый год. После окончания пищевого техникума она  вернулась в колхоз, стала  работать на молокозаводе лаборанткой. Отношения с  деревенскими парнями как-то у нее не складывались. Может от того, что близких отношений не допускала с ними и держалась независимо. В техникуме, когда училась, парень был, дружили, даже пожениться собирались, но – не сложилось.       Пока    училась   жила в общежитии. В комнате еще три девушки. Часто откровенничали. Иногда соседки  такие подробности рассказывали, что Наташа  краснела
Потом познакомилась с Олегом,  на улице. Несколько раз сходили в кино, потом гуляли по городу, находили уединенное местечко,   где их никто не видел,   и целовались.     Один раз пригласил к себе домой, говорил разные приятные слова, в которые она поверила, потому что хотела верить. И случилось то, что обычно в таких случаях случается.  После этого все и закончилось, Олег    стал ее избегать, потом и  вовсе исчез из ее жизни. Она отнеслась к этому спокойно, сама виновата,  зачем уши развесила? Никогда  никому об этом не рассказывала.
 
    Вернулась после техникума в деревню. Выбрали  комсоргом колхозным. Проводила собрания, выпускала стенгазету, собирала комсомольские взносы, ездила в райком.  Потом началось горбачевское ускорение  и за ней перестройка с новым мышлением и плюрализмом. Все кончилось  распадом страны и комсомола вместе с райкомом и строительством коммунизма. Осталась только работа на молокозаводе.
Ребят холостых    в деревне  почти не осталось, кто уехал в город на заработки, а кто после армии  в деревню не вернулся, а кто вернулся, те женились.      
На Малинина она раньше внимания не обращала, - он ей мальчишкой казался, почти на пять лет моложе.  По деревенским понятиям, это большая разница. К тому же, у него девчонка была – Оля.  Потом присмотрелась, парень хороший: не пустозвон, не гуляка и, главное, не пьет. Вначале отнеслась к нему, как старшая сестра  и  ничего такого не думала, а потом, когда в армию призывать стали   поняла, нравится он ей. И Сметанина его ждать вроде как, не собирается.   И она,    преодолевая неловкость, предложила тогда  ему писать письма в армию, чтобы   скучал не сильно, и  служилось ему веселее.
     Малинин  ей на письма отвечал, но редко. Это были обычные  спокойные солдатские письма о том,   где служит и с кем дружит.
     Когда Ланина узнала, что Витька вернулся, сердце ее чаще забилось от внезапного волнения. Как теперь с ним?  Ведь никаких обещаний они друг другу не давали, переписывались редко  и все. Обычные дружеские письма.  Ей очень захотелось   увидеть его поскорее, и  захотелось так сильно, что она вначале даже испугалась этого своего желания.   
    Малинин, как обещал,  пришел к ней на молокозавод. Она только что приняла партию молока и собиралась определить его жирность.
Увидев его, даже вскрикнула от неожиданности:
- Ой, Витька!   Подожди, я сейчас.
И столько неподдельной радости было в ее голосе!
Она подошла к нему и обняла, прижавшись своей щекой к его щеке, не решаясь поцеловать. Витька первый поцеловал ее в щеку. Она слегка отстранилась, разглядывая его.
- Возмужал ты, - сказала она и добавила со смехом, - и поправился!
- Кормили хорошо, - ответил он весело.
- Ты последние полгода не отвечал на    мои письма, я думала,   не хочешь, - тихо сказала Ланина. – А я скучала по тебе, Витька.
Малинину стало стыдно, что он не отвечал на ее последние письма. Чтобы как-то оправдаться, сказал:
- Скоро должны были увидеться, я думал,   будет у нас время поговорить.
Наташа заметила, а может ей показалось, что смотрит Малинин на нее не как раньше, по-приятельски, а как мужчина на женщину, которая ему не безразлична.
- Вижу, тебе работать надо, пойду я, еще увидимся.- Сказал он.
Ей не хотелось, чтобы он уходил, но работы у нее было много, и она была срочная. Сказала:
- Приходи сегодня, поговорим.
- Ладно, приду.
Наташа еще раз обняла его уже без прежней неловкости.
В лаборантскую комнату, где работала Ланина, вошла тетя Нина, заведующая складом.
- Твой,  что ли  приехал? – бесцеремонно спросила она. И, не дожидаясь ответа:
- Не теряйся, пока голодный. А то другую  себе найдет. Он парень хороший, не балованный.    
- Будет тебе, тетя Нина, - недовольно ответила Наташа.
- Дело твое,   девка.
- Верно,  мое.
Но тетя Нина, видимо, была настроена поговорить.
- Мое или   не мое,  а  смотри,- упустишь парня. Бери, пока он еще тепленький, не заматерел. Не теряйся, наш бабий век короткий. Видела я,  какими голодными глазами он на тебя смотрел.
  Наташа вновь почувствовала на себе его взгляд – взгляд взрослого мужчины. Тут тетя Нина права – взгляд был, если не голодный, то ищущий женского внимания, женской ласки. И Наташа    готова была откликнуться на этот его призыв. Она  поняла, что – любит его. Сильно, всем своим существом, что  на все она  готова ради него.  Даже страшно было от этого.
Малинин -  сильный верный, надежный. Таким она представляла себе своего будущего мужа. Она чувствовала в себе эту потребность -  сделать важный шаг в   жизни – создать семью и быть ее хранительницей.

    С Витькой они виделись  часто, он встречал ее после работы, и они гуляли по  извилистой лесной дороге за деревней, петлявшей между полями и перелесками к ее дому, так было длиннее. Или он просто провожал ее до дома.  Однажды,   войдя в пустой подъезд, он обнял Наташе, прижал к себе и поцеловал.   Она не отстранилась, спросила тихо:
- Вить, а я тебе хоть немножко нравлюсь?
Он сказал в ответ недовольно:
- Сама знаешь. Стал бы я с тобой встречаться, если бы ты мне не нравилась?
Ланина теснее  прижалась к нему, замирая от счастья.
-  Хорошо с тобой. Ты не бросай меня, а я тебя всегда любить буду.
- Весной поженимся.
- Почему именно весной? – счастливо улыбаясь, спросила Наташа. 
- Бабка говорила, весенние браки самые счастливые. Весной природа просыпается. 
- Ты это серьезно говоришь, что на мне женишься? - спросила Наташа.
- Серьезно.   

Что Ланина и Малинин решили пожениться, в деревне узнали скоро. Да они и не скрывали этого. Отец Витьки только засомневался в начале, как узнал, хорошо ли, что невеста старше жениха, так, по его мнению, не полагалось. Но мать и бабка сказали, что разница не велика, и раньше такое было. И хорошо жили, и разницу в возрасте не замечали. Выбор Витьки одобрили.
- Из хорошей семьи она, - говорила бабушка, - девушка самостоятельная, Витька за ней не пропадет. Опять же, в девках   засиделась, своей семьей дорожить будет.
 Малинин зашел к Ланиной, они собирались идти в кино на вечерний сеанс в девять часов.  Наташа дома  была одна.
- А где твоя мама? – Спросил Витька, – поздно уже.
- Она в Томилино к сестре поехала, сказала, там заночует.
Подошла к Витьке, пристально посмотрев ему в глаза, и сказала:
-  Проходи, сейчас будем пить чай. Я   пирог испекла.
- Мы  же в кино собирались?
- Кино подождет. В другой раз сходим.

    Наташа лежала и молчала. Молчал и Витька, он не знал, что следует говорить в таких случаях.
- Тебе хорошо со мной? - Спросила Наташа, глядя в потолок.  Осуждаешь меня, что ты у меня  не первый?
   Малинин не нашелся, что ей на это ответить. У него тоже было     по этой части,  в армии с девчонкой встречался, она его на сеновал затащила. И как-то все это быстро у них произошло. Ребята в таких случаях хвастались, а он тогда никому не сказал, неловко  было про такое говорить.
Он  повернулся к Наташе и поцеловал ее в шею.
- Всякое в жизни бывает.
   
    Елку к Новому году приносил из леса отец. Выбирал, чтобы до потолка была, но чтобы не обрезать макушку пушистую. Конечно, рубить деревья   не полагалось, но  в лесу   было много   мелкой еловой поросли.     Еще подрастут. Деревенские жители  рубили елочки не абы где,  а только там, где они  росли  кучно, близко друг от друга. Местное лесничество специально  так их сажало    на полянках тесно, чтобы  можно было  местным жителям   выбрать  деревце к новогоднему празднику, и поэтому   на такую, можно сказать,   рубку  смотрели  сквозь пальцы.  Ну, какой Новый год без елки в доме.
Когда елку приносили с мороза в теплую избу, она  сразу наполнялась запахом морозной хвои. Из старенького чемодана доставались елочные игрушки, первой на верхушку  всегда водружалась звезда. 
 Витька любил наряжать елку.  Он бережно доставал игрушку  из старого чемодана  и  вешал на   ветку.   Большинство игрушек он помнил с самого    раннего детства. Когда  перед Новым годом  елочные украшения начинали продавать в магазинах - такая новогодняя торговля начиналась в начале декабря, -   маленький Витька  часто упрашивал  родителей или бабушку – с кем был в магазине – купить приглянувшееся украшение. Елочные игрушки были его друзьями из недавнего детства, с которыми он встречался в эти новогодние дни. 
Перед Новым годом  приехала Оля с мужем. С Малининым  она встретилась на улице.
- Как живешь? – Спросил Витька.
- Нормально, вот…, - Оля счастливо улыбнулась. Из-под ее  пальто выступал увеличившийся живот. – Закончила училище. Работаю, пока в поликлинике. Сижу на приеме с врачом.  Пока,  впереди  три года.
- Хорошо, -  сказал Малинин.-  А в деревню приедешь?
- Мы пока не решили. Сейчас   квартиру снимаем.  Может, поживу какое-то время.   А ты, как?  Слышала, женишься на Ланиной? – спросила Оля.
 - Да.  Долго в деревне пробудешь?
- Нет, после Нового года  уедем.
- Когда снова   приедешь?
- Не знаю, – она посмотрела на свой большой живот, -  теперь, наверное, вместе приедем. Когда у тебя свадьба?
- Весной, наверное. Точно пока не решили.
- Она хорошая, - сказала Оля серьезно, - ты никого не слушай, если про нее будут плохо говорить.
   Хорошо, что Витька встречается с Наташей, подумала Чурина,     на душе у нее  стало легче, от того что у  Малинина все   в личной жизни складывается, и он не держит на нее зла.
- Вить, - спросила она совсем доверительно, - ты не сердишься на меня?
- Нет, конечно, - ответил он, - я рад, что у тебя все хорошо.

 Малинины пригласили Наташу с матерью к себе, вместе встретить Новый год. Сели за праздничный стол, включили телевизор, выпили по первой проводить уходящий год. Когда до Нового года оставалось полчаса, выключили электричество, и дом погрузился в темноту. Электричество в деревне, случалось, отключали и раньше, из-за обрывов  проводов или еще чего, но чтобы в новогоднюю ночь, - такое было впервой. Праздничное настроение  улетучилось, что за праздник без  света: не за столом   посидеть, не телевизор посмотреть. 
- Ничего, сейчас я лампу принесу, - сказала баба Вера,  и пошла в сарай за керосиновой лампой. Она   зажгла фитиль и поставила ее в центр стола.      
 -  Мы   всегда так новый год встречали,  когда еще свет в деревню не провели, - сказала Вера Игнатьевна.  И сейчас встретим. Подумаешь, свет отключили! Какое дело!
На стене мирно тикали ходики, минутная и часовая стрелки приближались к двенадцати часам.
Сергей Иванович посмотрел на часы.
- Через  минуту Новый год.  Наливайте. Мать, скажи, - обратился он к бабушке.
Баба Вера подняла граненую стопку, наполовину наполненную  вином.
- Что сказать-то? Вот, еще один год прожили. Трудновато, беспокойно. Но, ничего, что было, видели, что будет, - увидим. Проживем!
Посмотрела на Наташу и Витьку.
- Чтобы нам   на вашей свадьбе в будущем году погулять. И чтобы дальше все  у вас хорошо было.
- Это ты на свадьбе скажешь, - вставила мать. – Ой, двенадцать! С Новым годом!
Все дружно чокнулись и выпили.
Так они и сидели за столом вокруг керосиновой лампы, излучавшей свой тихий свет. И было в этом что-то  особенное, таинственное, сказочное. 
   Через час дали электричество, и комната осветилась ярким светом, который после полумрака неприятно слепил. И стало даже немного грустно, что   волшебное  новогоднее время    закончилось.
Баба Вера задула лампу. Все стали одеваться,  и выходить на улицу.  На улице было шумно и весело. Слышались смех, громкие звуки хлопушек и свист петард.  Над замерзшим прудом    вверх  поднялась ракета, рассыпав в темном зимнем  небе   букет разноцветных искр.

Эпилог

    Прошло почти двадцать лет, как не стало  колхоза Путь Ленина.   Большинство   колхозников, получивших землю, продали ее, так и не став фермерами.   Пахотные колхозные земли застроились многочисленными дачными участками.
   Малинины тоже   получили землю и старенький трактор и  несколько лет выращивали картошку. Продавали сами и сдавали в магазин. Но потом это стало невыгодно и хлопотно.    Оптовики брали   неохотно  местную продукцию, предлагая за нее копейки. Им было выгоднее покупать картошку в Египте, чем у местных фермеров.   В конце концов, Малинины тоже продали  свою землю. У них подрастали дети, двое.  Старшая Маша в этом году заканчивала одиннадцатый класс.  Младший   сын  учился в пятом.   Несмотря на трудности, Чернышев     успел достроить школу в деревне, поэтому дети Малининых учились рядом с домом. Еще успели построить   один  дом, в котором Малинины получили квартиру.       Рядом с ними в соседнем доме живет семья Сидорина. У него свое небольшое дело – автосервис.
    Когда колхоз распался,  Николая Федоровича перевели  на работу в район, но  поработать  там ему долго   не пришлось. После его смерти, по просьбе жителей, одну из деревенских улиц назвали его именем.
  У Малинина    магазин стройматериалов и пилорама. Лес-кругляк для нее  привозят   из Костромской области, это недалеко и недорого. Больших денег это не приносит, но жить можно,   спрос на пиломатериалы есть. 
 Петька женился на Дубининой Кате,  и  они живут  в городе, в квартире, которую Кате оставила     тетка.  У них взрослый сын. 
Наташа,   после того как молокозавод закрылся, не работает. Пробовала в городе устроиться, но  тяжело и неудобно.   Решили, что лучше дома хозяйством заниматься и  за детьми смотреть. А летом еще и огород на ней, он тоже заботы требует, так, что скучать  ей некогда.

    Малинин возвращался  из города, куда ездил по делам. На обратном пути ему  нужно было    заехать к Сидорину в   автосервис, он договорился с ним сменить масло в двигателе.     У поворота к автомастерской     за перекрестком   стоял  потрескавшийся от времени монумент   еще с советского времени. Он  был сделан в виде красной    кирпичной стены,  на которой  сейчас  с трудом  можно было разобрать  почти    стертую от времени надпись: «СССР – оплот мира» и ниже еще одну,   заросшую травой,  и  от этого с дороги почти незаметную: «Колхоз Путь Ленина».

 



    Часть 1.
1.

Витька Малинин  открыл глаза и сразу   зажмурился:  через   неплотно   задернутую занавеску  на окне    глаза слепило солнце. Он еще полежал   с закрытыми глазами, медленно возвращаясь    из сновидения    в реальный мир.  Нужно было подниматься и идти  в школу. Ему приснился сон, будто он где-то оставил свой школьный портфель,  ищет его в незнакомом месте и никак  не может  найти.  Сон был странный и  непонятный, и  он  сразу стал забываться с пробуждением.
 Витька учился в шестом классе. В школу ходил без  большого желания, однако, уроки, без уважительных причин не пропускал.  Перед тем, как встать  с кровати, он на несколько секунд зажмурил глаза, как бы собираясь  силами преодолеть свою сонливость. Потом сел в кровати и спустил свои босые ноги на пол,  сразу  почувствовал бодрящий  холод   половиц,  и от этого спать ему окончательно расхотелось.
 Мирно тикали  на стене у него над головой часы-ходики  с     картинкой   «Утро в сосновом лесу»  и  с длинной цепочкой, спускавшейся вниз   с    железной гирькой в форме шишки. Раз в сутки бабка заводила часы, поднимая  цепочку с   гирькой вверх до самых часов.
  Баба Вера, как обычно в это время, хлопотала у печки. В избе стоял запах вареной картошки и  распаренной крапивы – еды  для домашней живности – поросенка и кур.   Крапиву бабушка  рвала в начале лета и сушила ее на зиму.
Был апрель месяц, середина весны. По всему чувствовалось скорое наступление теплых дней, лета. Витька подошел к двери,    надел  телогрейку, висевшую на гвозде, сунул босые ноги в валенки с галошами, стоявшие рядом с дверью  и выбежал из избы в туалет, находившийся  метрах в десяти от дома. Был легкий морозец,  и он окончательно взбодрил Витьку.  Умывальник, по случаю зимы висел на кухне. В него  бабушка  наливала по утрам теплую воду, - умываться.   
Витька наскоро  ополоснул лицо, почистил зубы и стал одеваться.
Школа была  за железнодорожной станцией, в двух километрах от деревни. Если идти быстрым шагом, то минут двадцать-двадцать пять. Наскоро позавтракав и залпом выпив чай, он надел пальто и шапку и  выскочил на улицу.
- Галстук! Галстук! – вдогонку  ему крикнула баба Вера, махая рукой,  с зажатым в ней  пионерским галстуком. Витька взял его и на ходу стал завязывать на шее, запихивая  концы под пальто,   держа портфель подмышкой. По деревне уже шли  в школу ребята: по одному и группами по два-три человека. Если в семье были дети разного возраста, ходившие в школу, то старшие шли с младшими. Если  школьник  в семье был один и   еще мал, чтобы идти  самостоятельно в школу, то родители   малыша загодя договаривались с кем-нибудь из старшеклассников проводить его до школы.  Утром  такие малыши выходили за околицу и ждали у дороги,  с кем должны были  идти в школу. Обратно возвращались одни. Учительница начальных классов всегда провожала своих учеников до железнодорожного переезда, и дальше в деревню они шли  группами по несколько человек.
Витька увидел впереди себя   знакомых ребят и поспешил догнать их.
Уже совсем рассвело, погода была тихая, безветренная, не то, что зимой или поздней осенью, когда темно и дует порывистый промозглый ветер, особенно сильный за деревней, где место    открытое. Уличное освещение  было только в деревне, а  дальше до самой станции фонарей на электрических столбах  не было.
Школа была старая, деревянная, в два этажа. Начальных класса было три – по одному на каждый год. И еще семь, тоже по одному на год, больше учеников   не набиралось.
 Витька  снял пальто и валенки в школьной раздевалке, переобул   сменную обувь, поправил пионерский галстук на шее, ладонью провел по волосам – пригладил торчащие вихры – и пошел в свой класс.

    Первым уроком была зоология. Тамара Васильевна, учительница биологии, объясняла строение ленточных червей - планарий. У доски висел   учебный плакат, на котором они были нарисованы   с большим увеличением, похожие, на коротких и толстых змей.
Водя указкой по рисунку, Тамара Васильевна объясняла их  строение. Учительница  понимала, что тема для школьников   немного скучная и малоинтересная. В таких случаях она всегда старалась рассказать о забавных фактах, чтобы внимание ребят не рассеивалось, чтобы им было интересно слушать. Вот и сейчас на уроке учительница решила рассказать интересные факты из жизни этих организмов.
- Знаете что, ребята, ученые провели такой эксперимент: они стали давать корм планариям строго в определенном месте аквариума и зажигали в это время  около этого места маленькую электрическую  лампочку. Через некоторое время у ленточных червей  выработался условный рефлекс – при включении  лампочки они плыли в ту часть аквариума, где получали корм. Ребята  слушали, но по их лицам  Тамара Васильевна видела, что большого интереса к тому, что она говорит,  у них нет.
Она выдержала небольшую паузу и продолжила:
- Потом особей, у которых выработался   условный рефлекс, скормили тем, у которых такого рефлекса не было. И что же? – Тамара Васильевна сделала удивленное лицо, как будто она сама  до этой минуты не знала, что из этого получилось. – И эти черви стали плыть за кормом при включении  лампочки. Рефлекс передался им с пищей. Понимаете?
По классу прошло оживление, ребятам  сразу было   интересно, и они оживились.
Тамара Васильевна уже подчеркнуто серьезно доверительным тоном продолжила:
- Так было доказано, что приобретенная опытом информация имеет материальный носитель, который может передаваться от одного живого организма к другому. Возможно, в будущем ученые научатся делать препараты, которые будут содержать определенные знания. Съел такую таблетку – и что-то новое узнал.
- И уроков учить не нужно будет, - весело сказал Коля Булавин, - и в школу ходить не придется.
Ребята засмеялись. Скучная тема урока вдруг стала интересной и увлекательной.
- А если  сразу несколько таких таблеток съесть, то, наверное, живот заболит? – Улыбаясь, сказал Петя Губин.
- Живот – не знаю, а голова  может заболеть, - в тон ему ответила учительница. Слишком заманчиво это выглядит,   получать знания, не прилагая для этого никаких усилий. Боюсь, что они, полученные таким способом,  окажутся бесполезными. Мозг быстро превратиться в комнату, которую давно не убирали, и где собрали много разных вещей, и найти нужную среди них  трудно.
- Это почему? – спросил Витя. Идея «умной» таблетки ему понравилась.
Тамара Васильевна ответила серьезно:
- Потому что, кроме знаний, нужен еще и опыт, как этими знаниями распорядиться. Представь себе,   что ты изучил   устройство  автомобиля и знаешь, как им управлять, ты  же в первый раз один не поедешь на нем? Нужна тренировка, иначе в первой же канаве окажешься.  Думаю, что знания тогда ценны, когда на их получение затрачивается труд.
Она хотела еще что-то добавить, но тут прозвенел звонок.

    После уроков Витька возвращался домой со своим другом  Петей Губиным. Говорили они  по дороге о самых разных вещах, да и идти вместе веселее.
- Скоро лед  в затоне   растает, и выходить на него будет нельзя.- Сказал Петя.
 Малинин согласно кивнул.
- Что  в воскресенье делать будем? Может, рыбу попробуем  ловить подо льдом?  Говорят, по последнему льду клев хороший, – сказал Губин. 
Приятели давно собирались  половить рыбу зимой, глядя на городских рыбаков, в большом количестве приезжавших на выходные  дни на реку. Некоторые даже оставались на льду на ночь.  Рыбаки ставили на льду или берегу  палатки, внутри которых – в темноте было видно – горел маленький огонек свечи или примуса.
    Речка, протекающая в километре от их деревни, больше напоминала большой ручей. В одном месте был залив, довольно большой, размером с  небольшой пруд.   Дорога  к нему шла через деревню, и в выходные дни можно было видеть, как    рыбаки  шли  с электрички по деревне на речку или ручей с  бурами в чехлах и  ящиками, перекинутыми через плечо,  в полушубках и валенках, обутых в непромокаемые резиновые бахилы зеленого цвета с галошами.   Такие бахилы назывались «дым-хим», потому что они были из  специального комплекта химической защиты. У рыбаков-зимников они пользовались  популярностью за  прочность,  легкий вес и небольшую цену.
Витька с Петькой несколько раз приходили смотреть, как    они рыбу ловят.  Оказалось, сложного ничего тут не было, -   сделай отверстие во льду, опусти наживку в воду и лови. Если удочка с мормышкой, то ее нужно трясти, имитируя движение  мелкой букашки, которой рыба питается, и ждать,  когда рыба клюнет, то есть схватит наживку на крючке. Для этого на шестик удочки надевалась резиновая трубочка или специальный кивок из гибкой металлической пластинки или пластмассы. Когда рыба хватала приманку, то   кивок резко сгибался.  В этом случае не зевай, знай, вытаскивай зеленоватых окуней и белых плотвичек. А если жерлицу с живцом  поставить, то и щука может попасться.
 Но  сложность была  в том, что   удочек  и   бура у ребят не было, и купить их было негде.   Короткие  удочки  для подледного лова ребята решили смастерить сами.
 В лесу они  нарезали коротких можжевеловых прутиков – они крепкие и упругие,- прикрутили к ним изоляционной лентой проволочные крючки для наматывания лески, привязали мормышки. Мормышки  у ребят имелись. Удочки были готовы, и  можно идти на рыбалку.  В пятницу, когда бабушка обычно после обеда читала газету «Ленинское знамя», Витька, как бы между делом сказал:
- Ба, хотим завтра с Колькой на затон сходить половить рыбу из-подо льда.
Вера Игнатьевна оторвалась от газеты, посмотрела на Витьку и сказала спокойно:
- Не выдумывайте. Лед весенний рыхлый, ненадежный, - провалитесь, не дай Бог.
-  Не провалимся, он еще крепкий. Завтра знаешь, сколько рыбаков приедет?   Самый клев по последнему льду. Ты мне одежду приготовь теплую.
Бабушка погрузилась в чтение газеты, пробормотала:
- Это я не знаю. Как родители, разрешат?
- Разрешат, ба. Я же хожу туда летом купаться.
- Летом там народ, если что.
- И сейчас народ. На льду, знаешь, какие некоторые толстые  мужики сидят и по нескольку человек вместе. И ничего – лед их держит. Меня он  точно выдержит.
- Не знаю,-  повторила бабушка, глядя в газету, - как отец с матерью. Иди пока уроки делай.
- Завтра у нас уроков нет, - радостно ответил Витя, - мы завтра всем классом идем в хранилище картошку перебирать.
     Перебирать картошку  означало отделять хорошую от гнилой,  готовить семенные клубни к посеву, с этого начинались весенние работы. Скоро и у бабушки будет много работы в огороде -  посадить, полить, прополоть. Собрать  урожай, наконец. В начале весны ее охватывало веселое чувство душевного подъема. Природа просыпалась для очередного годового цикла. Не зря же наши   предки отмечали  начало года ранней весной – первого марта.
- Работать внутри хранилища будете?- не то спросила, не то утвердила Вера Игнатьевна, - там холодно, одевайся завтра теплее. Надень  ватник, и  штаны теплые.  Возьми варежки, чтобы руки не замерзли.
- Нам там   выдадут   рукавицы.
- Это хорошо, - согласилась бабушка,  – но варежки возьми все равно.   Когда тебе идти?
- Завтра в девять собираемся у овощехранилища.

      Червей – обычной летней насадки – сейчас не достать, они глубоко в земле. На хлеб окунь клевать не будет. Нужен мотыль, только его сейчас не намоешь, и купить его негде. Ехать за ним в город – дорого. Решили попросить у рыбаков на месте, вроде отказать,   те  не должны. Им ведь совсем немного нужно – десяток червячков всего. Нужна только коробочка, куда мотыля положить. На первый случай подойдет пустой спичечный коробок.
Удочек сделали несколько, на случай обрыва лески или поломки.   Ребята видели, что все рыбаки приезжают с ящиками, где хранят  свой скарб и улов. На них же и сидят возле лунки.
Витька сколотил себе ящик из   толстой фанеры. На крышку  положил   поролон,  и  обернул сверху куском      дермантина,  который приклеил с внутренней стороны крышки. Получилось мягкое сидение.  К боковым стенкам ящика привинтил проволочные колечки, через которые  продел старый ремень, чтобы ящик можно было нести на плече.  Петька  мастерить ничего не стал. Приготовил  сумку.   Если понравится зимой рыбу ловить, тогда можно  и ящиком обзавестись, решил он. Оставалось найти  ледобур, чтобы  было чем сверлить лунки, но взять его было негде. Сначала ребята хотели взять небольшой топор, но потом решили, что рубить  топором лунки  в полуметровом льду неудобно. К тому же от разлетающихся в разные  стороны брызг   одежда быстро намокнет.   Решили   начать ловлю со старых лунок, которые по нескольку десятков сверлят рыбаки, когда ищут подо льдом рыбу. Им все равно столько не нужно.

2
 
    Заседание правления  колхоза «Путь Ленина»  шло уже около часа. Обсуждали  предстоящую посевную кампанию.
- В нынешнее лето нужно будет засадить картошкой двести гектаров. Остальные посевные площади кормовой свеклой, горохом  и кукурузой, - сказал Николай Федорович Чернышев, председатель колхоза. Зерно сейчас выгодней купить, чем выращивать и  потом обмолачивать. Мороки много. Нам оно нужно-то   как добавка к основному корму, совсем немного.
Иван Иванович Козин, главный зоотехник колхоза, согласно кивнул.
- А лучше оставить картошку  и кукурузу. Кукурузу на силос.    Фуражное зерно  для лошадей, а у нас  их и полдюжины не наберется.  Давно   все тракторами пашем.
- На колхозном поле, да, - сказал Чернышев,  -  а колхозникам, как свои огороды весной распахивать? Трактору   там иной раз не развернуться, и заборы частенько наши трактористы задевают, особенно  если выпимши.
Иван Иванович неопределенно покачал головой, дескать,  хозяева сами  выпивку предлагают, хотя хорошо знал, что без бутылки   никто огород пахать не будет. Кто первый, тому, пока тракторист трезвый, вспашет нормально. А как пол литра получил – все. Не удержишь.
- Вот и я о том, -  продолжил председатель, -  пока от лошадей отказываться рано.  И детям   вроде праздника, когда родители  на лошади свой  огород пашут.     Словом, конь колхозу не в тягость, а трактору не конкурент.
Члены правления  ответили одобрительным гулом.
- Начинаем готовить семенной материал, -  Николай Федорович обратился к агроному, картошку в овощехранилище перебрали?
- Начинаем. Силами школьников, - ответил тот.
- А почему школьников? У нас овощеводы почти всю  зиму отдыхали, могли бы, кажется,  и перебрать.
Агроном  Пузанков засопел смущенно.
- Бригада овощеводов – семь человек: пять женщин и два мужика. Женщины в возрасте, пенсионерки, а мужики…, - он сделал щелчок пальцами по своей шее,  -  часто с самого, с утра. Правда, один раз перебирали после Октябрьских праздников.
- А в середине зимы? -  недовольно спросил парторг, - мы субботник устраивали?
- Так мы сначала территорию овощехранилища в порядок приводили, потом сено с полей возили, что с лета осталось, - ответил Пузанков.
- А дальше? – спросил Гуськов и повторил жест главного агронома, щелкнув себя по горлу.
- Ладно, - подвел итог   Чернышев, - с сегодняшнего дня, - он кивнул секретарю Нине, которая записывала протокол собрания правления колхоза, - начинаем подготовку к весеннему севу. Через неделю попрошу доложить, - он обратился к главному инженеру,-  состояние парка  колхозной техники.
Инженер кивнул. Хотел что-то сказать, но Николай Федорович сделал жест рукой, дескать, знаю, что хочешь сказать, потом скажешь, через неделю.
- Картошку будем свою сажать, должно хватить. Овес и ячмень на посадку купим в «Заготзерне». Я уже договорился. Зерно там  фуражное, недорогое. На семена оставлять его  не будем – до весны у нас не долежит – сгниет или крысы съедят, не картошка. Она пока основной посевной материал. За какое время ее  переберете?
- Думаю, дня за три – за четыре. Директор снимет с занятий с шестого по девятый класс. Ну и свои… овощеводы. Если соберем, конечно.
- А почему только по девятый? – спросил парторг Гуськов. – Десятый тоже можно бы. Взрослые ребята. Кому  скоро в армию идти, а  кому – замуж.
- Директор школы  против того, чтобы снимать десятый класс, - ответил Чернышев, -  сказал,  у них   скоро выпускные экзамены. Если  три дня пропустят, потом две недели догонять нужно. И учителя без работы сидеть не должны.
- Вот пусть  с учениками  идут картошку перебирать, -  вставил Павел Егорович, не скрывая усмешки.
Чернышев хотел ему   ответить, но передумал.
- Все, товарищи,- обратился он к членам правления, - решили вопрос. Попрошу остаться парторга, главного инженера и агронома.
- Покурить можно, - хмуро спросил главный инженер Сидорин. Он догадывался, о чем пойдет речь.
- Десять минут, - сказал Чернышев.
Когда все вернулись после перекура, председатель сказал:
- Теперь поговорим конкретно.
Первый, к кому он обратился, был агроном:
- Семен Семенович, сколько в колхозе картофеля на семена?
- Тонн пятнадцать, я думаю, - ответил агроном.
- Значит, десять, - сказал  председатель. – Мало, Семен Семенович, - закладывали на хранение, если мне память не изменяет, двадцать три тонны.
- Часть погнила, -  сказал Пузанков, как о чем-то разумеющемся. Все не сохранишь:  холод, сырость. Часть…
- … овощеводы твои на сторону продали, - продолжил за него Николай Федорович.
- Да нет. Может, кто взял пару-тройку мешков, - ответил Пузанков недовольно.- Ну, взяли люди десяток мешков. Так ведь это капля в море, и понять людей можно – на семьдесят целковых в месяц не разбежишься.
  - Хорошо, - примирительно сказал Николай Федорович, -   но чтоб больше не тащили. Пусть покупают, не разоряться. Гривенник за килограмм – не велика цена. К тому же, свои огороды есть. Когда картошку переберете, скажешь, сколько на посадку на самом деле. Чтобы нам без семян не остаться.
 - Не останемся, - твердо ответил Семен Семенович. – В этом ручаюсь.
Чернышев удовлетворенно кивнул.
- Добро. Вопрос второй, - он повернулся к главному инженеру, - что с техникой?
Главный инженер пожал плечами, дескать, как было, так и есть. Он два года назад приехал в колхоз Путь Ленина после окончания  института по распределению вместе с женой учительницей начальных классов. Они занимали комнату у одинокой  старушки. За это колхоз обеспечивал ее дровами, оплачивал электричество, давал три  мешка картошки и столько же комбикорма. Старушка была довольна. Поначалу молодые начали с энтузиазмом обустраивать  свой деревенский быт. Оба были из города, к жизни в деревне непривычные.  С непривычки  было трудновато: воды принеси, печь истопи, и со временем деревенская жизнь  их стала тяготить. Особенно жену, Екатерину Павловну. Ей было неловко по субботам ходить в колхозную баню, где часто мыться приходилось вместе со своими  ученицами и их родителями. «Удобства»  во дворе, зимой особенно, были непривычны для ее городской натуры. Сидорин, в отличие от супруги,  быстро освоился. Он, хоть и городской, но жил в коммунальной квартире, где на четыре семьи был один туалет и ванная комната.  Иван быстро и  легко сошелся с местными жителями, без обиды откликался на «Ивана» или «Сергеича» и совсем не тяготился этим. Инженером он оказался знающим и быстро снискал уважение среди колхозных механизаторов. К чему он не мог привыкнуть, так это к пьяным на работе. Их к работе не допускал, лишал премии, снимал с машин и переводил на ремонтные работы в гараж. Но они там пили еще больше. На одном из совещаний правления колхоза предложил, чтобы в рабочее время в местном магазине спиртное не продавали. Если случится  острая нужда, крайний случай – продавать только по записке от председателя. Но заведующая  магазином стала возражать – план срываете, а его водка  делает. Ассортимент товаров в магазине не велик: крупы, макароны, консервы, хлеб. Стоят  копейки. Только водка и выручает. Чернышев его поддержал тогда, и заведующей пришлось смириться.  Перестала отпускать водку с десяти до двух. Открыто, по крайней мере. Результатом стало снижение аварийности и всяких поломок. Идею  поддержали   жены механизаторов.    Иван несколько раз ставил вопрос на правлении о состоянии автомобильного   парка колхоза. Когда только начал работать в колхозе, первое, что его поразило – это отношение людей к   технике.
Казалось бы,  машина, на которой работаешь, в которой проводишь часть своей жизни, заслуживает внимания и ухода, бережного отношения. Так, нет! К технике отношение было просто наплевательское. Пока работает – ладно.  К примеру, на различные  посторонние шумы в двигателе, избыточный люфт рулевого колеса, состояние тормозной системы никакого внимания. Главное, чтобы машина или трактор  завелись и поехали. Профилактических и регламентных работ не проводилось. Техосмотр – только на бумаге.  Опасались только инспектора ГАИ на дороге встретить. И то,   если выпил, потому что  так  можно было  остаться без прав или выложить деньги. Это кому как повезет.
В первый год своей работы в колхозе Сидорин наладил работу ремонтного цеха, настоял на закупке необходимого для ремонта оборудования, потребовал  выполнения регламентных работ по обслуживанию техники. Организовал  пост для мойки машин, но шофера машины  мыли редко и неохотно. Зачем мыть, особенно в распутицу? Или трактор, который постоянно работает в поле? Ехать после мойки снова в грязь, это они считали за глупость, но Сидорин продолжал настаивать. Несколько раз его даже  «посылали».
Но, тем не менее, с его приходом положительные сдвиги в работе  стали заметны, и председатель колхоза отметил это и  своим  завгаром был доволен. Такие люди    нужны, и он решил, во что бы то ни стало, оставить парня в колхозе после того, как он отработает положенные три года. Сказал Гуськову,   чтобы  Сидорин подал заявление о приеме в партию,  и Чернышев дал ему   характеристику.
 Николай Федорович  ждал ответа.
- Техника, в основном, к севу готова, - начал говорить Иван, - до поля доедет. Может  даже немного  там поработает. Потом  надо будет ее все равно ремонтировать.
- Что так? – С деланным удивлением спросил Чернышев.
- Условия работы тяжелые, дороги разбитые. Подвеску надо чинить каждую тысячу километров. Машину буксуют часто – а это повышенный износ двигателя, уменьшение его ресурса.  Кроме того, на складе часто нет  нужных запчастей на случай ремонта.
- И что? – Не понял Чернышев. – Всегда так было. Мы дороги не строим, запчасти к технике не делаем. Выкручивались   всегда как-то.
Последние слова он сказал примирительно, дескать, не все в нашей власти.
- Вот именно – выкручивались и продолжаем это делать, - Иван давно хотел сказать, о чем давно думал. – Дороги, хорошо,  мы в один день не сделаем. Это я понимаю. Но почему не закупить воздушных фильтров и менять их чаще? Сами знаете, какая пыль на дорогах  летом стоит, когда по ней машины едут. Фильтры быстро забиваются, перестают задерживать пыль, и она попадает в двигатель. Это приводит к  нарушению его нормальной работы. Что дешевле: копеечный фильтр поменять, или  потом движок  перебирать? И масло нужно чаще менять, максимум через пять тысяч километров пробега  из-за большой нагрузки на двигатель.
- Правильно говоришь, - согласился Чернышев,  - подумаем и об этом. Только говорить мало – нужно действовать. Ты молодой – дерзай, а мы, - он окинул взглядом сидевших членов правления, -  поможем, чем сможем.
Парторг кивнул. Сказал важно:
- И по партийной линии помощь обещаю,  ведь ты  скоро коммунистом будешь.
- Вот! – Одобрительно сказал Николай Федорович.
Нина давно перестала писать протокол собрания, считая его оконченным. Как и все присутствующие, она ждала, когда Чернышев всех. Говорить по душам с главным инженером он может и один.
Николай Федорович понял, что пора закругляться, и кивком головы дал понять, что  можно расходиться. Все встали и потянулись к выходу.
Чернышев сделал знак рукой Сидорину.
- Задержись-ка на минуту, Иван.
Сидорин остался с неохотой, думая, что разговор будет о состоянии техники. Вроде все обсудили, чего еще?
Но он ошибся. Когда все ушли, председатель  сел рядом с инженером.
- Иван, - спросил он у Сидорина, - сколько ты у нас работаешь.
 Тот вопросу удивился, председателю хорошо было известно, что он работает в колхозе третий год.
К этому разговору Николай Федорович готовился давно. Иван ему нравился, такой главный инженер,  и  он нужен колхозу – знающий, строгий и уважительный. Нравилось, что  он до конца гнул свою линию.
Не ожидая ответа от Сидорина, председатель спросил:
- Через год уедешь от нас?
- Да, - честно ответил Иван, - думаю в город вернуться.
- Есть интересная работа в городе? Уже наметил для себя что-нибудь? – С нарочито серьезным видом спросил Чернышев и внимательно посмотрел на Сидорина, ожидая, что тот ответит.
- Пока не знаю, но думаю, без работы не останусь.
- Это точно: безработицы у нас пока нет, - в тон ему ответил Николай Федорович.
Сидорин хотел было продолжить, но Николай Федорович поднял руку, останавливая.
- Главным специалистом большого хозяйства, какой ты сейчас, в городе будешь лет через пятнадцать, не раньше, и то,  если повезет.
- А я и не стремлюсь.
- Плохо, что не стремишься, хотя я думаю, что ты немного лукавишь. – Чернышев понимающе улыбнулся, - плох тот солдат…   Ты людей узнал, люди – тебя. Отзываются о тебе хорошо. Сельские люди, знаешь, не дипломаты, они прямолинейные. Если что не нравится – в глаза скажут. Это ты знай.
Масштаб работы – хозяйство большое, опять же. Результат своей работы  сразу видишь. Это тебе не бумажки разбирать и отчеты строчить не пойми о чем. Здесь люди хлеб растят. Хлеб!
- Зерновых мы почти не сажаем, - вставил Иван неохотно. – Самую малость только, на фураж лошадям.
- А картошка! Картошка – это второй хлеб!
Иван молчал.
- Короче, Иван, ты подумай, - сказал председатель, завершая этот разговор, в душе  понимая, что еще немного и ему удастся уговорить Сидорина остаться работать в колхозе.  – В конце концов, не на Луне живем, до города за несколько часов можно добраться. Жилье в городе есть?
- У родителей жены, - неохотно ответил Иван.
Возвращаться к тестю с тещей ему  не хотелось, но другого варианта у  семьи пока не было. Жили они до этого больше года, сразу после свадьбы,  хоть  и не ругались, но  теснота неприятно на всех давила.
Чернышев  уловил эту тоску в голосе главного инженера и сказал:
- Через год сдаем дом, если надумаешь – лично тебе вручу ключи от «двушки». Так, тебе с женой положена однокомнатная, вас двое. Но ты получишь двухкомнатную квартиру. Это на перспективу.
Николай Федорович встал и протянул Сидорину руку, прощаясь.
Иван Сергеевич пожал ее машинально, но подойдя к двери, резко вернулся назад.
- Николай Федорович, эту штурмовщину нужно заканчивать. У нас не автопарк, а «тришкин кафтан». Чтобы  одну машину отремонтировать, запчасти с других берем. Ремонт тяп-ляп, лишь бы завелась.   Так нельзя.   Постоянный аврал, будто на войне.
Сидорин улыбнулся.
- Война и есть: битва за урожай. Слышал, наверное, это выражение. И, возвращаясь к теме разговора:
- А что мешает нормальной работе? Что кладовщик говорит?
- Нет запчастей, нет расходников.
- Значит, нет. Не родит же он их тебе. Ты главный инженер, добивайся. Поезди в район, покажи себя. Это полезно.
И уже совсем по-доброму:
- Так, Вань, всю жизнь будет.  И ничего тут не поделаешь. Ты два года так работаешь, а я – двадцать два. И ничего, жив. И ты привыкай. В городе этой мороки еще больше, можешь мне поверить.
Чернышев подошел к окну, открыл створку.
- Весна, природа просыпается. Скоро птицы запоют. Люблю весну!
Сидорин удивленно посмотрел на председателя. Всегда сдержанный и на слова скупой, сейчас радовался как ребенок и не скрывал этого. Чернышев заметил его удивление    и сказал обычным  тоном:
- Составь список самого необходимого, свои соображения, как лучше работу      организовать. Я послезавтра в область еду.   Думаю, нам следует поехать вместе. Посмотришь, послушаешь, тебе надо к этому привыкать.
- Еще одно, - попросил Иван.
- Слушаю, - Николай Федорович повернулся к нему, показывая всем видом, что серьезно относится к мнению главного инженера.
- Надо, чтобы на время посевной в сельпо не продавали спиртного. Если всех пьяных снимать с машин, работать будет некому.
Главного инженера раздражало почти поголовное пьянство среди механизаторов и злило собственное бессилие. Колхозники не считали зазорным выпить на работе, особенно в плохую погоду. При этом разделяли «быть пьяным», когда ноги уже не держали и «быть выпимши», когда ощущался только запах.  На последнее состояние начальство смотрело сквозь пальцы. Рабочий человек выпивает, ничего с этим не поделаешь.
- Сухой закон? -  улыбнулся Чернышев. – Достанут! В соседнем районе  купят  и привезут. И завмаг будет против  такой меры: основная выручка от водки. План ей никто не отменит.
- Все равно не дело, когда шофер или тракторист «под градусом» работает. До беды недалеко.
- Ладно, Вань, подумаем, - Николай Федорович уверенно кивнул, - постараемся решить   и эту проблему.

3

    В пятницу ученики, начиная с шестого класса, должны были идти «на картошку». Нужно было перебрать семенной материал, удалить гнилые и испорченные клубни.  Работа знакомая для ребят, выросших в деревне.  Хорошие клубни нужно было разделить на крупные, которые шли  на продажу, -  в  сельпо или в колхозную  столовую. В сельпо продавали по двенадцать копеек за кило. Клубни мелкие шли на посев. Работа ребятам была хорошо знакома – картошку  сажали все колхозники на своих огородах, поэтому какой клубень куда годится, ребятам объяснять было не нужно. Они и все сами знали, не хуже взрослых.
   В девять часов шестой класс собрался около колхозного овощехранилища. Там же собирались ребята и из других классов. Почти все были в ватниках, старых пальто, на ногах  у большинства валенки с галошами, ведь работать  предстояло  на холоде.  Всем выдали большие рукавицы.
Витька поначалу хотел надеть ботинки, но Вера Игнатьевна, бабушка, сказала:
-  В ботинках ноги быстро застынут, в хранилище пол цементный, холодный,  и протянула ему валенки, которые сняла с печки.
 Витька   надел их и сразу почувствовал приятное тепло в ногах. Права бабушка, в них  ему будет гораздо теплее.
-  Шапку не снимай, там сквозняки.  И галоши надень, там сыро. А то простынешь и заболеешь.
- Не заболею, - ответил Витька.
Бабушка знала, что внук, как и многие ребята, любит ходить на улице без шапки, и часто  ему за это выговаривала.

    Овощехранилище было большое сооружение из бетонных блоков, температура  зимой не опускалась там ниже  четырех градусов. Картошка хранилась в буртах – высоких  кучах, высотой несколько метров, напоминавших курганы. В центре каждого такого кургана находился желоб из сбитых четырех досок с  отверстиями, для вентиляции. Таких куч было две вдоль одной стены, противоположная стена   была свободная.
- Картошку хорошую и крупную  кладите сюда, - заведующая хранилищем  указала место у свободной стены, мелкую рядом отдельно. Гнилую картошку     вывозите  в тачках на улицу. - Она указала рукой на  деревянные тачки у входа.
Ребята быстро разобрались  на группы, и работа началась. Вначале показалось, что картошки много, и работы в хранилище на несколько дней, однако через два часа  половина картошки была перебрана.
Витьке досталось возить на улицу гнилую картошку.
 За работой время пролетело незаметно. Ближе к обеду Тамара Васильевна сказала, что на сегодня хватит. Картофельные бурты стали совсем маленькими. Еще пара часов и вся работа будет сделана.
- Тамара Васильевна, давайте еще поработаем, всю картошку сегодня переберем, а завтра будем отдыхать, - загалдели ребята. Идея устроить себе лишний выходной день в субботу всем ребятам понравилась, и они стали просить учительницу  разрешить  им сделать всю работу сегодня. Тамара Васильевна была не против этого, пусть  отдохнут ребятишки. И она сказала:
- Хорошо. Сделаем всю работу сегодня. А завтра – отдыхайте, но не слишком, - добавила она с улыбкой. Повторите домашнее задание.
Витька с Петькой, как и остальные ребята, довольные, закивали головами, конечно, будем  уроками заниматься.
Когда  вся       работа    была закончена, и ребята стали расходиться по домам.  - Завтра часов в девять встретимся за деревней  на дороге к затону,    - сказал Витя, обращаясь к Петьке.
 Тот кивнул.
-  Вы куда собрались? – Спросила ребят Оля  Сметанина, которая  шла домой рядом  с ними.
  - Завтра на затон пойдем рыбачить.
- Так там лед. Как ловить   рыбу-то будете?
- Пробьем прорубь и будем ловить. Как городские рыбаки делают. – Сказал   Петька.
- Как  интересно! А мне с вами можно? Я вам мешать не буду, только посмотрю.
Ребята замялись. Брать девчонку с собой  в  их  планы не входило. С другой стороны, чем она может помешать им? Вместе даже веселей. 
- Выходи завтра из дома в девять часов, жди нас на дороге, -  сказал Витька, - у тебя термос есть?
- Есть. Китайский двухлитровый.
- Налей чаю сладкого, чтоб на холоде было чем согреться и  не  мерзнуть. И сама одевайся  теплее.
Оля довольная кивнула. Ребята расстались,   каждый пошел к своему дому.

  С работы пришли отец и мать Витьки. Бабушка стала  хлопотать на кухне, разогревать еду. Отец включил телевизор.
Телевизор работал неважно:  иногда за помехами ничего нельзя было разобрать.  Так было и сегодня.
Сергей Иванович покрутил переключатель программ и, не найдя изображения, выключил телевизор. Он взял газету «Ленинское знамя», которая лежала под телевизором с программой передач на неделю, и стал читать.      
После ужина бабушка убрала посуду, протерла стол. Теперь Витька мог делать за ним уроки, потому что своего письменного стола у него не было. Учебники и тетради хранились   в буфете, где для них было выделено отдельное  место.
Витька сел за уроки.   Взрослые, чтобы не мешать ему,  ушли в другую комнату. Завтрашний день был свободный, но чтобы  в воскресенье уроки не делать,   он решил их приготовить сегодня, чтобы  два дня впереди были совсем свободными. Он достал  учебники и разложил тетради. Уроков на дом  было задано   немного, и Витька меньше чем за  час все сделал.
    Назавтра день выдался теплым и солнечным.   На открытых солнцу местах обозначились темные прогалины. С самого раннего утра слышалось веселое   пение синиц. В саду на  ветке яблони на веревочке Вера Игнатьевна вешала небольшой кусочек сала, и синички с удовольствием слетались на это угощение. Прилетали несколько птичек,  рассаживались на ближайших к салу ветках и по очереди  подлетали к нему, клевали и снова садились на ветки деревьев.
Малинин встал рано, быстро оделся. Бабушка как обычно уже хлопотала у печки.
- Ты чего так рано вскочил? – Спросила бабушка, - уроков сегодня, вроде, нет у вас.
Витька промолчал в ответ. Не хотелось говорить лишний раз, что идет на зимнюю рыбалку. Еще, чего доброго, не пустит. Накануне спросил отца, то ответил:
- Смотри там, осторожней.
 Наскоро поев и выпив чай, он стал одеваться.
Баба Вера, видя, как основательно тепло внук одевается, удивилась.
- Куда ты так напехтерился-то?  Вона, солнышко как припекает, а ты два свитера одеваешь. Упреешь, а после простудишься и заболеешь.
- Ба, а где валенки с галошами? – спросил Витька
- В мороз тебя не заставишь валенки одеть, а сейчас весна, а ты – валенки!- Вера Игнатьевна покачала головой, недоумевая. – Валенки на печке, галоши на веранде, где всегда.
И она снова покачала головой недоверчиво.
Витька быстро собрался, взял заранее собранный фанерный ящик с удочками и вышел на улицу.
Рассвело.   Снег был  серый, рыхлый, крупками, лежал местами, обнажилась земля, покрытая прошлогодней  травой  и грязными, подернутыми  тонким ледком, лужами.
На дороге, ведущей к заливу,   на окраине деревни Витьку поджидали Петька   и    Оля. В руках Оли была сумка, из которой торчал  термос.
 Дорога  шла через лес. Он встретил ребят разноголосыми птичьим пением. На небольших прогалинах между деревьями деловито прохаживались и высматривали себе корм  главные вестники весны –  скворцы.
На льду затона сидели несколько рыбаков. Один из них был хорошо знаком ребятам. Это был местный житель Иван Денисович Жорин, старичок  восьмидесяти лет. Его часто видели то с длинными удочками летом, то с большим ящиком  с широким ремнем на плече  зимой. Жорин был страстный рыбак. Жил в деревне один. Дети  у него  выросли и давно жили в городе, изредка приезжали проведать  отца. Жена   умерла десять лет назад. Рыбалка для него была  и  делом, и досугом.
Ребята  подошли к берегу, выбирая место, где можно выйти на лед, потому что уже кое-где образовались небольшие закраины с широкими полосами воды у берега, а лед в этом месте был рыхлый и непрочный. Ступать здесь было небезопасно – можно было  провалиться в воду.
Ребята прошли вдоль берега, пока  увидели место, где выход на лед был безопасный. Об этом говорили многочисленные следы   рыбаков и тонкие жерди, положенные на лед. Ребята подошли к Ивану Денисовичу, который сидел недалеко от берега. Он держал в руках удочку, которой слегка потряхивал и, при этом, медленно поднимал вверх. Ребята стали наблюдать за ним, как он ловит. Иван Денисович заметил ребят и жестом руки показал, что они могут подойти к нему ближе, не прерывая при этом,  колебаний удочки. Движения его  руки  были плавными, он словно дирижировал над своей лункой. Иногда такие колебания сменялись резким движением руки вверх. Тогда он быстро клал удочку на лед и  осторожно вытягивал тонкую леску из лунки, на конце которой извивалась     плотва или окунь. Около Жорина на льду лежали несколько окуней и   плотвиц.
- Здравствуйте, - за всех сказал Витька. – Дядя Иван, мы посмотрим, как вы ловите?
- Смотрите, учитесь, - ответил Жорин. - Рыбалка – дело хорошее и для природы безвредное. Хитрого тут ничего нет.
Старик Жорин был  благодушен и на разговор настроен. Он посмотрел на мальчиков, потом его взгляд задержался на Оле. От этого она немного смутилась.
- Чья будешь? – спросил он у нее.
- Сметанина.
- А, знаю, - сказал Иван Денисович, - мать у тебя на ферме работает. Дояркой. - Тоже рыбку половить пришла?
 - Нет,- весело ответила Оля, - я только посмотреть. С ребятами за компанию.
 Старик Жорин обратился к ребятам:
 - Чем рыбку ловить, есть?
- Да, -  ответил Губин. У нас   удочки есть, только бура нет, а лед толстый, и пробить нечем. Можно мы из ваших лунок пока половим? – и он показал на несколько лунок вокруг старика.
- Ловите, не жалко, только по свежим лункам клев лучше. Рыбу подо льдом искать надо. – И добавил:
- Мне бур пока не нужен, можете взять, -   он указал рукой на лежащий  в метре от него черный с облупленной краской старый  ледобур, - бурить лунки  знаете как?
- Чего там, - ответил Петька, держи одной рукой, а другой крути.
- Ну-ну, - пряча улыбку, сказал Жорин.
Он поднял удочку немного выше, и двумя пальцами провел по леске, удаляя с нее небольшую наледь. Потом опустил вниз, пока гибкий  кивок на кончике не поднялся.  Это значит, мормышка легла на дно. Потом, быстро-быстро потряхивая, стал ее поднимать. Кивок чуть согнулся, но  его кончик был почти неподвижен. Вдруг он резко распрямился и даже немного приподнялся вверх.  Жорин резким    движением   поднял конец удочки, подсекая рыбу.
- Плотва, - сказал он уверенно, -  так плотва клюет.
Он бросил удочку на лед и, взяв в руки леску, стал быстро ее вытягивать из лунки. Временами он   переставал ее вытаскивать, и даже немного  стравливал.
- Граммов за триста потянет, - удовлетворенно отметил он.   Из лунки показалась рыбья голова, и     крупная плотва   оказалась на льду.
- Ух, ты! – восхищенно сказал Петька, - здоровая!
 - Ничего рыбка, -  спокойно сказал старик Жорин, насаживая на крючок свежего мотыля.
Губин взял бур и собрался уже  идти сверлить лунку, но вспомнив, что у ребят нет наживки, остановился нерешительно.
- Дядя Иван, а вы нам мотыля не дадите? Совсем немного, несколько червячков.
Иван Денисович достал из внутреннего  кармана телогрейки плоскую коробочку из пенопласта, сдвинул с нее текстолитовую крышку. В коробочке  была свернутая влажная тряпочка. Он развернул ее, внутри была   кучка мотыля. Жорин взял щепотку, в которой было около  десяти-пятнадцати красных личинок,  и протянул Петьке.
- Есть, куда положить-то? – Спросил он.
Губин достал из кармана пустой спичечный коробок и подставил Жорину.
- Спасибо, дядя Ваня, - поблагодарил его  Петька.
- Мотыль, он влагу любит, - сказал Жорин, - в твоей коробке он быстро высохнет. В следующий раз   коробочку   пластмассовую приспособь или баночку. Мотыля храни во влажной тряпочке.
- А где вы мотыля берете? – спросил Витька.
- А вот, - Иван Денисович показал на небольшую заводь недалеко от них. Там мелко и течения нет,  и дно там илистое. Там мотыля беру.
- Это, как? – Не понял Малинин.
- Обычное дело: сверлю лунку – там глубина небольшая, меньше метра, - банкой железной на палке, как ковшиком, черпаю ил со дна. Рядом делаю   буром приямок во льду, -  сверлю лед, но  не до воды,  а чтоб только углубление было. Туда вываливаю ил со дна, соединяю с лункой, которую просверлил, и приямок заполняется водой. Перемешиваю ил с водой и собираю всплывшего на поверхность воды мотыля.  Палка с банкой у меня  под кустом лежит, - он указал рукой в сторону берега, где  были заросли краснотала, -  так что можете пользоваться. И он улыбнулся, обнажив свои крупные редкие и желтые от табака,   зубы.
Потом достал из бокового кармана пачку «Примы» и закурил.
Ребята взяли бур, и пошли выбирать место для ловли. Места им были знакомы, летом они часто  рыбачили здесь. Иногда крупные окуни и караси попадались.
Губин пробурил лунку, старой шумовкой, предусмотрительно взятой из дома, очистил ее от шуги, насадил на крючок  мормышки мотыля, опустил мормышку до самого дна и стал  потряхивать удочкой, как это делал старик Жорин. Конечно, получалось не так артистично, как у Ивана Денисовича, но что-то похожее.  Малинин и Сметанина стояли рядом и смотрели.
Петька сидел на корточках, тряс удочку, поднимая ее немного вверх и опуская вниз, но поклевок не было.
- Иди еще  пробури, - сказал Губин Малинину, - рыбу надо искать.
Витька взял  бур, отошел на несколько метров от сидящего Петьки, и начал было вращать бур, но Петька сказал:
- Дальше отойди! Ты рыбу мне распугаешь!
Малинин отошел еще метров на десять и пробурил лунку. Он размотал леску на удочке, надел на кончик ее ниппельную резинку – сторожок, чтобы видеть поклевку, - насадил на мормышку мотыля,   и опустил мормышку в лунку. При первой же проводке резиновая трубочка резко опустилась вниз. Малинин  коротко и резко  дернул удочкой вверх    и почувствовал на конце лески тяжесть. Через некоторое время на льду запрыгал окушок средних размеров.  Мотыль еще держался на крючке, и мормышка снова опустилась на дно. Через несколько секунд  случилась еще поклевка, и на льду  лежал второй окунь.
Петька, видя, что Малинин  нашел удачное место, захотел пристроиться рядом, но не решался, ведь несколько минут назад он заставил Витьку отойти от него подальше. Но тот сам его позвал:
- Иди  сюда, Петька, здесь клюет хорошо!
Петька быстро пробурил лунку в паре метров от Малинина, и у него сразу начались поклевки.
Время пролетело быстро, начало смеркаться,  и пора было собираться домой. Да и клев прекратился. К ребятам подошел Жорин.
- Ну, как у вас? – Спросил он.
- Два десятка окуньков и пара плотвичек, - за всех ответил Губин.
- Берите моих, у меня полсотни, и он указал на  небольшой мешок, сшитый из оранжевой медицинской клеенки. У меня еще с прошлой рыбалки остались.
- Спасибо, дядя Ваня, - поблагодарили ребята. Они сложили улов в свой целлофановый пакет. Петька прикинул на руке.
- Килограмма три будет, не меньше! Каждому по килограмму.
Через полчаса Витька довольный пришел домой, отдал бабе Вере свой улов, и она   пошла на кухню, чистить  пойманную Витькой  рыбу.
- Завтра из окуней твоих суп сварю. Из свежей рыбки, он вкусный!
  В  следующее воскресенье они снова  ходили с Петькой ловить рыбу на затон, но такого клева, как первый раз не было.
 А еще через неделю    лед  на реке  стал рыхлым и непрочным, и выходить на него стало небезопасно.
     В один из дней Вера Игнатьевна достала  коробку из-под обуви из шкафа, в которой она  хранила   семена, и стала разбирать их: что осталось с прошлого года и годилось на посев,  и  что нужно подкупить. Семена она покупала в ближайшем к деревне районном центре Махино, где был колхозный рынок, и там  была     палатка, где продавали семена.       Она собралась ехать туда  в ближайшую субботу.
- Ба, и я с тобой, - стал проситься Витька.
- А, школа? – с напускной строгостью спросила бабушка.
В глубине души, конечно, она хотела, чтобы внук  поехал вместе с ней. Вдвоем веселей, и сумки с  покупками он  поможет ей донести. Она же не за одними семенами поедет.
- Мы почти весь материал прошли. Скоро занятия закончатся, скоро лето, каникулы.- Сказал он, хотя до конца занятий было два месяца.
- Апрель только еще, - с сомнением покачала головой баба Вера.
- Да, ладно тебе, ба. Один денек-то можно пропустить, - Витька хитро  прищурился.
- Ладно, поедем. Может, чего домой купить нужно будет. Поможешь донести.
Вечером после ужина, как бы между делом, Вера Игнатьевна сказала Надежде:
- Завтра хочу в Махино съездить за семенами. Может еще чего домой купить нужно?
- Посмотри чего к Пасхе, может колбаса будет. Если сухая, возьми целую, сосиски, десятка три, если попадутся, масло можно, сливочное. Особенно, если в пачках. Много не бери, нести тяжело. Специально не ищи, может к празднику в наш магазин завезут.
- Со мной Витька поедет, поможет.
- В школу, стало быть, не пойдешь, - Сергей Иванович посмотрел на сына.
Витька, сидевший за столом, кивнул по-взрослому, как о чем-то уже решенным.
- Ладно, пусть едет, - согласился отец.
    Ехать до Махино было недолго – полчаса на автобусе. Он, правда, ходил четыре раза в день. Еще добраться можно    на попутной машине. Но ее еще нужно поймать.  Или пешком, но это  часа три в один конец.
    Махино было небольшим районным центром, куда  жители окрестных деревень ездили по разным надобностям, в основном, за покупками, чего нельзя было купить в местном сельпо.
    Центральная улица городка  носила имя Ленина и  была  застроена несколькими панельными пятиэтажными домами, на соседних улицах дома, в основном,  были    деревянные, с печными трубами, сараями, палисадниками, с расхаживающими  в них, а иногда и за забором на улице, курами.
В центре был автовокзал, и рядом    колхозный рынок. Сразу за  воротами рынка был магазин «Рыболов-спортсмен», где продавались разные принадлежности для рыбной ловли. Внутри него  всегда  было много народа. Перед магазином тоже толпился народ, шла бойкая торговля с рук  разными рыбацкими  самоделками, опарышем,   мотылем, червями. Зимой  продавали мелкую живую рыбешку – живца.
На  этот раз толпы   перед магазином не было, он был закрыт.  На двери висело объявление: учет. Витька расстроился, он рассчитывал купить леску и пополнить запас крючков на лето.
- Закрыто, - сказал он грустно, показывая на закрытую  дверь с объявлением, - когда еще мы снова поедем?
- Да мы только приехали, - недовольно ответила баба Вера.
- Видишь, магазин-то закрыт! – сказал Витька.
- Вижу, и что с того?
- Крючки надо купить и леску! И просто посмотреть хотел, что там продается. Ты мне сама удочку обещала подарить на день рождения, бамбуковую, трехколенную.
Бамбуковая удочка, состоящая из двух, а лучше из трех колен – так длиннее, - была пределом мечтаний для деревенских мальчишек. Такие удочки были у дачников, которые   снимали на лето у местных жителей  часть дома.  Получить от работы участок земли для дачи было трудно, а купить - дорого,   поэтому дачи были далеко не у всех.  И горожане, особенно если в семье были дети,  на лето снимали комнату в деревне, лучше  с верандой и отдельным входом. Считалось, что детей из города непременно нужно вывозить на лето  за город, на свежий воздух, где они наберутся свежих сил и килограммов для предстоящей зимы. Это было удобно и необременительно как для местных /летом  домой только спать приходили/, так и для городских, которые за сто-сто пятьдесят рублей имели возможность жить на даче все три летних  месяца.   Часто  снимали дачу у одних и тех же хозяев по многу лет, и были друг другу почти как родственники. Городские и деревенские ребята быстро сходились друг с другом, и такая дружба  часто сохранялась на долгие годы. Случалось,    возникала любовь, и создавались семьи.
- Удочку сам  себе срежешь, в лесу, -  между тем продолжала баба Вера, - в лесу их сколько хочешь.
- Пять метров? И как с ней ходить? Бамбуковая складная!
- Сделай складную удочку. Эка невидаль!
- Трубки нужны, чтобы одна в другую вставлялась.
Бабушка, занятая своими мыслями по хозяйству, ничего не ответила, считая разговор оконченным. Малинин стал соображать, как ему сделать длинную складную удочку.  С покупной бамбуковой, видимо, придется обождать.
А ведь можно и самому сделать складное удилище! Из орешника, которого много в лесу. Выбрать длинные ровные деревца, разрезать на части и соединить трубками.   Только нужно  такие трубки   подыскать, чтобы их можно было вставлять друг в друга.    Нужно походить по территории колхозного гаража и поискать, там много чего валяется. Настроение у него сразу улучшилось. Вот только, как  с крючками быть, самому  их не сделать. Отец говорил, что  когда он    пацаном был, они из швейных иголок крючки мастерили.  Только сейчас так не получится, грубая работа выйдет, не будет рыба на такой крючок клевать.
- Может, приедем через неделю, а, баб? Леску купить и крючки.
- У тебя были крючки. Мы прошлой зимой покупали.
- Израсходовал за лето. Много зацепов было, обрывов лески.
- Израсходовал, - передразнила  баба Вера, - убирать надо было на место. Разбрасываешь везде, а я за тобой убирай. Пачка крючков  должна где-то быть. Приедем, я посмотрю. Я ее, по-моему, под потолок на веранде положила, на притолоку. Ты на столе оставил. Хотела отругать тебя тогда, чтоб на столе  не оставлял. Они мелкие, да вострые, не ровен час,   проглотит  кто, беды наделают. Хотела отругать тебя, - повторила она, - но забыла. За место лески можно нитку взять. Суровую, у меня есть,  она крепкая, ее рукой не порвешь.
- Леска тонкая, ее в воде не видно, не то, что нитка твоя.
- А чего рыбе смотреть-то на нее – все равно не увидит. Вода в пруду мутная, особенно, по весне. Потом, может,   когда приедем, - в конце  обнадежила она внука. 

 В понедельник после школы Витька с Петькой отправились в лес за удилищами.
Лес встретил ребят переливчатыми звуками птичьих голосов. Особенно в этом птичьем хоре выделялось звонкое пение зябликов.  Они встречали весну, пели радостный гимн пробуждающейся после зимнего сна  природе.
Ребята дошли до неглубокого лесного оврага, по обеим сторонам которого росли мощные кусты орешника.    Срезали несколько  подходящих  ветвей.
- Осенью надо было, сейчас сок движется, долго сохнуть будут, - сказал Губин.
- Ничего, - ответил Витька. Они тонкие, быстро высохнут. Мы их в один пучок свяжем вместе  и на чердаке повесим. Через пару недель высохнут. Тогда от коры очистим, а сейчас – рано, изогнутся.
 - Груз снизу  привязать, полкирпича, например, - предложил Губин, - тогда они прямыми высохнут.
- Можно и так, - согласился с ним Малинин.- К началу мая высохнут, тогда и пойдем карася ловить. Он после зимы голодный, прожорливый. На червя хорошо берет.
3.
    В колхозе Путь Ленина началась посевная, как  любили писать в газетах, «битва за будущий урожай». Из района каждый день приходили телефонограммы с требованием: ускорить, обеспечить, дать сводку, сколько техники вышло в поле, сколько не вышло и по каким причинам.
Николай Федорович почти ежедневно  ездил в район на разные совещания, планерки. Голова у него от этого шла кругом.
Хорошо еще, что в этом году с техникой проблем поубавилось – почти вся на ходу: и машины, и трактора. И это   заслуга главного инженера Сидорина. Николай Федорович все больше утверждался во мнении, что именно такой  инженер колхозу нужен, и он твердо решил оставить его работать  в колхозе, во что бы то ни стало. Дело было за малым – уговорить. Он помнил недавний свой разговор с ним. Парень неглупый – понимает, что перспектив для роста у него в колхозе больше, чем в городе. Теперь нужно с другого бока к нему подойти – через жену. Ее нужно уговорить остаться. Она учительница, в колхозе школа будет  новая, детишки деревенские не хуже городских и не глупее их будут. И жилье  колхоз ей с мужем предоставит. Поговорю с директором школы, подумал Чернышев, пусть со своей  стороны на нее надавит.
    В деревне жизнь, по сравнению с городом,  труднее.  Это еще   классики марксизма-ленинизма  признавали.   Учили, что сравняется город с деревней   при коммунизме, но  ведь до него дожить  еще надо.  Судя по всему, долго ждать придется. А если рассудить, то    в  чем их ровнять?   И нужно ли это делать?    В городе   жилье теплое, работа  с девяти до шести. Школа, поликлиника – все рядом.  Зато  в деревне  простор, свой дом, свое хозяйство, своя земля. Свой овощ  на огороде. С магазинным, битым и  мятым не сравнишь. И вкус у   него другой.  И не нужно их ровнять, а  вот условия жизни на селе  надо  улучшать, это правда.  И делать нужно это сейчас, а не ждать, когда коммунизм наступит и сам все выровняет. 
Чернышев однажды зашел в райцентре в магазин. Молока нет – сегодня не завоз, хлеба нет – разобрали. На витрине консервы, рыба перемороженная, лохматая  серая капуста и картошка с гнилью, да селедка в бочке. Что же, со всем этим наступление коммунизма ждать? Может пока газ к домам колхозников провести?  Какое бы облегчение людям вышло! Дрова не нужно заготавливать на зиму, печь два раза в день топить. Сколько леса  можно сохранить.   Однажды он заикнулся об этом в горкоме партии, так на него со всех сторон зашикали, для этого какие деньги нужны! А он сказал, дайте ссуду людям. Лет на пятнадцать. Можно кредит с процентами. Проценты колхоз бы на себя взял. А то газ  в Европу  гоним, а нет, чтобы своим сначала. Зазываем на село  разными  призывами и комсомольскими путевками, а молодежь местная норовит в город уехать.  Может, прежде чем в деревню людей зазывать, сначала надо такие условия создавать, чтобы они  из нее  не уезжали?
В сельской местности все для этого есть:  и условия для жизни, и работа. А природа кругом, какая красивая! А воздух!
Ладно, председатель отогнал эти несвоевременные мысли, которые лезли в голову. 
Чернышев  вышел из конторы, сел в свой уазик и поехал в гараж. Там нашел Ивана Сидорина. Тот стоял с шофером около грузовика с открытым капотом и   что-то тому говорил, указывая на двигатель.
- Я тебе неделю назад говорил, чтобы ты ремень генератора подтянул, а ты, – аккумулятор сел, менять нужно. С таким натяжением, какой заряд аккумулятора будет? – Он надавил на ремень, -  Вот и разрядился аккумулятор. Снимай и неси  его на зарядку.
Шофер что-то отвечал, широко размахивая руками. Чернышев подошел ближе.
- Не следит  за машиной, - сказал он, указывая на шофера Ваню Топоркова.
  Ваня стал громко оправдываться,  и Николай Федорович ощутил запах перегара.
- Пил? – строго спросил он.
- Вчера после работы. Сегодня ни-ни, Николай Федорович.
- Пьяного с машины сниму, - сказал Сидорин.
Чернышев кивнул, одобряя. Топорков нагло ухмыльнулся. Спросил ехидно:
- За баранку сами сядете, товарищ главный инженер?
- Ваня, -  обратился к нему Чернышев, - он правильно говорит. Узнаю, что за руль пьяный сел – в скотники тебя переведу. Будешь  навоз из-под  коров выгребать. Топорков что-то пробурчал нечленораздельное, но спорить не стал. Чернышев дважды не повторял. Это знали.
Потом  председатель стал спрашивать  Ивана,   сколько машин в ремонте. Разумеется, он знал, но хотел еще раз услышать от главного инженера. Сидорин коротко доложил. Выходило, что нынешней весной техники, готовой к севу больше, чем в прошлом году.
- Молодец. Хорошо потрудился, главный инженер. Так держать! – похвалил его Николай Федорович.- Отсеемся, выхлопочу тебе  грамоту от районного руководства.
- Для чего она мне? На стену вешать?
- Можно и на стену, - серьезно  сказал Чернышев. – Быть у районного начальства на хорошем счету – правильный шаг сделать  в нужном направлении.
Он помолчал, потом, глядя в сторону, сказал:
- Будешь дальше со мной работать – не прогадаешь.
И еще подумал Чернышев, что не вечный же он. Придет время, и нужно будет кому-то эстафету передать. В Сидорине видел он своего  приемника,   будет, кому колхоз передать, когда его время выйдет.
    Председатель поехал на ферму. Проходя по коровнику, с удовольствием  послушал мычание коров, вроде как они его приветствовали, будто солдаты своего командира. Может, радовались так.
Заведующая фермой, Лидия Павловна   Жогина,  спросила, когда будут на ферму  доставлять комбикорм, на сене хороших удоев не будет.
- Сам же за малые надои взыщешь, Федорович.
- За своими доярками смотри лучше – ведрами комбикорм домой тащат.
- Знаю, -  ответила та, - нашел, чем попрекнуть! Работают  по десять часов.  Возьмут если пару ведер, –   грех не велик.   Понять  можно, у них хозяйство,  им свою скотину  тоже кормить надо. Работать начинают летом с четырех утра, ты, в этот час  спишь еще. Зарплата у них, сам знаешь, - не разбежишься. Если какая   возьмет немного, то  я не оговорю.  Десяток ведер  комбикорма за лето колхозу не убыток, а больше я не позволю, ты меня знаешь. И потом, - добавила она, переводя разговор, - я тебя сколько раз просила, отпусти меня на пенсию – мне шестьдесят седьмой год. Пора.
- Погоди, не время сейчас, - хотел отмахнуться от этого разговора Николай Федорович. Лидия Павловна  уже не первый раз  заводила с ним этот разговор.
- У тебя всегда не ко времени, весной посевная, летом страда, осенью уборочная. Зимой ты в районе пропадаешь. А время идет. Вот напишу заявление «по-собственному»,  и подпишешь, никуда не денешься.
- Кого на ферме за себя оставишь?
- Мало, что ли? Хоть бы Надю Прохорову. Она молодая,  знающая, работящая. И с людьми умеет. Муж ее во всем слушается. Если что, спуску   дояркам не даст.
- Подумаем, - уклончиво ответил председатель.         
    Еще ему нужно было сегодня объехать несколько полей, посмотреть, что и как, хотя Семен Семенович, главный агроном,  доложил, что пашни  к севу готовы, но свой глаз всегда надежнее.


 4.
    Съездить в Махино Витьке больше не случилось, поэтому новой  лески у него не было. Старой осталось метра четыре, на одну удочку.
С Петькой они ходили в колхозную мастерскую при гараже, нашли там подходящие трубки, чтобы сделать себе складные удочки.   С заготовленных ранее  палок орешника  счистили  подсохшую кору, покрасили их олифой. Ничего, вроде, получились удочки, в три колена, по полтора метра каждое.
- В следующий раз  над огнем подержим – красота будет!- сказал Губин.
- И так хорошо, - сказал Витька.
Когда олифа через два дня высохла, они примотали к верхнему колену  проволочные крючки для лески. Себе Малинин сделал две удочки. Одну оснастил суровой ниткой, которую ему дала баба Вера.  Другую – старой леской.  Привязали поплавки из камыша и крючки.  Петька тоже привязал к удочке нитку, лески и у него не оказалось.  Ребята огрузили поплавки в бочке с водой, подобрав нужные по весу грузила –  плоские кусочки свинца, закрепив их на нитке – так, чтобы поплавок на две трети был под водой. На рыбалку решили идти  в ближайшее воскресенье на пруд, который был недалеко от деревни. Там хорошо попадался карась.
- Возьмем по паре удочек на брата, - сказал Петька.
- Не, - возразил Малинин, - я одну возьму. Две запутаться могут. Это пускай дачники  по несколько удочек берут. Когда клюет, то и одной хватит. Только все время ее в руке держать  утомительно,  а на землю класть,  чтобы кончик в воде был, тоже не годится –  это рыбу  пугать.
 Ребята сходили в ближайший перелесок, нарезали рогулек – палочек около метра длиной с рогаткой на конце, – чтобы удочки  на них   класть. В     субботу после школы накопали червей и положили их в банку с крышкой, в которой тонким гвоздиком сделали несколько отверстий, чтобы  червям было, чем дышать.
- Ба, разбуди меня завтра часов в семь, - попросил Витька бабушку.
- Чего вдруг решил такую рань подняться?
- На рыбалку с Петькой пойдем. Карась в пруду клевать начал.
- Поспал бы. Каникулы скоро, тогда и будете  рыбку  ловить.
- Сейчас самый клев. Летом отосплюсь.
- Ладно, разбужу.
    На следующий день Витька, разбуженный бабушкой в половине восьмого, пробурчал недовольно:
- Я тебя в семь просил, а сейчас почти восемь.
- Хороший рыбак и в восемь часов  поймает.
- Дачники, наверное, все хорошие места заняли.
- Ничего, пруд большой, места всем хватит.
Витька быстро ополоснул лицо водой из рукомойника. Завтракать не стал: не хотелось, и времени не было.  Пока собирался, подошел Губин. Вдвоем они пошли на пруд.
На пруду сидели несколько человек, приезжие. Одного из них ребята хорошо знали.  Это был дядя Коля.   Дядя Коля был рыбак опытный, без улова домой приходил редко. Правда, в основном это были  некрупные караси, гольцы и начинавшие заселять пруд бычки. В вопросах рыбалки он был авторитет. У него всегда с собой были разные насадки и приманки. Он знал, когда и на что какую рыбу,  какая нужна насадка – земляной червь, мотыль, тесто или манная болтушка.
Дядя Коля удобно расположился на раскладном стульчике и смотрел на поплавки своих трех удочек, разложенных на металлических подставках.  Всякий раз, когда поплавок вздрагивал, колебался  или начинал беспокойно двигаться в сторону, дядя Коля быстро поднимал удочку и в большинстве случаев вынимал извивающуюся на крючке рыбу, которую складывал в небольшое алюминиевое ведерко, стоявшее рядом.  Чаще всего это были небольшие красные караси, чуть меньше ладони.
Ребята расположились от него в метрах десяти, там был ровный берег и нужная  для ловли рыбы глубина. Он недовольно посмотрел на ребят, но ничего не сказал.
 
Малинин сначала хотел взять удочку с леской, но леска была слабая и   рвалась при небольшом усилии.   
- Крупного карася не вытащить, - критически сказал Губин.
Малинин согласно кивнул.   Пока половлю с бабкиной ниткой, решил он.
- Ништяк, -  сказал, подергав нитку руками, Петька.- Сойдет. Скорее удилище сломается, чем нитка порвется.
 Витька принес с собой  железное ведро и дощечку, которую положил на ведро, в которое налил  немного воды. На дощечку сел, такой вот стул получился и, одновременно, емкость для улова. У Губина с собой было детское пластмассовое ведерко. 
Ребята воткнули в берег рогульки – подставки для удочек, нацепили на крючки червяков, поплевали на них для лучшего клева, забросили в пруд и стали ждать. Их поплавки находились на расстоянии метра друг от друга и стояли неподвижно. Вдруг поплавок Губина качнулся и резко пошел в сторону.
- Подсекай, - сказал Малинин.
Петька сделал короткое и быстрое движение удилищем в противоположную  сторону от движения поплавка, затем поднял удочку вверх: на крючке извивался белый карась, величиной с ладонь.
- Серебряный! - радостно сказал Губин.
Белые караси попадались реже золотых, и поэтому больше ценились у рыбаков.
Заколебался  поплавок у Витьки. Он осторожно снял с подставки удочку и резко подсек. Тонкое удилище согнулось в дугу, прежде чем из воды показался золотой карась, крупный, длиной, почти  в две ладони. Малинин снял его с крючка, подержал в руке, оценивая вес, и опустил в ведро, на котором сидел.
Дядя Коля посмотрел в сторону ребят. Взгляд его, будто говорил, странно, у меня мелочь, а у этих пацанов с палками и самодельной снастью крупная рыба попадается. Он посмотрел, как Витька насаживает червя на крючок: насадит и плюнет на него. Может, поэтому у него и клев такой?
Дядя Коля насадил червяка, и перед забросом в воду плюнул  на крючок.
За час   ребята наловили  десятка три карасей,     больше половины из которых,    были крупные. Разделив улов поровну, они пошли по домам.
Баба Вера, увидев Витькин улов, похвалила:
- Молодец. Сегодня к обеду пожарю в муке.
Обедали с бабушкой. На первое  она сварила щи с молодой крапивой. На второе были Витькины караси.   Часть они съели, остальное осталось дожидаться родителей. Придут с работы, поедят.

    В первых числах мая, когда земля просохла окончательно и прогрелась, Малинины сажали на огороде  картошку. Отец приехал верхом  на лошади,  за которой волочился по земле плуг.   Лошадей держали в колхозе   больше для колхозников, для работ на   приусадебных участках, где трактору не развернуться, в самом  колхозе  их использовали редко. Разве что иногда зимой, когда наметет снега на дорогах, так что  машине не проехать, а снегоуборочная техника не успевает чистить.  Вот  тогда  выручали лошадь и   сани,   на которых привозили    товар в магазин или почту.   
Лошадь была старая, спокойная с разбитыми и стертыми копытами. Она спокойно стояла во дворе, пока отец с матерью и бабушка выносили из сарая мешки с картошкой и ведра для сева. Она равнодушно смотрела на мир своими большими глазами с длинными ресницами. 
Витька подошел к ней и погладил ее длинную морду,  и лошадь в ответ благодарно зафырчала. Малинин  принес   кусок белого хлеба с маслом и протянул ей. Лошадь принюхалась, запах хлеба и  сливочного масла ей понравился. Она открыла свой рот с большими   зубами,    мягкими  и влажными губами осторожно взяла хлеб и стала его медленно жевать, хлопая ресницами.
- Я тебе еще хлеба с маслом принесу, - пообещал ей Витька.
Отец посадил его верхом на лошадь, взялся руками за  плуг, бабушка взяла лошадь за уздечку, мать пошла  следом с ведром картошки в руке.
Витька сидел на лошади, и  был выше всех, и поэтому чувствовал себя здесь главным. Он сидел на большом, неудобном и жестком седле, держась руками за   шею  лошади.  Ему было приятно гладить    шелковистую лошадиную  шею, вдыхать ее запах, погружать свои руки в   жесткую свалявшуюся в  отдельные небольшие колтуны гриву.
Лошадь шла медленно, осторожно ступая между нарезанными бороздами, куда мать кидала картошку, и которые отец  с  плугом   засыпал так, что получались ровные холмики грядок. 
Когда управились, пришел сосед за лошадью, чтобы на ней пахать   свой огород.
- Ба, - спросил Витька, а ей отдохнуть дадут? Она, наверное, устала?
- Такая ее доля. Лошадь в деревне первый труженик и помощник всегда была, пока трактора и комбайны не появились. Еще пару огородов вспашет и  потом уж отдыхать будет.
- Можно я ей   хлеба с маслом дам?
- Дай, она заслужила. За всякую работу благодарить надо.

Часть 2.
1.

    На торжественное собрание после выпускных экзаменов, на котором ребятам вручали аттестаты, приехал председатель    колхоза Чернышев. В своем выступлении перед учениками, он поблагодарил учителей за то, что они  выучили и воспитали молодое поколение и дали ему необходимые знания для взрослой жизни. Потом обратился к выпускникам:
- Одну школу вы сегодня закончили, впереди у вас другая школа – школа жизни. Вы вступаете в новую взрослую жизнь. Она в ваших руках, все дороги перед вами открыты. Выберете свою дорогу,  и идите по ней смело.    Придете работать в колхоз – милости просим, в колхозе работы хватит всем,
 будет желание учиться дальше –  колхоз вас поддержит и поможет.
    Выпускной бал закончился рано утром. Ребята стали   расходиться по домам. Грусти большой не было: все жили рядом, большинство оставалось в родной деревне, только несколько человек  из класса собирались ехать в город – учиться или  работать.
    После выпускного бала Витька пришел домой, когда родители собирались на работу. Он лег спать и проспал до обеда. Когда  проснулся, испытал некоторую растерянность: в школу  теперь ходить    не нужно, а на работу он еще не устроился, и  находился, вроде, между небом и землей. В избе никого не было. Родители были на  работе, баба Вера хлопотала по хозяйству на улице. Малинин  быстро оделся и вышел из дома. Был конец июня, и  к полудню ощущалась настоящая жара. Пойду на речку искупаюсь, решил Витька. Вчера  они на выпускном выпили винца и даже немного водки, тайком от учителей, и сегодня  его слегка мутило с непривычки.
По  дороге встретил Губина. Тот тоже не знал, куда себя деть, шел по деревне без всякого дела. Друзья пошли вместе на речку.
Из деревни  в город  уезжали Оля Сметанина  и ее подруга  Катя  Дубинина.  В городе у  Кати была тетка. Тетка  жила одна, поэтому взять к себе  племянницу с радостью согласилась, – чего одной век коротать. Обещала прописать в свою квартиру, устроить на фабрику, где работала сама.
Оля собиралась поступать  в медицинское училище, учиться на акушерку.
Малинин и Губин оставались в колхозе.  В последний год – в десятом классе,   ребята учились на   трактористов, в школе были курсы, так что вопрос с выбором будущей профессии был ими решен еще во время учебы.
- Нечего без дела слоняться, устраивайся на работу, – сказал вечером отец, - недельку отдохни после экзаменов и давай. 
    Посевная  в колхозе закончилась. Ее окончание  всегда    отмечали  праздником – «Березкой». Было общее  собрание колхозников в Доме культуры. Председатель выступал с речью, благодарил колхозников за труд, подводил итоги соцсоревнования.  Потом награждали  победителей. И в заключение обязательно был концерт  приезжих артистов, не так, чтобы      известных,  но сельские жители - народ не взыскательный, и концертом всегда оставались  довольны.  До самого вечера  в деревне играла музыка через громкоговоритель  на столбе. 
 Вера Игнатьевна на общее собрание  колхозников всегда  ходила, хоть   была на пенсии и в колхозе не работала. И то сказать, почти полвека    отработала.  Бригадиром была овощеводов. Крестьянскую работу знала до тонкости.     Трудиться начала с  пяти лет. Сначала  в своем хозяйстве, как и все дети ее возраста и не только в огороде, но и по дому.  К двенадцати годам знала и могла сделать всю домашнюю работу: одежду починить, за скотиной ходить, хлеб испечь. Могла подоить корову,   и  запрячь лошадь.
Девчонкой  нанималась на работу к огороднику. Так до революции называли будущих кулаков, а позже фермеров. Научилась разным агротехническим приемам: как обрезать фруктовые деревья, как прививку одного сорта на другой  сделать, чтобы сорт улучшить, как парники устроить, чтобы ранний урожай получить.
Когда колхозы стали создавать, одной из первых записалась. В трудные голодные послевоенные годы  выращивала  в колхозных парниках дыни-колхозницы. По тогдашнему времени это была диковина. Поначалу над ней смеялись, какие еще дыни в нашем климате? Но она решила – обязательно добиться своего. И добилась. Дыни вызрели. И хоть невелики они были, зато сладкие и душистые уродились. Радовались им колхозники. Многие тогда  первый раз  их попробовали. Особенно они по вкусу пришлись детишкам. Что они видели-то, кроме картошки и капусты? Хлеба, и того досыта  не ели.       На всю жизнь они запомнили эти дыни тети Веры.    Потом привозить стали в магазин  дыни большие и сладкие из Узбекистана, и арбузы, но те, первые, так и остались в их  благодарной памяти, как самое любимое и дорогое детское  лакомство.
Работа  в колхозе трудная, летом от зари до зари без выходных. В городе не так:  отработал свои часы – иди, отдыхай. Хочешь – в кино или еще куда.  А здесь? Печь топи зимой,   два раза на дню. А летом дрова готовь.
    К  середине лета некоторые из тех ребят, кто вначале  уезжать из деревни не собирался, все-таки уехали, соблазнившись жизнью и работой в городе, тем более, что деревенских охотно  брали на работу   на заводы и на стройки. Давали место в общежитии.  Отчего же не взять их? Рабочие руки в городе нужны.  Из деревни приезжали ребята крепкие, и к труду с детства приученные.
    В городе бы ему работу найти, говорила мать про  Витьку, там говорят, и квартиры дают.  Разговоры эти велись не при Витьке, конечно, а с отцом и бабушкой. Отец в этих разговорах участия не принимал, был на стороне сына.
- Квартиру еще получить надо, - робко возражала баба Вера.
- Общежитие сначала, пока там жить будет, - продолжала мать.
- Еще неизвестно, с кем жить придется в этом самом общежитии. Пойдут дружки, компания.  Дело молодое. Здесь все же он на глазах.
- Может, городскую себе с квартирой найдет, - отвечала Надежда.
Вера Игнатьевна качала головой с сомнением.
- В примаки идти – доля незавидна, это значит не быть хозяином в доме.
- Сейчас на это никто не смотрит, мама. Пропишется на жилплощади, дети пойдут. Она ж не глупая, чтобы мужа терять.  -  Это Надежда про будущую Витькину городскую жену.
Баба Вера спорить дальше не стала.  В конце концов, парню через год в армию идти. Потом видно будет. А пока пусть в колхозе поработает, поживет в своем доме. 
В  середине июля Малинин устроился на работу в колхоз трактористом.   
 Председатель распорядился, чтобы ребятам, пришедшим на работу в колхоз, выписали «подъемные» в  размере месячного оклада.
 Собрал их   и сказал:
- Хлопцы, я родился и вырос здесь, уезжал только   экзамены сдавать, когда  на заочном отделении в сельскохозяйственном институте учился. Никогда у меня не было желания уехать   куда-нибудь из родного дома. И я не разу не пожалел об этом своем решении. Раньше, когда человек уезжал из родного места, он брал с собой горсть родной земли. Верил, что она будет ему защитницей в трудную минуту. Ваша земля всегда с вами. Вы  решили остаться на своей малой Родине, на своей земле, чтобы   трудиться на ней. Уверен, что  вы сделали правильный выбор. Недавно наше правительство приняло  продовольственную программу, это значит, что  на селе совсем скоро  произойдут большие перемены. Скоро вы деревню не узнаете: в каждый дом проведем газ, теплую  воду, и  не хуже, чем в городе будут жить наши колхозники.
- И театр в деревне будет? – спросил кто-то из ребят, явно с шуткой.
Но председатель ответил серьезно:
- Будет, ребята, если вы сами этого  захотите.   Дом культуры есть, со сценой и зрительным залом, организуйте театральную студию. С вашими недавними учителями поговорите,  мне кажется, они не откажут вам помочь в этом деле. Я как председатель, обещаю вам всяческую поддержку.
Помолчал, хитро прищурился и добавил:
-  А вот новую технику вам пока  не дам.  Рано еще. Поработаете пока на стареньких машинах и тракторах. По ходу дела изучите, что и как  работает. Кое-что отремонтировать придется. Сразу на все  готовое,  не получится.  Работа на земле – трудная, но   нужная, потому что с нее все начинается. Помните всегда об этом.
С середины  августа  первыми начинали убирать зерновые.     В колхозе  сажали, в основном, рожь. По сравнению с пшеницей  она была неприхотлива и давала стабильный  урожай. 
     Во время уборочной Малинин работал помощником комбайнера. Работа была тяжелая:  весь день в пыли, под палящим солнцем. К вечеру он так  уставал, что еле ноги переставлял, домой приходил в сумерках, серый от пыли. В теплую погоду шел на пруд ополоснуться. После работы и купания чувствовал зверский аппетит. Баба Вера наливала ему щей, давала картошку или макароны с котлетой, салат из помидор и огурцов с «маныезом», как она именовала майонез,  и он с удовольствием ел.
   
2.

     В начале сентября приехали  студенты, человек двести, «на картошку», помогать с ее уборкой. Их поселили в клубе. Утром  после завтрака в колхозной столовой на автобусах студентов отвозили на картофельные поля, там они работали до вечера, с перерывом на обед.
 Витька работал на тракторе с картофелекопалкой. Он ехал вдоль картофельных гряд,   выкапывая картошку из земли,  так что она оказалась на поверхности. За трактором шли студенты и собирали   ее в мешки, которые расставляли в ряд.   Другой трактор  был с  тележкой, на которую эти мешки грузили. На погрузке мешков работали крепкие парни, работа была тяжелой.
Малинин работал сразу на двух тракторах. На одном копал картошку,  а потом, когда картошки в мешках набиралось достаточно, пересаживался на другой с   тележкой, на которую студенты грузили собранные мешки,  и тогда он ехал в овощехранилище.
 Студенты    жили      весело.  По вечерам  после  ужина  они выносили  на улицу стол с  магнитофоном  и  колонками, и устраивали танцы, которые  заканчивались в восемь вечера.     За порядком на танцах следили   преподаватели, приехавшие вместе с  ними. Приходили на танцы и местные ребята, иногда выпив перед этим.  Преподаватели тогда подходили к ним   и вежливо, но твердо просили   уйти.   Случались при этом    редкие  словесные перепалки, но до драки  дело не доходило. Студентов было в несколько раз больше и среди них было много крепких спортивных парней. 
В  субботу на танцы пришли Малинин  и  Губин.   Пришла с подружками Оля.
Девчонки, увидев его,    тактично  отошли в сторону.
-  Здравствуй. Как  твои  дела? – Спросил Витька.
- Нормально пока. Я  поступила и уже  неделю отучилась. 
- Как устроилась на новом месте?
- Общежитие в училище дали.
Дальше Малинин не знал, о чем говорить.
  Но тут зазвучала популярная  песня     в исполнении известного итальянского киноактера  и певца,   и все стали разбиваться на пары.
- Потанцуем, - первая предложила Сметанина.
Они стояли, обняв друг друга, и  переступая с ноги на ногу в ритме музыки. Витька чувствовал    дыхание Оли, ощущал  покорность ее тела его движениям. Он  касался своей грудью    ее груди, и это волновало его.
- Через год мне в армию. На два года. Сметанина понимающе кивнула, но промолчала, не зная, что на это следует отвечать. Армия - это неизбежность, все  ребята служат.
После танцев поспешила домой,  хоть Малинин предложил немного пройтись.
- Мне нужно домой, - сказала она. – Пойдем, ты меня проводишь.
Казалось, она тяготилась его присутствием, не знала, о чем с ним говорить.  Детство закончилось, а вместе с ним и простота их отношений. Правда, в последний школьный год  между ними   – он это почувствовал - стало проявляться  нечто большее, чем просто дружба.    Оля тогда не тяготилась этим, наоборот, ей даже было приятно.    Она  чувствовала, как взрослеет,  как  все ее существо наполняет  не до конца осознанная    еще потребность   любить  и быть любимой. Но в Малинине она по-прежнему видела только школьного друга,   и отвечать на его чувство не была готова.

     В группе, куда она попала  в основном, были девушки, парней мало.   Некоторые девушки  пришли не сразу после школы, успели после школы поработать. Оле   они казались   взрослыми.  Девчонки смело пользовались яркой косметикой,  вели        откровенные  разговоры     по вечерам,  про парней, разумеется,   нередко, сообщая разные пикантные подробности  своих отношений с ними. Сметанина  первое время смущалась, слушая их.
 Учиться ей было совсем не трудно, даже интересно.        Предметы были конкретными и необходимыми для будущей работы – анатомия, физиология, фармакология, сестринское дело.  После Нового года будут практические занятия в больнице,    изучение  разных  болезней: как следует их распознавать и чем лечить.    Нужно многое знать,    если придется  работать самостоятельно.    Чернышев говорил, что  в области  скоро откроются несколько фельдшерско-акушерских пунктов, чтобы люди могли  быстро обратиться за медицинской помощью, а не ехать за десятки километров в областную больницу.   
В     воскресенье Сметанина со своей новой подругой  по комнате в общежитии Леной отправилась по магазинам. Город был хоть  и небольшой, областной, но столько разных магазинов в нем было! И не как в деревне, в одном и продукты, и одежда, и хозяйственные товары. Здесь было, что посмотреть и выбрать. На улицах  всегда много людей,  и  все куда-то спешат.
 В училище познакомилась с Костей Чуриным, он учился на   курсе старше, на фельдшерском отделении,   пришел в училище  после службы в армии.    Он был высокий, спортивного вида, и  многие девушки на него заглядывались. Он оканчивал училище в следующем году,  и    собирался   работать на «скорой». 
 Однажды он пригласил ее в кино после занятий.  Фильм был новый   индийский, и  как и все индийские фильмы того времени,    больше  походил на сказку, но большинство зрителей воспринимали происходящее на экране, как реальную жизнь, и настолько  в нее верили, что   некоторые – женщины, в основном, - после фильма    выходили из зрительного зала       с  опухшими от слез  глазами.      
После кино Костя предложил прогуляться.
Вечерело. Легкий влажный осенний ветерок гнал по небу рваные свинцовые тучи. По дороге  оказался небольшой сквер. Сухие желтые  кленовые листья тихо шуршали под ногами, иногда ветер поднимал их с земли, и они летели вдоль узких дорожек сквера, тускло освещаемых редкими фонарями.  Молодые люди  сели на лавочку, стоявшую в конце аллеи. Костя придвинулся к Оле и обнял ее. Она  не отстранилась. И от того, что лицо ее оказалось близко от его лица,  она закрыла глаза и почувствовала своими губами его губы.

                3.

    Чернышев, Гуськов и Сидорин сидели в кабинете председателя. Гуськов накануне выпил и сидел чуть в отдалении, но запах алкоголя, исходивший от него,  все равно ощущался. Он  даже старался напустить на себя серьезный вид, но получалось плохо: взгляд был тревожно-рассеянный,  и язык  ему повиновался с трудом. Он   всеми силами пытался принять участие в общем разговоре, но Чернышев на его реплики не реагировал,  будто бы его не было вовсе. Говорил   с Сидориным.
- Я твою кандидатуру  подал на руководящий резерв. Сейчас время молодых,    - говорил ему Николай Федорович. – А ты?  Что сказал, когда тебя на бюро райкома пригласили?
- Сказал, не могу,    не мое это. Я – технарь, руководить колхозом не смогу.
- А тебя никто и не просит сейчас. Сказано: резерв. Помалкивать надо было. Почти скандал получился. Запомни:  в районном комитете партии не отказываются и не спорят. Ладно, я сказал кому надо, что у тебя это от излишней скромности, но ты впредь меня слушайся. А насчет должности председателя,  если  партия прикажет, -    будешь.  Ты  будущий коммунист и должен подчиняться партийной дисциплине!
И добавил:
- Я же работаю, и с кем? - Он кивнул на Павла Егоровича. –  А ведь  это парторг колхозный!
- И, что? – Встрепенулся тот, - чем я тебя не устраиваю? Пятнадцать лет устраивал, а сейчас – нет? В райкоме ко мне претензий нет.
- Пьешь почти каждый день, -  спокойно ответил ему Николай Федорович, - куда это годится? На тебя люди смотрят! Ты – лицо партии на селе, ты для всех  примером должен быть.
- Народ и партия  едины.  Все пьют, и я   должен пить с народом, - ответил Гуськов, - сейчас время такое неустойчивое. В партии  шатания и колебания. И я колеблюсь вместе с ней. Ты газеты читаешь? – он важно поднял указательный палец вверх, подчеркивая тем самым важность сказанного. Перестройка! Ломается старый жизненный уклад, а какой будет новый, мы не знаем.
-  Плохо, когда ломаем, не зная, что  как и из чего будем строить взамен.   Да, перестройка, - сказал Чернышев. – И что с того? Я, знаешь, сколько разных перестроек на своем веку видел? И кукурузу  сажали вместо картошки, а еще раньше глубокую перепашку земли  проводили, и яровизацию. Все понимали тогда, что это бред полный, а куда денешься? Начальство велит – выполняй! Партийная дисциплина превыше всего! Помню, у родителей – я еще пацаном бегал – половину земельного участка отобрали при Хрущеве. Дескать, зачем колхознику столько земли? Когда ему ее обрабатывать? На это сколько времени нужно! А скотина: куры, поросенок, некоторые еще кроликов и корову держали. Зачем это? Проще в магазине купить.   Рассудило высокое начальство примерно так: меньше времени на свое хозяйство – больше  на колхозное. В итоге – и в колхозе больше работать не стали, и у себя отвыкли.     В магазинах   продуктов на всех рассчитано не было, и они быстро    опустели.    Результата от принятой пять лет назад Продовольственной программы  тоже не видно пока. Сейчас без  дополнительной рабочей силы  из города нам самим урожай не убрать. 
- Вот и пусть поработают пару недель, - сказал парторг, - почувствуют, как на земле работается людям. Трудовое воспитание, - и он громко икнул.
- Правильно, перестраиваться надо, - вставил Сидорин, - а то привыкли по старинке работать, отсюда все наши беды. Тридцать лет поднимают деревню разными постановлениями и указами.   
- Нужно перестраиваться!-  Сказал Гуськов с  усилием. Речь давалась ему с трудом.   Хотелось, чтобы это совещание у председателя быстрее закончилось. Он заставлял себя не уснуть, так его развезло. - Нужно скорее переходить на рыночные отношения, рынок сам будет регулировать цены.
- Ну, ну, - Ехидно заметил Чернышев, - что-то похожее я уже слышал лет десять назад – хозрасчет, социалистическая предприимчивость. Бардак будет, вот что я тебе скажу, если каждый  сам начнет на свою продукцию цены устанавливать. Этому учиться надо,  для этого время нужно.
- Наоборот, больше порядка будет, люди будут заинтересованы в своем труде, производительность вырастет.
Николай Федорович  замолчал, думая о чем-то, он был не согласен. Подыскал  нужные аргументы и продолжил:
- Хорошо, мы установим  цены на свою продукцию – картошку, капусту, свеклу, и они будут выше тех, по которым мы продаем государству.
- И это будет справедливо, - согласился Сидорин.
-  Через какое-то время нам потребуются, к примеру, запчасти для техники. Те, кто их производит, тоже поднимут цены. Вслед за ними поднимут  те, кто их поставляет в хозяйства. Мы же берем на оптовой базе – сельхозтехнике, а не на заводах. Что тогда?
- Рынок выровняет, - повторил Иван, но уже не так категорично, как минуту назад, им тоже надо пить-есть.
- Солярка, к примеру, - продукт не скоропортящийся, может подождать покупателя. А нам как быть с молоком? Оно ждать не будет, прокиснет. Про мясо я уже не говорю, не замороженное, разумеется.
- Если прокиснет, - молокозавод в убытке.
- Вот видишь – все повязаны. А, ты – рынок.  Ничего твой рынок не расставит. Угробит    производство, и придется покупать на стороне ту же капусту  и картошку. Короче, давайте  расходится, - Чернышев посмотрел на часы, - восьмой час уже.
Потом указал Сидорину на задремавшего в углу Гуськова: 
- Проводишь его до дома? Сам он  не дойдет.
- Провожу.

    На танцах у студентов, куда  Малинин пришел вечером, он обратил внимание на танцах девушку – стройную высокую блондинку.      Движения  ее были легки и ритмичны, в такт музыки.   Их взгляды встретились, и    она улыбнулась ему, открыв ряд белых ровных зубов. Она чуть раньше  заметила   этого деревенского парня, который   как-то особенно   смотрел на нее.  Ей это показалось забавным, и она решила с ним заговорить. Поймав его взгляд, она сощурила глаза и засмеялась.
Надо мной   смеется, пронеслось в голове у Витьки.
   Другая девушка, которая стояла рядом с ней, что-то сказала, глядя на Малинина, и они обе рассмеялись. Малинину стало неприятно, и он отвернулся. Оставаться   здесь ему расхотелось,  и он пошел домой.

    Витька сидел в кабине трактора, заглушив двигатель, ждал, пока   студенты нагрузят его  прицеп мешками с картошкой. К нему подошла девушка, в ватнике и резиновых сапогах, которую он вчера видел на танцах.     Она посмотрела на него снизу вверх и сказала:
- У вас всегда так скучно в деревне? Кино два раза в неделю, и то старое.
Витька ответил  с достоинством:
- Нам скучать некогда.  В деревне день год кормит. Отдыхать зимой будем.
 Она  посмотрела на него и улыбнулась, и Малинин почувствовал, что у него начинает гореть  лицо. Она  заметила это и уже другим тоном добавила серьезно:
-  Рано ты вчера ушел. Приходи сегодня на танцы. 

    После работы Витька, наскоро поужинав, надел брюки и свитер, почистил щеткой ботинки.
- Куда собрался? – Спросила  с усмешкой баба Вера, - не припомню, какой сегодня праздник.
-  В клуб на танцы, к студентам.
- Долго не гуляй, завтра  тебе на работу  рано.
- Студентам тоже завтра работать.
- Ты их работу   не ровняй. Для них это вроде отдыха на природе.
- Ладно, ба, - бросил Витька и скрылся за дверью. Решил зайти  за Губиным. Вдвоем  веселее.
Петька лежал на диване и читал книгу. 
- Пойдем на танцы, - с порога предложил Малинин.
- Какие танцы? Они по субботам, а сегодня среда.
- У студентов каждый день.
- Нас не пустят, - засомневался Петька, - они деревенских не пускают.
-  Это пьяных не пускают.
И добавил:
- И правильно делают. Я вчера там был. Они не гонят.
- Ладно, давай сходим,  посмотрим. Я сейчас.
И он пошел одеваться.
По дороге Губин спросил:
- Что за институт у них? Девок больше, чем парней.
- Не знаю. По моему, технический какой-то.
-  Инженеры,  что ли,  будущие? – Губин рассмеялся.
- Типа того.
    Разноцветные лампочки, собранные в гирлянду, и подвешенные на деревянных опорах,  ритмично мигали  в  ритме  музыки.    Несколько взрослых мужчин стояли неподалеку и в танцах участия не принимали, Это были преподаватели, они   следили за порядком.
Когда Витька с Петькой подошли ближе, к ним подошел один из них.
- Ребята, вы зачем здесь? – обратился он к ним и приблизил свое лицо к   лицу Петьки, принюхиваясь. 
- Посмотреть пришли, - сказал Витька.
- Не выпивали? У нас  пьяным хода нет.
- Нет, мы не пьяные, - ответил Петька, - если нельзя, мы можем  и уйти.
- Ладно, ладно – оставайтесь, - миролюбиво сказал  мужчина, -     Только, чур,  не ругаться.
- Мы и не собираемся.
Снова заиграла быстрая музыка, молодые люди образовали   круг и стали танцевать.
Друзья  остались стоять на месте, не зная,  можно ли им присоединиться к танцующим.
  Их окликнули:
- Хлопцы, давайте к нам!
Недалеко от себя    Витька разглядел девушку, с которой сегодня разговаривал на картофельном поле. Одета она  была в длинный свитер, доходивший ей до  бедер и облегающие    джинсы.  На ногах спортивные туфли.   Светлые волосы расчесаны на пробор и  собраны сзади в пучок.  Девушка    посмотрела на него, и  по движению ее губ   он  понял, что она что-то сказала,  но  слов  он не разобрал.
Заиграла  медленная музыка, и  ребята стали разбиваться на пары. Малинин подошел к ней.
- Можно вас пригласить?
Девушка     кивнула.
Она положила руки на его плечи, он, немного смущаясь, обнял ее за талию,     сердце Малинина учащенно забилось. Преодолевая свою нерешительность и смущение, придвинулся к ней плотнее, почувствовал гибкость   ее тела.   
- Как вас зовут? – спросил Малинин, - меня Витя.
- Марина.
- В колхозе   давно работаешь?- Спросила она.
- Нет.  С августа. Я в этом году школу закончил.
-  На поле  ты мне старше показался.
 Потом снова заиграла быстрая музыка, и они снова  танцевали в кругу.
Витька  поискал глазами Губина и не увидел, тот ушел домой.
Витьке тоже собирался уйти, как к нему подошла Марина.
Малинин хотел попрощаться, но она предложила:
- Пойдем,  пройдемся. Будешь моим кавалером.
 Малинин на «кавалера» ничего не сказал. Кавалер, так кавалер.   Они пошли по дороги вдоль шоссе. 
 Деревня закончилась, по обеим сторонам дороги начинался реденький лес. Солнце  ушло за горизонт, темнело.
- Куда мы идем, кавалер? – Спросила Марина.
Малинин пожал плечами.
- Вот за этим перелеском, - он указал в сторону растущих вдоль дороги   берез, - будет пруд. 
   Они подошли к берегу,  где перед ними раскрылась широкая черная  гладь  воды.  Шоссе осталось позади, и  шум от проезжавших по нему машин заметно стал тише.  У самой воды лежало поваленное дерево. Они сели на него.
- Скучно  у вас, - сказала Марина, - а зимой  - так, наверное, полная тоска.
- Это дело привычки, - серьезно ответил Малинин, - в городе конечно намного  веселей? Каждый день, наверное, в  кино, театр ходите? – Спросил   он шутливо.
 На его ироничный вопрос Марина ответила недовольно:
- У меня в институте  дел хватает, я учусь на третьем курсе. 
- После института ты  кем будешь?
- Инженером-технологом.
- Серьезная специальность.  На завод пойдешь работать?
- Ни в коем случае, -  Марина рассмеялась, - это не женская работа. Пойду в какой-нибудь   институт или проектную организацию, чтобы работа была спокойной.  Главное – у меня будет высшее образование.
- Зачем? Зачем образование, если с самого начала по специальности работать не хочешь.
Марина посмотрела на Малинина серьезно. Так смотрит учительница на нерадивого ученика, который не может понять элементарную вещь.
- Без бумажки ты букашка, а с бумажкой – человек. Так моя мама любит говорить.
- Пять лет мучиться, чтобы просто иметь   диплом.
- Зачем мучится,-   ответила Марина, - у нас в институте весело! Видишь, как мы после работы отдыхаем! – она указала в сторону клуба, откуда доносились звуки едва слышной музыки.  Видишь, как мы после работы отдыхаем?
 - Так это разве работа, - с усмешкой сказал он, - с вами у меня больше двух рейсов не получается за полдня. Вы только разговариваете, да перерывы устраиваете.
- Не нравится – сами свою картошку собирайте, - голос Марины звучал   строго.   
- А что такого, если вы, городские, немножко поработаете на земле.  Картошку  есть все любят, -  примирительно добавил он.
- У каждого своя работа, -  сказала она дипломатично, - если тебе это нравится – это твое дело.
- Кто-то должен здесь работать. У меня вся семья в колхозе -   отец, мать, бабушка.
- Не буду спорить,- согласилась девушка, - здесь есть своя романтика. Но я человек городской, выросла в городе и привыкла к комфорту. Ты, наверное, тоже хотел бы в городе жить? Все деревенские этого хотят.
- Не все. Мне и тут хорошо.
Они посидели еще немного, потом Марина  сказала:
- Музыку не слышно, дискотека  закончилась. Давай возвращаться.

    На следующий день бригадир сказал Малинину, что его переводят на другое поле. 
  А еще через неделю в воскресение к дому культуры    подъехали   несколько автобусов –   забирать студентов. 

  С середины осени    в колхозе стали задерживать зарплату. Иногда на месяц и больше.
Колхозники волновались, живо обсуждали текущие новости. За разъяснениями   обращались к председателю. Тот, только разводил руками. 
 - Потерпите, такое большое дело затеяли в стране, оно сразу не решится. Я думаю, скоро все наладится.   Это   временные трудности, неизбежные в переходный период. Вы телевизор смотрите, сами видите, какая развернулась дискуссия в стране по поводу выбора ее дальнейшего политического пути развития. Стоявший рядом    Губин, на это ответил:
- Иногда, - ответил Губин. – Телевизор, сами знаете, как у нас показывает.
- Знаю, -  ответил Николай Федорович, -  но за новостями надо следить. Ты же комсомолец! Столько всего происходит. Ускорение, новое мышление, перестройка. 
  Подошел Малинин.    
- У нас за новостями  баба Вера следит, сказал он, -  ей отец специально газеты выписывает «Ленинское знамя» и «Заря коммунизма».  И пряча улыбку, добавил:
- Бабка говорит, сейчас столько событий    происходит, газеты    стало интересно читать,  раньше  писали, что все хорошо, а теперь, что все плохо. Раньше все хвалили, теперь – ругают. Вам бы с ней поговорить, она любит    новости обсуждать. Она у нас в семье вроде политинформатора.

В конце года в колхозе всегда собирали общее    собрание колхозников. Подводили итоги года, говорили о планах на будущее. Собрание устраивали перед   очередным празднованием годовщины Октябрьской революции. Собрали его и на этот раз.
Зрительный зал  дома культуры был почти полон. Первым выступал председатель колхоза Чернышев
- Товарищи, - начал он, - что партия взяла курс на реформирование  нашей экономической  и политической жизни. Идет перестройка не только экономики, но и  всего уклада нашей жизни. Идет открыто, благодаря гласности и новому мышлению. Партия ставит перед нами, тружениками села,  задачу повысить производительность сельскохозяйственного  труда, заинтересовать работника в конечном  его результате.
Николай Федорович сделал паузу и обвел взглядом сидевших в зале людей. Продолжил:
- Одной из задач при построении коммунистического общества является устранение различий в условиях жизни города и деревни. К сожалению, несмотря на огромные экономические  достижения в нашей стране, различия   между городом и деревней сохраняются. Из-за этого молодежь уезжает в город, потому что там условия жизни  лучше, зарплата выше, возможностей больше. 
Кто-то из зала крикнул:
- Работаем по десять-двенадцать часов!
Сидевший на сцене за столом президиума парторг Гуськов уже было поднял руку, чтобы прекратить выкрики из зала, но Чернышев спокойно ответил:
- Да, рабочий день бывает от зари до зари, но это не всегда, а  только летом. Зимой же у некоторых он  часто  часа четыре от силы. Такая уж наша сельская специфика.   Сейчас партия и правительство дают возможность колхозам самим решать, что сеять,  кому продавать и по какой цене. Конечный результат нашей работы будет зависеть  от   того, насколько мы  поднимем производительность нашего труда.  Сколько, к примеру,  мы собираем картошки с одной сотки колхозного поля? Мешок, то есть примерно сорок килограмм. А сколько у вас на огороде с  той же сотки получается?
Несколько голосов крикнули из зала:
- Три  мешка, не меньше. А в хороший год и все четыре.
Николай Федорович  выдержал небольшую паузу  и продолжил:
- А в Голландии – десять.
В зале зашумели, послышалось:
- Загнул.
Когда  шум стих Чернышев сказал:
- Слово парторгу, Павлу Егоровичу.
Тот вышел из-за стола президиума и медленно подошел к трибуне с микрофоном. Достал вчетверо сложенные листки и развернул их, надел очки и начал быстро и невнятно читать с листа:
- Наша партия выдвинула лозунг: лучше будем работать – лучше будем жить. Нужно уходить от уравниловки, шире внедрять новые методы хозяйствования, переходить на модель хозрасчета. Наш генеральный секретарь Михаил  Сергеевич Горбачев  говорит о необходимости  развития у трудящихся социалистической предприимчивости.
Из зала  спросили:
- Что сам-то предлагаешь? Говори ясней!
Гуськов не нашелся, что ответить, только стал перебирать листки в руке. Не найдя в них нужного ответа, смутился и закончил речь словами:
- Пока будем работать по-прежнему. Как  дальше – пусть наверху решают.
Потом были еще  выступающие. Говорили мало, по бумажке и тоже непонятно. Все речи заканчивались одним – так дальше жить нельзя, а  как можно, никто  из них не говорил,   и, скорее всего, не знал.
    Домой Витька пришел поздно вечером. На улице темнота, хоть глаз коли.
Вся семья: отец с матерью и бабушка сидели за столом.  Отец тоже был на собрании, рассказывал,  кто и о чем говорил. Ждали Витьку.
- Ну? – спросил отец, как только Малинин вошел, - что скажешь? Новые времена настают?
И сам же стал отвечать, продолжая начатый до прихода Витки разговор:
- Поговорят и успокоятся. Как новый  генеральный секретарь партии приходит, начинает предыдущего  ругать. Хрущев ругал Сталина, Брежнев – Хрущева.  Горбачев ругает их всех,  вот за реформы взялся. Говорит, мы не знаем страну, в которой живем. Интересно, а где он раньше был и чем в своем ЦК занимался. Если не знаешь, так  ты сперва  узнай страну свою, а уж потом реформируй. Конечно, колхознику  больше свободы дать неплохо, с одной стороны, только   еще бы знать, что с этой самой свободой делать.   
- Что было – видели, что будет – увидим. Давайте ложиться спать, время позднее, -  сказала бабушка и стала прибирать посуду  со стола.

5.

  Губина на гараже не было. Витька ждал его весь день, но он так и не появился.  Он пришел  домой после работы и,  наскоро перекусив,  отправился к  нему.
Петька сидел перед телевизором и смотрел новости. Ребята поздоровались.     - Я тебя сегодня в гараже не видел. – Спросил Малинин.
- Я не ходил. Работы все равно никакой нет.
И, повернувшись к Малинину, быстро-быстро заговорил, указывая на телевизор:
- Слушай, тут такие дела завариваются. – он кивнул на экран  телевизора, - демократы с коммунистами сцепились. Демократы говорят, что скоро жизнь совсем другая будет. Заживем!    Я, может, фермером стану.   Бычков на откорм возьму. Знаешь, сейчас мясо в какую цену на базаре?    «Жигуль» себе  куплю. Не новый, конечно, и   не сейчас,    может,  через год. Или даже видеомагнитофон.     С ним любые фильмы смотреть  можно! Вставил кассету и смотри.

        Партсобрание вел Гуськов.   Он  последнее время не пил и даже каждый день брился.
- Партия взяла курс на модернизацию экономики и внедрение элементов рынка в хозяйственную деятельность.
Хотел развивать эту мысль дальше, но Николай Федорович не дал, прервав на полуслове.
- Знаем, телевизор смотрим, газеты читаем. Говори по делу.
Парторг недовольно скривил губы, он проводник идей партии, ему лучше знать, что следует говорить в это непростое  судьбоносное  время. Пузанков поднял согнутую в локте руку, как школьник на уроке, прося выступить. Председатель кивнул.
- Теперь нам самим нужно решать, что сажать и какое направление в животноводстве выбрать – молочное или мясное. Цены на свою продукцию мы будем устанавливать теперь сами, а не государственная районная заготконтора.
- Хорошо,  о ценах   после поговорим, цыплят будем по осени считать - Сказал Чернышев. 
- Кукурузу надо бы посадить, гектаров двадцать-двадцать пять – на силос, -  вставил Пузанков.- Если молочное стадо будем сохранять. Думаю, если  деньги будут, купить два десятка  молочных коров молочной породы. Нужно  также  подумать  о    производстве кисломолочных продуктов на нашем молокозаводе. Дело это, на мой взгляд, стоящее.  Вместо молока будем продавать готовую продукцию: сметану, сливки,   и эти новые, йогурты.  Это выгоднее, и хранится    дольше.
- Сейчас об этом рано говорить,  мы к этому не готовы. Нужны средства и не малые на переоснащение завода, а их пока у нас нет, - сказал Николай Федорович, - Давайте по существу говорить.
- Пока будем продавать   картошку, капусту, свеклу – на них всегда спрос будет. Это  базовые продукты любой семьи.
Не вступавший до этого  в разговор Сидорин сказал:
- Рано  планировать, что мы сделаем послезавтра на деньги, которые получим завтра. Пока это, - он повернулся к агроному, - журавль в облаках.   
 - Возьмем кредит в банке под будущий урожай. – Сказал Гуськов.
- А если неурожай? У нас год на год не приходится, - спросил агроном. У нас   зона рискованного земледелия.
- Государство не оставит, - уверенно сказал Павел Егорович.
- Короче, -  подытожил председатель, - пока там, - он посмотрел на потолок, - решают, мы работаем как раньше. Ты, - он обратился к Сидорину, - готовь технику,   напиши, что требуется. На правлении разберем. Ты, - к агроному, - готовь посевной материал. Весна в этом году наступит обязательно.
Иван Сергеевич заметил:
- В «Сельхозтехнике» смекнули,  что цены будут расти,  придерживают товар. Говорят, на складе нет.
- У них никогда нет на складе, - вставил Пузанков. – В «Заготзерне» такая же история: нет и все.
- Я с осени кое-что выписал, - как бы, между прочим, сказал Сидорин, - выкрутимся. 
- Молодец! – похвалил его Чернышев, - не ошибся я в тебе.
Сидорин после трех лет   отработки после института все-таки поддался на уговоры Чернышева и остался работать в колхозе. Получил обещанную председателем квартиру, в семье родился сыну, ему  шел  четвертый год.
- Нужно в райком партии сообщить, что мы в колхозе внедряем хозрасчет. Может, создадим единый комплекс – ферма плюс молокозавод.  Назовем молочный комбинат. – сказал парторг.
- Что это нам даст? – Не понял председатель.- Кроме названия на бумаге.
- Отрапортуем, что идем в ногу со временем. На время от нас отстанут.
- Ладно, объединим. В общем, товарищи, Чернышев обвел взглядом присутствующих, сдерживая улыбку, - будем ускоряться.  И парторгу:
-  У тебя все? Закрывай собрание.
На следующий день Чернышев уехал в район –  за новыми указаниями.   

    В декабре у бабы Веры был день рождения  - восемьдесятлет, юбилей.  Бабушка вначале   слабо возражала,  чтобы гостей звать. Зачем, дескать, такие траты. Соберемся   вечером, выпьем по рюмочке.  А если звать родственников, то всех  надо, а то обидятся, если кого пропустишь.  А родни много.
Отец сказал:
- Мать, у тебя круглая дата, зажимать ее не годится. Мы не нищие, все работаем. Надо всех наших собрать. 
Надежда Петровна поддержала мужа:
- Мам, а что, в самом деле? Отчего не справить? Когда еще мы  все соберемся?
Бабушка развела руками, дескать, как знаете, пусть будет юбилей.   Что не говори, приятно  ей было такое уважение.
У бабы Веры были две сестры – тетя Нина и тетя Маша, и брат – дядя Саша. Но он погиб в  Отечественную войну. У тети Нины был сын Андрей, у тети Маши дочь Наташа и сын Сергей. Тетя Нина жила в соседней деревне, и бабушка несколько раз в год – в праздники -  ездила к ней в гости, особенно на праздник «Словущая». Что  это за праздник, никто толком  сказать   не мог,  в той деревне его считали престольным, хотя  церкви в деревне давно  не было - ее  сломали  до войны. У дяди Андрея была дочь Марина, старше Витьки на два года.
Тетя Маша жила в городе, куда они с мужем уехали работать на завод. После кочевок по общежительным баракам получили отдельную квартиру. Дети – Наташа и Сергей -  жили своими семьями отдельно.
 День бабушкиного рождения отмечали в субботу, чтобы всем было удобно: и хозяевам, и гостям.  С самого утра начали готовиться: делали салаты,   пекли пироги,  варили и жарили,  нарезали колбасу и  копченую рыбу – все, что удалось купить.
 Первой приехала тетя Нина с мужем дядей Петей. Сын Андрей приехать не смог, тетя Нина приехала с внуком Мишей, почти ровесником Витьки.    Тетя Нина  переоделась в халат, который привезла с собой, повязала фартук и  быстро-быстро застучала ножиком по разделочной доске, нарезая овощи к салату. Готовить она умела, знала множество рецептов, поэтому  часто помогала  готовить знакомым и родственникам на разных домашних праздниках. 
К обеду, к самому началу торжества  приехали   Тетя Маша с  мужем,  дядей Олегом,   сыном, невесткой и внучкой Надей. Надя была на два года старше Витьки и училась в пединституте на учительницу.  Тетя Нина и дядя Олег приезжали нечасто, они, на правах гостей,  сидели  на диване и в хлопотах участия не принимали. Витька с братом Мишей обсуждали  рыбалку прошлым летом. Витька похвастался своими бамбуковыми удочками, которые недавно купил. Ловить  ими рыбу было истинное удовольствие: легкие, упругие, крепкие. Сейчас он  расхваливал  их достоинства брату. 
Дяде Олегу, по-видимому, наскучило  просто сидеть, ему хотелось  с кем-нибудь поговорить, точнее, чтобы говорил он, а   его слушали. Он   был на пенсии, но продолжал работать на заводе, был активным общественником, членом завкома, ветераном труда и    наставником молодежи. Подростком, он год   работал в колхозе во время Отечественной войны, и хоть в самой  войне не участвовал по возрасту, но  при случае говорил с гордостью, что он ветеран войны.
- Как живешь? – Бодро спросил он у Витьки, - школу закончил? Какие оценки  в аттестате?
- Всякие, - недовольно ответил Витька.
- Учиться надо, - назидательно  сказал дядя Олег, - вот  у меня такой возможности не было, но сыну своему я внушал. Он у меня инженер. Внучка, - он  кивнул на Надю, учительницей будет.  По химии! А ты знаешь, что такое химия в современном мире?
- Ладно тебе, - одернула его тетя Маша, - политинформацию проводить.
- А хоть бы  и политинформацию, - уперся дядя Олег, - мне есть что сказать, я в их годы работал…
Вмешалась в спор бабушка:
- Садитесь за стол.
После того, как выпили по первой за бабушкино здоровье, неизбежная суета, какая бывает, когда собираются  знакомые люди,  давно не видевшие друг друга, стала  постепенно проходить. Все дружно стали накладывать  себе в тарелки, расставленную на столе еду: салаты, колбасу, домашние соленья, холодец.    Все  говорили, обмениваясь  последними новостями, кто кого видел из общих знакомых, у кого из родственников кто родился или умер. Налили и выпили по второй - за встречу. Дядя Олег с раскрасневшимся  от водки  лицом   пытался    овладеть общим вниманием, рассказывая о том, как они с женой    строят свою «фазенду», то есть дачу на участке земли, который ему,  как ветерану войны,  дали от завода, но    его никто не слушал, и   ему было обидно,  что  на него не обращают  внимания.
- Молодежь нынче требовательная, - говорил он, поедая   холодец,   – подавай им всего и сразу. Вот  у нас на заводе один…, -  тетя Маша дернула его за рукав. Дескать, помолчи.
Он обиделся, засопев.
 – Чего ты меня  затыкаешь?
Дядя   Петя  обратился к нему:
- Ладно, Олег, кончай митинговать, давай лучше  еще по одной.- И он потянулся за бутылкой водки на столе.
- Если я лишний, то могу и уйти, - сказал Дядя Олег обиженно.
- Будет тебе, Олег, - строго сказала  баба Вера, - что ты, в самом деле?
 И уже ко всем сидящим:
- Споем, что ли?
И не дожидаясь ответа, затянула своим красивым сильным и  высоким голосом:
- Хазбула-а-т  удало-ой, бедна сакля твоя-я…
Все за столом дружно подхватили:
- За-ла-тою казной я осыплю тебя!
Дядя Олег понял, что  поговорить «за жизнь» ему не удастся, тоже  громко запел, стараясь заглушить всех.
Ребятам стало скучно, они вылезли из-за стола и  пошли на улицу.
- Куда после школы собираешься? – Спросила Надя.
 - Мне в армию на будущий год, - сказал Витька,- пока в колхозе поработаю.
- А потом? -   Спросила она снова. Не то, чтобы ей было интересно, но неудобно было стоять, вот так молча. Свою двоюродную сестру ребята  видели редко, только по большим праздникам, когда собиралась вся родня, вот как сегодня. Надя была городской и одета была по-городскому – туфли на высоком каблуке, белая блузка с кружевным воротником и манжетами, брюки и жилетка.
- Не знаю, не думал. – Сказал Витька, - скорее всего, в колхоз вернусь. Кому-то и здесь работать нужно. А ты  в школе будешь работать?
- Да, буду преподавать химию.
И уже доверительно:
- Я бы уехала куда-нибудь.  Может, в другом городе работать буду, если распределят, я  отказываться не буду.  Ей хотелось пожить одной, чтобы не было ежедневного  мелочного контроля со стороны родителей, особенно отца. 

Разъезжались по домам поздно вечером. Долго прощались, обещая  вновь собраться в один из будущих  праздников.
Тетя Маша и дядя Олег  приглашали к себе  в гости. Правда, когда, не сказали.      Все дружно  обещали приехать и благодарили.

    Декабрь выдался по-осеннему теплым и сырым. Снега почти не было. Стояли лужи, подернутые тонким   непрочным ледком. Частые затяжные оттепели привели к многочисленным темным проплешинам голой земли с пожухшей потемневшей и жесткой прошлогодней травой. Порывы сильного ветра с изморозью и чередой сереньких коротких дней - темнеть начинало сразу после обеда, - наводили тоску. Ждали Нового года, надеялись, что природа возьмет свое,  и что, наконец,  ударит легкий морозец, и земля покроется  пушистым мягким снежком. И на небе,  на короткое время, из-за тяжелых, рваных, свинцово-синих туч выйдет солнце, и      заиграет  на снегу разноцветными  искорками. Замерзнет пруд, и можно будет кататься на коньках или играть в хоккей старыми, потрескавшимися и перевязанными изолентой  клюшками.   

    В один из выходных   приехала Оля Сметанина. Об этом Малинин узнал от Петьки, которому сказала Катя Дубинина.
   Витька пришел пораньше   с работы,   и   пошел к Сметаниным.  Мать Ольги кивнула ему, он снял пальто и прошел в комнату. С Олей Витька не виделся три месяца и от этого немного смущался.
 Вышла Оля. И Витька почувствовал    перемену в ней. На вид это была все та же Оля, которую он знал, но в выражении лица, едва уловимых манерах появилось нечто новое. Она повзрослела, стала женственнее,   и уже не было во всем ее облике прежней девичьей непосредственности. Взрослости ей придавали   густо накрашенные ресницы и искусственный румянец на щеках.
- Пойдем, погуляем? – Предложил  Малинин.
 О чем говорить будем, подумал он, совсем она  городская стала. Наверное, ей со мной не интересно.
Оля качнула головой, будто отгоняя мысль, кивнула.
- Я сейчас, подожди.
Малинин вышел на крыльцо. Стемнело. Небо было ясное,  безлунное. Вызвездило.  Он  чувствовал,  что в их отношениях  происходит перемена. Детская дружба закончилась, а нового чувства не появилось. Оля стала другой, и  все, на что теперь Малинин может рассчитывать,  это сохранить   с ней прежнюю дружбу, приятельские отношения, но  не больше.
Через пять минут на пороге показалась  Сметанина. На голове вязаная  белая шапочка с пушистым помпоном, короткое  модное пальто. Вокруг шеи  красиво закручен петлей белый вязаный шарф. На ногах были  сапоги до колен с высокими каблуками. На Витьке были ватник и валенки. На голове шапка-ушанка. Да, подумал Малинин, я рядом с ней  не смотрюсь. Быстро она в городе освоилась, не узнать. Может, нашла себе кого там?
  Мысль была ему неприятна, и он постарался отогнать ее. 
Они прошлись немного по улице, и чтобы как-то начать разговор Малинин спросил:
- Ты надолго приехала?
- Нет, на выходные. Послезавтра обратно.
- На Новый год приедешь?
- Наверное, на пару дней. У нас занятия, а потом экзамены.
- А каникулы у тебя будут?
- Конечно,- Оля засмеялась, - в конце января, две недели.
- Хорошо, на лыжах покатаемся, - он посмотрел вокруг на голую промерзлую землю, местами  прикрытую тонким слоем снега, -  время еще есть, снег будет, я думаю.
- Не знаю,- неуверенно ответила Сметанина, - может, с подружкой   поеду в пансионат.   Говорит, в это время отдыхающих мало, можно будет достать  путевки.
- Это далеко, наверное? В горах?-  Малинину почему-то показалось, что пансионат должен находиться в горах. Он слышал, что городские любят кататься с гор на лыжах.
- Нет, он рядом с городом. Место красивое, лесное.
- И у нас лес! Приезжай с подружкой сюда! Здесь не хуже любого пансионата. Лес,   озеро.   И на лыжах можно покататься!
- Нет, - Оля  покачала головой,  - здесь скучно.   Все давно знакомо с детства, а мы выросли.     Ребята со старших курсов говорят, там весело, дискотека каждый вечер. Я бы и на Новый год поехала, только  у нас экзамены.
Малинин пожал плечами. Его почему-то смутила фраза: ребята со старших курсов.  Значит, общается со старшекурсниками.    Он посмотрел на Олю. От небольшого мороза лицо покраснело, и   выглядела она  очень привлекательно. На нее нельзя не обратить внимания. Оля заметила, как пристально Малинин посмотрел на нее, и ее это не удивило. Последнее время она стала замечать, как   ребята, даже незнакомые, на улице  обращают на нее внимание, и даже пытаются заговорить. Она эти  разговоры с незнакомыми парнями не поддерживала и не знакомилась, но в душе такое внимание   ей было приятно.
 Они шли по дороге к лесу. Начинало темнеть.
- Снега мало, - сказал Малинин.    Баба Вера говорит, год будет неурожайным. Оля кивнула рассеяно. Ее мысли были совсем другие. Это свидание с Малининым   ее немного тяготило,  хотелось вернуться, но она не находила слов, сказать ему об этом, боясь обидеть.
Деревня осталась позади, они вышли к шоссе. Уже совсем стемнело.      По шоссе  проносились редкие машины,   свет   их   фар неровно бежал впереди, выхватывая из темноты деревья, растущие  по обеим сторонам дороги, от которых разбегались  по снегу подвижные, меняющие свои размеры и  похожие на толстых  змей, тени.
 Когда свернули с дороги и стали подходить к  деревне, Витька неумело обнял Олю  и поцеловал в щеку.
- Не надо,-  мягко сказала Оля, освобождаясь от его руки.
Некоторое время они шли молча.
- А мы завтра с Петькой пойдем на озеро окуней ловить, - сказал Малинин, -      приходи. Помнишь, как в школе ловили?
 Оля улыбнулась и снисходительно посмотрела на Малинина.
- Когда это было? Вспомнил!
-  Четыре года назад.
- Четыре года, - повторила Оля. -  Сколько всего за это время прошло!
- Как знаешь, - с обидой сказал Малинин. – Чем     в свободное  время занимаешься?   В городе, наверное, весело?
Сметанина  рассмеялась.
- Скажешь тоже. В училище занятия до двух или до трех часов, и на дом много задают. Пока придешь, уроки сделаешь, времени остается поесть и спать. А утром – все сначала.
-  Медсестрой будешь?
- Акушеркой, но смогу и медсестрой работать. Потом, может, в институт пойду.   
Это вырвалось у нее неожиданно. Просто решила  похвастаться перед Витькой. Об институте она не думала. На врача шесть лет учиться нужно. А жить когда же?
- С институтом пока не решила, - добавила она, - и сразу  вспомнила о Косте.
Костя    в будущем году  заканчивал училище.  Он был старше   ее на три года, в училище пришел после армии. Познакомились они  на дискотеке. Парень  он оказался  веселый,  и  в любой компании  быстро становился своим. Оле он нравился.
А Витька, который  сейчас с ней рядом, просто  школьный товарищ. 
Как бы в продолжение ее мыслей Витька спросил:
- Работать в городе останешься?
В вопросе был и намек: замуж там  выйдешь? А   иначе-то, как остаться?
- Может, и  останусь, - она хитро прищурилась и улыбнулась.
Малинин насупился и промолчал.
- Не дуйся, - сказала Оля уже серьезно, -  я еще сама не знаю.  Как сложится.
- А ты…ждать меня будешь? Из армии?- с трудом выдавил  из себя Малинин. И напряженно  стал ждать ответа.  Ему хотелось, чтобы она ждала его и  писала письма.
Оля смутилась. Поняла, какого ответа он ждет от нее,     ответить ему нужно честно, и  не давать  пустых обещаний. 
- Вить, - сказала, подбирая нужные слова и стараясь не обидеть парня, - впереди почти год. Много всего может случиться.  Я пока не готова тебе что-то обещать. Пойдем обратно, - сказала она, -  мне домой пора.
 До самого  дома они почти не говорили. На следующий день Оля уехала в город. 

            Страна бурлила: экономические  требования быстро сменились политическими.      Союзные республики требовали   признания своего  суверенитета.  В частную собственность переходили      заводы и фабрики, земные недра,  и сама земля. Растущие как грибы после дождя многочисленные кооперативы успешно переводили безналичные средства в  наличные деньги,   и они начали быстро обесцениваться.    На предприятиях, которые  еще продолжали работать,  но  не имели   средств на выплату зарплаты работникам,  выдавали ее своей продукцией – холодильниками, тканями, автомобильными покрышками. Все были недовольны и требовали перемен.    Политические страсти накалялись.

       Прежний  хозяйственный механизм трещал, а новый еще не был создан.
- Никогда раньше такого не было, и вот опять,  - жаловался  агроном Пузанков. В «Заготзерне»  посевного материала нет, но его можно приобрести через кооператив,   в  котором работают  сотрудники этого самого «Заготзерна». По тройной цене. Это, как? Кругом только и слышно: деньги, деньги, деньги. Цены растут каждую неделю. Говорят: берите сейчас, потом будет дороже.      С такими ценами на корма остается только все животноводство под нож пустить – не прокормить. Зимой двух  породистых коров купили. Заявлено было, что четыре ведра в день  молока дают. А на деле   – ведро неполное.
- Свяжитесь с «Центрснабом», верните их. – Недовольно сказал Чернышев.
- Связывались. Там ответили, что для этих коров нужно специальные корма покупать, и помещение им нужно теплое.
- Придумали! Ферму отапливать. Это ж молоко золотым будет. Кто его купит? – Удивился парторг. – С нашими породами все-таки  надежнее, они неприхотливы. Правда, молока   меньше,  но зато без хлопот.
- А кормов, которые, этим коровам требуются, в «Центрснабе» нет. Можно на стороне купить, но там цены  просто космические.
- И запчасти к технике подорожали, и горюче-смазочные материалы, - вставил Сидорин, - рынок…, -  еще он  добавил крепкое словцо. – Я не могу в этих условиях гарантировать исправность колхозного автопарка.
- Не можешь гарантировать? – зло сказал Чернышев, - Во время войны во сто крат тяжелее было! Я помню – мальчишкой тогда был, - мать говорила, хлев вручную сажали. Зерно на поле бросали как  при царе Горохе. Картошку под лопату сажали. А это – сотни гектар. Мешки по три пуда на женщины себе таскали.
- Сейчас не война, - жестко ответил Иван. -   Людям обещали изобилие всеобщее, и они в него поверили, а оно  все не наступает. Как раньше,  сейчас горбатиться никто не будет. Раньше работали за идею, а сейчас за деньги. А их нет.
Сидевший до этого молча, парторг Гуськов начал говорить, как на собрании:
- Хозяйственный механизм страны переходит на новые экономические рельсы, и сейчас страна переживает переходный период. Временные трудности при этом неизбежны. Партия считает…
Его оборвал председатель:
- Ладно, не на собрании.
Пузанков обиженно замолчал.
- Наша задача – выстоять в нынешних непростых условиях и сохранить хозяйство. Вся эта пена с рынком должна осесть. – Продолжил Чернышев. – Думаю, основные трудности у нас впереди. Инфляция в стране десять процентов в месяц, а у  нас  рабочий цикл – полгода: посадить, вырастить, убрать, сохранить. У нас  производство, а   не  контора  купи-продай. Пока урожай вырастишь, всю прибыль инфляция съест.   Зарплата у колхозников обесценивается.   
Парторг беспокойно заерзал на стуле.   
- Эта позиция пораженческая, неправильная. Наша партия взяла курс на перестройку. Рыночные отношения отрегулируют хозяйственный механизм.   Там, - он  важно поднял указательный палец вверх, знают, что делать.
- Так как же с коровами быть? – заведующая фермой, сидевшая в углу кабинета, подала голос. – Кормов осталось на неделю.
- Корма купим, - твердо пообещал  Николай Федорович. И Ивану:
-Подготовь список, что тебе нужно. Только самое необходимое.
Потом повернулся к агроному:
-Под зерновые площадь уменьшим. Засадим картошкой. На нее спрос стабильный. К осени цены на  нее вырастут.
И снова завфермой:
- Молоко тоже дорожает. Скорректируйте цену, что б себе не в убыток. Рынок, так рынок.
Лидия Павловна согласно кивнула.
- В два раза, как минимум надо увеличить цену на молоко. Я связывалась  с областным молокозаводом, но  они по новым ценам брать отказываются.
- Вот те, на! – Удивился парторг, - Без молока, значит, хотят остаться?- Он натужно заставил себя рассмеяться. – Думают, что другие хозяйства будут продавать себе дешевле, себе в убыток?
Жогина, не обращая на него внимания, сказала озабоченно Чернышеву:
- Сказали, что им выгодней покупать импортное порошковое. Сейчас как раз заключают договор о поставках. Хоть и признают, что натуральное лучше.
- Это второй вопрос, - вставил Сидорин. Им  свою продукцию не пить. Главное – деньги. А для себя они  и на базаре купят.
- Ладно, - сказал Чернышев, - говорить можно до утра.  Упор сделаем на картошку. Дальше видно будет. Она всегда  нас  выручала.


6.
      За зиму отношения Оли и Кости стали более, чем просто дружеские.    Чурин познакомил Сметанину со своими родителями. Они отнеслись к Оле доброжелательно, но со свадьбой советовали не торопиться. Сначала  нужно  получить образование и устроиться в жизни, говорили они.
Молодые люди много проводили времени вместе, гуляли,  ходили в кино, Костя часто предлагал зайти к нему, посидеть, послушать музыку.   Во время одного  из таких визитов, когда родителей дома не было, а Константин был особенно настойчив,  Сметанина осталась  ночевать.            
 Оля    сначала переживала, что  проявила  слабость,  но через некоторое время успокоилась, - что случилось, то случилось.    В конце концов, она уже взрослая.           Хотелось, конечно, чтобы все было как у людей –   штамп в паспорте, смена фамилии, свадьба.
  И забеременеть она боялась,    несколько раз говорила  об этом Косте,   и он   ее опасения разделял,   но  всякий раз, когда они оставались одни, настаивал на близости. По поводу нежелательной беременности говорил:
- Думай сама, ты уже взрослая. Есть разные способы. 
- А ты не хочешь думать? – С обидой спросила Оля,- или тебе   только удовольствие получить?
Один раз, когда он был настойчив, а у нее были опасные   дни, она сказала, чтобы он тоже принял со своей стороны меры предосторожности.
- Вот еще! – тогда ответил он, -  глупости.
Оля тогда,  полураздетая, села на кровати и заплакала.
- Ты совсем обо мне не думаешь, а говорил, что любишь. Тебе только одно нужно.
  Костя смутился. Да, он говорил, что любит и все такое прочее, что полагается говорить в постели,  и даже обещал жениться на ней. Может, так оно и будет, но только  не сейчас, потом. А разные женские дела – это   ее забота, она же акушерка будущая, в конце концов.    Сказал примирительно:
- Сама  придумай что-нибудь. Спираль, например, поставь.
- Ты жениться обещал, - сквозь слезы бормотала она, - когда… в первый раз.
- Я и не отказываюсь, но еще раз повторяю – сейчас это не ко времени.
 - А когда ко времени?
- Скажем, через год-полтора. А пока… так  как-то. Нам же  обоим неплохо.
- Это тебе неплохо.
- А тебе?
Она промолчала, встала с кровати и   стала одеваться.
Тогда Костя     ласково сказал:
  Ты, кстати, моей маме очень понравилась.
- Правда?
- Правда.


    Дни стали заметно длиннее, и солнце все сильнее прогревало землю.  В иные дни температура поднималась до двадцати градусов. Набухали почки на деревьях, с берез капал сок, птицы принимались яростно чирикать и носиться друг за другом.
      Прилетели скворцы, и стали обживать  свои прежние жилища – скворечники, развешанные на деревьях почти в каждом дворе.
У Малининых тоже висел скворечник на черемухе, которая росла рядом с домом. Когда скворцы прилетали,  вся семья  любила посидеть   на скамеечке или просто на ступеньках дома и послушать  их  тихую  и ненавязчивую песню.   Скворечник  висел много лет на черемухе,   его  повесил отец. Раз в несколько лет он снимал его с дерева и  вытряхивал содержимое. Потом ошпаривал внутри  кипятком – от паразитов, и снова вешал  на место. В этом году эту работу делал Витька. Птичий домик был уже старый. Древесина местами  почернела. Баба Вера  поковыряла ногтем  его рыхлую стенку.
- Годика два  еще послужит, -  критически сказала она, - а потом лучше новый сделать.
- Из армии приду, сколочу новый, - пообещал Малинин, – может олифой его пока?
- Нет,-  сказала бабушка, - будет запах. Птица в такой  дом не пойдет.
Витька забрался на черемуху и приладил  домик для птицы на прежнее место.
Через несколько дней в него заселился скворец. По вечерам он садился   на ветке и заводил свою   переливчатую песню, похожую на журчание ручейка,  приглашая подругу.

Через неделю такие концерты стали короче, а потом и вовсе  прекратились – скворцов в домике стало двое. А еще через  недели  две  из скворечника   стало слышно  чириканье и попискивание,  и  из летного отверстия стали показываться головки птенчиков, покрытые редким  пушком,   с раскрытыми желтыми клювами. Взрослые птицы только успевали летать в домик, неся в клюве букашку или червячка.

 
     Колька Грушин, был  мужичок с ленцой и гонором,  большой любитель выпить.        В колхозе числился  разнорабочим.    Раньше  он работал шофером, но по причине  известной русской слабости – тяги к  спиртному –  по требованию Сидорина был с машины снят и  переведен в разнорабочие.   
 Детей у него  было четверо. По нынешним временам, когда вокруг по одному ребенку у родителей, много два, это было достижением. Семья, как многодетная, получала    денежное пособие от государства и имела разные льготы.        Наталья, жена,   не работала, сам  Колька получал в колхозе мало,  поэтому  жили, в основном, на  эти детские пособия. Случалось, на них и выпивали. Обветшавший   и покосившийся  дом  со времен  своей постройки   и никогда не знавший ремонта,    стоял    с облупленной на стенах краской забытого цвета и продавленной во многих местах шиферной крышей,  поросшей местами толстым слоем лишайника.  Веранда с выбитыми местами стеклами и     забитыми   фанерой, стоящая на столбах,  отъехала от дома и покосилась. Огород к середине   лета густо зарастал сорняками, которые почти не пололи, но земля была плодородна и тучна, так что без урожая   семья  не оставалась. Наталья,  баба телом крупная и нравом суровая,  никому спуску не дававшая, круглый год ходила в одном халате серо-зеленого цвета,  спортивных брюках и галошах на босу ногу. Живности Грушины не держали, не до того было, самим бы прокормиться. Колька околачивался то в гараже, то в овощехранилище. Зимой  на ферме чистил стойла коров от навоза.  Пройдет с лопатой  два-три стойла, и нет его. После обеда, может, появится, часто  залив «полный бак».      Иногда, не рассчитав сил,   двигаться не мог, и  тогда посылали за Натальей, чтобы пришла и забрала мужа, особенно, зимой, чтоб  не замерз  случаем.   Наталья  приходила, отвешивала сначала  мужу пару «плюх»,  громко, чтобы все слышали,  давала ему краткую характеристику с использованием   ненормативной лексики, потом  легко поднимала его обмякшее  тело, заводила его руку  за свою шею. Другой рукой охватывала поясницу и вела домой, периодически взбадривая  пинками и подзатыльниками.
Последнее время Колька с утра не пил  / водку в магазине продавали с обеда/,  но  стал много  рассуждать о текущем политическом моменте.
- Буду фермером, хватит работать «на дядю Ваню», - однажды заявил он. Дело было на ферме, и доярки подняли его на смех.
Одна  из них, бойкая на язык, ответила ему:
- Из тебя фермер, Коля,  как из дерьма пуля.
- На себя буду трудиться. Картошкой торговать. Она таперича  в цене.
- Где сажать-то ее будешь, и на чем? – спрашивали его.
- Мне колхоз должон землю представить, мой  пай, и технику выделить! – Важно говорил он.
Колхозники на это только усмехались. Видя их сомнение, пояснял:
- Ежели я  из колхоза выйду, мне полагается   пай – сколько-то земли и чего-то из техники, трактор, например. Или грузовик.
Мужики  говорили недоверчиво:
- Куда тебе! Ты свой огород не можешь содержать, как следует, а туда же – фермер.
Чего же ты раньше на своем огороде на себя не работал?
 - Это другое дело. С огорода много не возьмешь.
Мужики махали на него рукой, что с таким говорить?
Колька  раздражался и лез в карман за пачкой «Примы». С удовольствием глубоко затягивался и продолжал с достоинством:
- Еще  мне завидовать будете.
Мужики  на это только  смеялись.      
      
  На душе председателя было неспокойно.      В прошлый раз, когда в район ездил,  его удивила обстановка в управлении. Она была, как  на сборном пункте, где все сидят на чемоданах и собираются скоро уехать.     Он хотел тогда поговорить со знакомым начальником  отдела, но не нашел его, сказали, уволился.   Встретил в коридоре другого  знакомого, спешащего куда-то, но и он толком ничего не сказал.  Ответил, что контору их скоро  закроют, и все снабжение хозяйств будет  идти через частные фирмы, а  сами колхозы  в скором времени   станут  кооперативами. 
Так ничего толком не узнав, позвонил старому приятелю,  работавшему в главке, которого два года не видел, но  его номер    телефона   у него сохранился в записной книжке. Знакомый этот, в прошлом был  председателем   колхоза.  Знакомство было  хоть не близким, но Чернышев   решил позвонить ему, чтобы как-то прояснить  ситуацию.  Вечером  позвонил   из дома.   Звали бывшего председателя  Игорь Тимофеевич Смыслов, – Чернышева он  узнал и даже обрадовался его звонку.
- Я  теперь не у дел, - сказал Игорь Тимофеевич, у меня свой кооператив. Мы поставляем оборудование на молокозаводы.
- Значит, ты теперь предприниматель? – спросил Чернышев, - Вот скажи мне, как человек знающий, чего ждать в ближайшее время,   что будет с хозяйствами?
- Это не телефонный разговор, Коля, - доверительно сказал Игорь Тимофеевич, - давай встретимся и поговорим.  Когда ты  в районе будешь? – он продиктовал номер телефона, - это рабочий. Заезжай, потолкуем.

         
    В свою следующую поездку в район Чернышев позвонил Смыслову, и они договорились о встрече.
- Приезжай в офис, - сказал Игорь Тимофеевич и назвал  адрес. Слово «офис» непривычно  поразило слух  Чернышева. Было в нем нечто чужое и высокомерное. Чернышеву привычнее было «контора».   Конторами он также  называл Заготзерно, Агроснаб, Сельхозтехнику и другие управления.
    Офис находился  на окраине города  и располагался в просторном деревянном одноэтажном доме. Около двери была небольшая, но солидная табличка желтого металла, на которой было написано: ООО Агротрейд. И сверху корона.
После недолгих приветствий Николай Федорович спросил Смыслова:
- Слушай, Игорь Тимофеевич, я в толк не возьму, куда все идет?
- Что ты имеешь в виду?
- Все: цены растут, кругом неразбериха. Как работать дальше никто не говорит. Только и слышно: рынок, рынок, рынок. Ну, положим, посевную проведем. Кое-какая заначка в хозяйстве есть. А как дальше? Цены на все растут, как на дрожжах.  Чем зарплату колхозникам платить? Экономисты районные только руками разводят. Никто  током ничего   не говорит, будто не знает.
- Точно не знает, - подтвердил Смыслов, - переход к рынку, свободные цены, план «Пятьсот дней». Ты телевизор смотришь? Колхоз твой, как и другие хозяйства, скоро исчезнут, как экономически убыточные.
- Раньше, вроде, прибыльные были, - недоуменно сказал Чернышев.
- Это раньше, при административно-командной системе.
- А кто землю пахать будет? Или при рыночной экономике люди есть  перестанут?
- Нет, не перестанут, - снисходительно ответил Игорь Тимофеевич, - но еда будет другой, и ее будет много. Магазины будут ломиться от продуктов, и дефицита продуктов  больше не будет. Но, - он выдержал паузу, чтобы придать своим словам больше  значения, - многие нынешние натуральные продукты станут деликатесом. Натуральное молоко, например. Его заменит концентрат, порошок. В натуральном молоке девяносто пять процентов воды, не возить же воду? Это дорого, к тому же цельное молоко - продукт скоропортящийся, а порошок можно хранить годы. Я  поставляю на несколько молокозаводов линии по розливу молока из порошкового концентрата и сам концентрат,   и заявки на них только  растут, потому что это выгодно.
- А   молоко с ферм, натуральное?
- Из него   будут готовить порошок. Оборудование для этого мы тоже продаем и монтируем.  Повторяю, все скоро изменится, и магазины будут ломиться от товаров, правда, импортных. Свои, как неконкурентные, исчезнут. Ты можешь себе представить сто пятьдесят сортов чая на полках магазина?
- Нет. От силы – десять.
- Вот, видишь! Ко многому нужно будет привыкнуть. У тебя какая машина?
-Уазик колхозный.
Смыслов  снисходительно, с оттеком сочувствия посмотрел на Чернышева.
- На мерседесе скоро  будешь ездить, если  есть голова на плечах.
- Ладно, об этом не будем, - сказал Николай Федорович, - о наших делах давай говорить. Вот ты из главка ушел. Сейчас…, - он обвел глазами кабинет, подыскивая нужные слова.
-Игорь Тимофеевич не дал закончить:
- Я – предприниматель, бизнесмен, если угодно.  Поставляю также сельхозпродукты в магазины  нашего района.
 - А почему ты? Почему  через тебя, а не напрямую с базы овощной?
- Магазину, особенно если он небольшой, это  не выгодно: много бумажной волокиты, хлопотно сертификат на каждый товар оформлять. Проще, когда уже все оформлено. Приезжай и забирай. И получи нужные разрешительные документы.
 - И где выгода?
- Выгода в том, что я покупаю  на овощной базе по одной цене, а  в магазин поставляю по другой. Это называется коммерция. Переход к рыночным отношениям, о котором так долго говорили коммунисты, совершился.  В принципе, мы возвращаемся в двадцатые годы, в   НЭП.
- Но ведь с базы нужно на чем-то отвезти, погрузить-разгрузить и где-то хранить. Это лишние затраты. Наценка их покрывает? Кстати, где   твое  хранилище?
- Его нет, - спокойно ответил Смыслов, - товар отпускается с базы. Просто, по бумагам он проходит через ООО Агротрейд.
- Магазин тоже накидывает цену?
- Разумеется. Причем, все в этой цепочке довольны, и в первую очередь государство.  Это дает рабочие места, зарплату работникам,  налоги. А что ты можешь дать своим колхозникам? Сколько они у тебя получают?
Вопрос поставил Чернышева в тупик. Платили в колхозе немного, рублей сто-сто двадцать. Во время посевной и уборочной, когда рабочий день был до десяти часов, больше – до двухсот. Но это два-три месяца в году.
- Мало, - за него ответил Смыслов, -  это потому,  что  сельский труд непроизводительный.  Город     помогать  убирать урожай  не будет. Теперь только  на свои силы нужно надеяться.
- Как же быть? 
 - Может, будут фермеры. Но вряд ли их будет много. Ближайшие лет двадцать-тридцать    пахотные площади сократятся в десятки раз.
И, видя недоуменный взгляд Чернышева, добавил серьезно:
 - Пустующие   земли  продадут, потому что земля    станет товаром.  Это  вопрос ближайшего времени. Через десять лет ты не узнаешь деревню,    будет массовое  индивидуальное строительство, многие  люди  захотят жить на природе. Иметь  большой и красивый загородный дом станет престижно. Это то, о чем мечтали коммунисты - слияние города и деревни. Так что ты не теряйся. Я  ведь не просто так про мерседес тебе сказал.
- А кто кормить будет этих людей?
-  За это не переживай, они голодными не останутся. Ты знаешь, что у нас в стране сорок процентов мировых запасов полезных ископаемых, газа, нефти, удобрений, руды?  Еще есть лес, семнадцать морей, выход к трем океанам. Рек  же вообще не счесть.  Рыбы столько, что ее  можно  раздавать  почти даром.    Природные богатства  можно      продать и  купить    все, что нужно.  Весь мир так живет. И мы скоро так будем жить. Сам  все увидишь.  Кстати, я тут говорил с одним из наших в исполкоме, он хотел с тобой встретиться. Мужик ушлый, поговори с ним, может, договоритесь. – Он назвал его фамилию.- Поторопись, исполкома тоже скоро не будет.

От  Смыслова Чернышев поехал в исполком. Нужного человека разыскал не сразу. Много разных людей с озабоченным видом и папками с документами в руках толпились у  разных дверей. Чернышев нашел нужный кабинет, у его двери никого не было. Он постучался и вошел. 
За столом сидел небольшого роста человек, лет сорока пяти на вид, начинающий полнеть, с черными, коротко подстриженными волосами, с большим крючковатым носом и  навыкате глазами. Когда   Николай Федорович назвал себя и сказал, что от Смыслова, кивнул, подал руку  и предложил сесть. 
 - Игорь Тимофеевич говорил мне, что вы  из колхоза  Путь Ленина.    Сколько у вас пустующей земли?
- Я не понял, -  недоуменно сказал Чернышев, - какой земли?
Мужчина сделал внимательное лицо, собрал губы куриной гузкой.
- Сколько  земли вы хотели бы вывезти   из сельскохозяйственного  оборота? 
 Николай Федорович молчал, не зная, что отвечать.
- Прошу прощения, - сказал мужчина за столом, - я думал, что Игорь Тимофеевич  говорил с вами.
- Да, мы говорили с ним, - подтвердил Николай Федорович,-  но…
Собеседник улыбнулся, и глаза стали у него еще больше. Ясно, перед ним сидел полный лох. Тем лучше!
- У вас, как я понял, наметился излишек земли, который вашему колхозу трудно содержать, то есть обрабатывать. На помощь дополнительной рабочей силы   из города, как это было в прежние годы, сейчас рассчитывать не приходится.
Чернышев молчал и  слушал.
- Эту землю вы передаете в доверительное управление  фирме Инвест-агро.  За это получаете деньги. Все по закону.  Вы председатель?
Чернышев кивнул.
- Деньги поступят на счет вашего хозяйства, а земля будет выведена из сельхозоборота и станет частной.  Впрочем,- это только мой совет – организуйте кооператив, я подскажу, как это сделать,  чтобы    был отдельный от колхоза юридический адрес и счет в банке. Тогда деньги могут поступать  на него, и вы, как  руководитель этого кооператива самостоятельно сможете ими распоряжаться, - он доверительно улыбнулся.
- И что будет с этой землей?
- Это уже будет не ваш вопрос,-   ответил мужчина, - я  сказал, что ее выведут из  сельскохозяйственного оборота. Что тут непонятно? – он пристально посмотрел на Чернышева, -  вы, - он сделал на этом слове акцент,-  получите деньги и освободитесь от земли, которую не сможете  обрабатывать своими силами.  Землю    продадут.
 - Кому?
- Тому, кто захочет ее купить. Кстати, нас ожидает  строительный бум в самое ближайшее время.   Заведите в колхозе пилораму, например, или организуйте производство строительных блоков, тротуарной плитки. На это очень скоро будет хороший спрос, это  будет раскупаться, как горячие пирожки, - мужчина  расплылся в улыбке. – Будет нужен совет или помощь – обращайтесь,  договоримся.

                7.

    Свадьбу сыграли в октябре. Сметанина стала Чуриной и переехала к Константину.  Жить  стали у него,  но отношения с родителями Константина у Оли не очень  складывались. Мать к невестке относилось свысока. Оля  с ней старалась не конфликтовать, молчала на разные  мелкие придирки свекрови. Отец предпочитал  не вмешиваться.  Константин первое время заступался за жену, но с матерью старался  не спорить.   Однажды Оля  все-таки не сдержалась, когда свекровь стала выговаривать ей за  неубранные вещи в их комнате.
- У тебя все постоянно набросано. Когда ты будешь вещи на место убирать? У тебя в комнате   беспорядок. Хозяйка!
Оля в это время готовилась к выпускным экзаменам, может, и руки до чего-то не дошли. Она  попыталась объяснить  это свекрови, что у нее скоро экзамены, и ей нужно к ним  подготовиться.
- Раньше надо было про экзамены думать, когда замуж собиралась, - зло ответила свекровь.
 Она была уверена, что Сметанина «окрутила» их сына. Деревенские, они такие. Им бы только в городе  прописаться.
  Вначале она старалась угодить свекрови: и квартиру прибирала, и в  магазин за продуктами ходила, часто простаивая в очередях не один час,  но свекровь все равно находила повод для недовольства, дескать, не работаешь, так хоть домом занимайся. От Кости  помощи было мало. Он работал сутками, потом     отдыхал. 
Один раз, когда  Костя пришел из магазина, куда она попросила его сходить, свекровь заметила:
- Как хорошо устроилась! Мало того, что сама не работает, так и работающего с утра до ночи мужа   заставила делать свою домашнюю работу. Костя это слышал, Оля ждала, что он ответит матери, но он промолчал.
     После недолгих споров молодые решили жить отдельно.  Родители Оли согласились оплачивать им съемное жилье.
 Пришло письмо  из дома.   Отец писал,  что мать приболела, что у нее  поднялось давление, а таблетки не помогают,  нужны уколы. Написал название  нужных матери лекарств и попросил дочь привезти. Пришлось Чуриной срочно приехать. 
Глядя, как она ловко набирает лекарство в шприц и быстро,  почти безболезненно делает матери укол, отец сказал довольно:
- Хорошо, когда в семье  медработник. Мы  теперь с матерью до ста лет жить будем!
Давление у матери снизилось, и ей стало лучше. Она сказала:
- Закончишь учиться, приезжай работать к нам в    амбулаторию. Как бы это хорошо было.  Помогли бы вам свой дом построить.
- Не знаю, - ответила Оля, - Костя вряд ли захочет. – Он на «скорой» работает.
- До города полтора часа на электричке. У нас в деревне многие  так  работают, - сказал отец. – Чем полжизни ждать, когда квартиру в городе дадут, лучше в своем доме жить. И мы   рядом, всегда поможем.

    В ноябре Витьке пришла повестка из военкомата,   через неделю ему нужно  явиться на сборный пункт. Губина Петьку от призыва освободили, у него  мать одна, и  к тому же инвалид.
На ближайшие выходные запланировали проводы.  Колхоз выделил автобус, чтобы родные  смогли проводить призывника до сборного пункта, который был в Махино.
    Провожали весело, пили за здоровье, и чтобы хорошо служилось. Дядя Олег снял ботинок и стал показывать Витьке, как надо завертывать  портянку, чтобы ногу не натереть.
- Смотри, - раскрасневшись от натуги /большой живот мешал ему наклоняться/, громко говорил он Витьке, - чтобы портянка не перекручивалась, а то ногу собьешь в сапогах.
Малинин кивал из вежливости.    На душе было немного грустно  от того, что  покидает родной дом на целых два года, и что Оля вышла  замуж, а он  надеялся, что она писать ему в армию будет. 
К Витьке подходили гости  с полными рюмками, желали ему хорошо служить. Всех нужно было выслушать, всех поблагодарить, и со всеми выпить.
     Потом были танцы.    Витька  стоял, прислонившись к стене, и смотрел на двигающиеся пары. К нему подошла  знакомая девушка Наташа Ланина. Лицо ее раскраснелось, глаза блестели от вина и духоты в избе. Прищурив  глаза, тряхнув каштановыми  волосами, предложила:
- Потанцуем?
Танцевать ему не хотелось, но   отказать  ей было неудобно, и Витька сделал пару шагов  от стены, и  обхватил  девушку за талию.   Она    прижалась к нему, обвила руками его шею, скрестив их между собой, придвинула свою голову к его левому плечу, так что его лицо погрузилось в  ее волосы, и  Малинин  чувствовал  исходящий от них запах духов и табачного дыма.      Выходили   на улицу курить.   Малинин не курил, но тоже вышел  из дома, чтобы проветриться и подышать свежим воздухом. 
 Наташа стояла около крыльца  и  неловко держала двумя пальцами сигарету, делая редкие неглубокие затяжки.         Заметила, что  Витька смотрит на нее, и    сказала серьезно:
- Последний раз сегодня. С завтрашнего дня курить  бросаю. Самой неприятно. Витька пожал плечами и неопределенно качнул головой. Вроде, ему до этого нет дела.      
-Я смотрю, тебя никто не провожает в армию, как бы, не спрашивая, а утверждая, -  сказала она.- Девушки нет?
Малинин промолчал, не зная,  как на это следует отвечать. Какое ее дело?
-Хочешь, я тебя ждать буду? – Неожиданно предложила Ланина, -  Ты не думай ничего, я так просто. Чтобы ты не сильно скучал, я тебе писать буду. Хочешь?
И, заметив, как Малинин растерялся и  не знал, что ему ответить на  эти ее слова,   рассмеялась немного неестественно.
- Пошутила!
Но взгляд ее при этом был серьезный.


Малинин лежал на верхней полке плацкартного вагона. Под ровный перестук колес и легкого покачивания его  клонило ко сну. В поезд он сел ночью и уснул не сразу. Проспал пару часов, проснулся  незадолго до рассвета. В окно был виден   кусок    светлеющего  неба.  Картина за окном непрерывно  менялась: лес, поля, какие-то постройки. Оставались только  неизменными   электрические столбы с натянутыми на них проводами,  и    платформы пригородных электричек, с редкими людьми в эти ранние утренние часы.
Малинин возвращался домой. Ехать  было ему  еще  сутки, и Витька с удовольствием думал, как все это время будет лежать  на верхней полке, ничего не делать  и смотреть в окно.
Была середина осени. Как и два года назад, когда его призвали на военную службу. Сначала он был полгода в Узбекистане в учебной части, а  после полтора  года  прослужил  под Львовом в ракетных войсках.  За два месяца до демобилизации оказался за границей. Нет, его никуда не переводили, просто не стало Советского Союза, и Украина стала независимым государством, как и остальные республики. Получалось, что за   два года службы  он в двух странах побывал.  Последний год, когда на Украине служил,  солдатам категорически запрещалось покидать территорию воинской части. Всякие были неприятные случаи. Раньше замполит, майор Зуб, по вторникам проводил с солдатами политзанятия в Ленинской комнате.    Говорил о нерушимой дружбе между  народами и воинском братстве. Потом, с распадом Союза эти политзанятия прекратились, потому что  Зуб не знал, о чем следует говорить с солдатами,  а  никаких указаний на этот счет из политотдела не было, а потом     не стало и самого политотдела.
Половина офицеров части были  из Украины. Раньше на национальность никто внимания не обращал, но постепенно среди офицеров стало происходить разделение на русских и украинцев.  Молодой независимой Украине нужна была своя армия. Перед офицерами  остро встал вопрос: продолжать служить Украине или  ехать в Россию, где их, честно говоря, никто не ждал, и не было там  ни кола, ни двора? Командир полка, хоть и родом был из Ярославля, на Украине прослужил  больше десяти лет, и собирался после выхода на пенсию   здесь    остаться.     Тем более, жена у него была украинка. А тут такие дела! В офицерской среде начались разброд и шатания, случалось, что  эмоции  зашкаливали.   О дальнейшей службе спорили до хрипоты, чуть    до мордобоя не доходило.  Жены офицеров, раньше дружившие между собой годами, враз, переругались.  Прошел слух, что скоро нужно будет принимать присягу новому государству. Офицеров вызывали на специально созданную к такому случаю комиссию на  собеседование. В числе разных вопросов спрашивали, если придется воевать с Россией, готов ли офицер  воевать на стороне Украины? Кто отвечал на этот вопрос отрицательно или затруднялся с ответом «брали на карандаш».  Были и такие, кто утверждал, что границы между  вновь возникшими государствами будут прозрачно-условными, и все останется по-прежнему. Одно время у Малинина возникла мысль, а не остаться ли ему на сверхсрочную службу?  Уговаривал его  все тот же майор Зуб.  Обещал  звание прапорщика, достойную зарплату и хорошую должность.
- Не пожалеешь, Витек, - говорил Зуб, - природа, лето восемь месяцев в году.   Женишься,  украинки, они горячие, и  военных любят. Сейчас новая армия формируется, и ты  - будешь  в первых ее рядах. Надумаешь учиться -  все условия тебе для этого. Малинин написал об этом матери. Та ответила сдержано, ты    уже взрослый, сынок, сам решай. А мы с отцом уж как-нибудь.
Приходили письма от Наташи.  Писала  каждый месяц. Письма были обстоятельные и спокойные, написанные   ровным   разборчивым почерком.   О себе писала, что  работает на молокозаводе. Колхоз  собирается сам молоко перерабатывать, будут делать    сметану, сливки, масло. Малинин  отвечал  ей редко, пару раз за полгода. Писал, что природа     здесь самая подходящая для сельского хозяйства, земля – чистый  чернозем: сухую палку воткни – корни пустит.  И люди приветливые и трудолюбивые.
 .

    Малинин лежал и думал, как приедет домой и как начнется у него новая гражданская жизнь, от которой он порядком уже отвык.
      Поздравить с возвращением  пришли знакомые ребята,  соседи.    Пришла Наташа. За прошедшие два года она почти не изменилась, только складки в  уголках рта стали чуть глубже и  свои длинные  волосы она коротко   остригла, так что они едва доходили ей до мочек ушей.
Волосы она остригла, чтобы казаться  моложе.   
К Витьке подходили, жали  руку, обнимали, хлопали по плечам,   целовали. Восторженно говорили:
- Возмужал. Мужчина!
  Губин за два года заметно располнел, у него появился живот  и складка на затылке.
- Как  вы тут жили? – спросил его Малинин, - что в колхозе нового?
Петька медленно выпил и стал закусывать.
- Как дела, спрашиваешь? – переспросил он, - нету тут никаких дел. Думаю выходить из колхоза.
- А что так?
- Зарплата кот наплакал, а цены, сам видишь, растут. Все говорят, что рынок все выправит, только он чего-то не выправляет. Я, может, фермером буду. 
- А сможешь? – Спросил Витька,- не страшно? В колхозе все-таки сообща.   Может, вместе-то, оно лучше? 
- Получу  пай, землю, восемь гектаров.
- И что с ней делать будешь?
-  В аренду сдавать буду.
- Кому?
- Кто возьмет. Сдают же квартиры в городе.
С Наташей   толком поговорить   не получилось, около Витьки все время толкались разные люди, заводили с ним разговоры.  Они только перекинулись   парой слов и договорились встретиться в ближайшие дни.
- Я каждый день на молокозаводе. Заходи. – Сказала Ланина.- Я скучала.
- Зайду, - сказал Витька. -  Завтра.


    В кабинете председателя обсуждали битый час, как убрать урожай. Заканчивался октябрь. Все сроки уборочной давно прошли, а больше половины картошки, капусты, свеклы  были еще  на полях. Уже пару раз ударяли легкие морозы.
- Своими силами нам картошку и капусту не убрать, - сказал Чернышев, - помочь могут, разве что, кабаны, - добавил с сарказмом.   Какие будут предложения у членов правления?
- Нужно мобилизовать людей, - неуверенно сказал парторг Гуськов.
После запрета КПСС, он пил почти ежедневно. Партийной колхозной ячейки, как   и райкома партии, уже не было. Но по старой памяти его звали парторгом.  Пришлось найти ему новую должность – заместитель председателя колхоза по общим вопросам. 
Но Гуськов продолжал так, как будто все осталось по-старому:
- Мы переживаем сложное время, идет слом старой государственной машины и нарождается новое, - он запнулся, не соображая, что нужно говорить дальше. – Я сам пока не понимаю, что происходит.  Нам всем сейчас нужно сосредоточиться на главном.
Чернышев оборвал его   пьяный монолог:
- Ты, по-моему, уже давно сосредоточился. С самого утра сосредоточенный ходишь.
Гуськов не унимался:
- Партия колеблется, и я колеблюсь вместе с ней.
- Нет больше  партии, ее отменил Ельцин.
- Борис  был не прав.
Николай Федорович махнул на него рукой, что с ним говорить, и продолжил:
- Капусту уберем своими силами, она  легких морозов не боится и может еще постоять.    Оставим ее на хранение. Зимой как-нибудь реализуем. Картошку за две недели не убрать, потом смысла нет – померзнет.  И кабаны не помогут, - добавил он грустно, -  им столько не съесть.
- А если городских пригласить?   В  городе с работой плохо, и зарплату задерживают. Каждый  десятый мешок пусть себе берут.
- Я уже думал об этом, - сказал председатель, - можно дать такое объявление, но не у всех есть личный автотранспорт, чтобы потом в город мешки   с картошкой везти. Нанимать транспорт для этого  - дорого. Свои  машины есть  далеко не у всех. Своим ходом не поедут, - добавил он, - в магазине купить дешевле.   
Чернышев и раньше понимал, что студенты и рабочие, присылаемые из города в помощь селу, это не выход, скорее тупик, в который  колхозы загнала прежняя система. Приученные получать почти дармовую помощь, колхозники разучились работать.    Нужно было повышать производительность сельского труда и справляться самим,  или избавляться от лишних гектаров, раздав их людям, которые годами, а иногда и десятилетиями стояли в очереди, чтобы получить свои шесть соток  для дачного участка.
 Так и надо было сделать, тогда, может, выполнили бы Продовольственную программу, принятую в восемьдесят втором году, наделив землей всех желающих на ней работать. Да, это потребовало бы кардинального переустройства всей экономики: строительства дорог, производство строительных материалов, легкового машиностроения и бытовой сельскохозяйственной техники.  Это был бы шаг в верном направлении.  Но вместо этого    пытались поднять сельское хозяйство   призывами - поднять, повысить, обеспечить. Каждую пятилетку  вбухивались миллионы рублей в сомнительные и заведомо провальные проекты.
Десять лет назад, когда эту самую Продовольственную программу принимали, он пытался говорить   об этом  в райкоме партии. Тогда на него зашикали со всех сторон и даже  пригрозили отобрать партбилет.
 - Нужно освободиться от лишней земли, обрабатывать которую хозяйства не могут своими силами, - говорил он тогдашнему второму секретарю районного комитета партии. –  Дайте ее людям, готовым на ней работать, они     себя накормят и на рынок излишки  продуктов привезут, чтобы  других накормить за разумную цену.
Вот такую  Продовольственную программу следует принять, и ее реализация    выведет сельское хозяйство из тупика,  в котором оно сейчас находится.
Секретарь райкома вначале усмехнулся, потом сказал назидательно:
- Это же реставрация капитализма и частной собственности. Партия допустить этого не может.  Ты говорил об это с кем-нибудь еще?
- Нет.
- Вот и помалкивай, - он сказал строго, - а то из партии вылетишь, а потом и из председателей. Ревизионист нашелся!
Чернышев понял, что мысли его не ко времени, и спорить дальше не стал.
Добавил только:
- Все нужно делать вовремя, чтобы  потом не опоздать и локоть не кусать.
Да,  опоздали мы с реформами, подумал он, лет бы на десять начать перестройку, другой бы результат был!         Упустили время. Еще лет десять, и придется из других стран рабочую силу завозить.
Он помнил  этого второго секретаря. Хитрый  мужик оказался и перестроился быстро:   зал игровых автоматов сейчас  держит, коммунист непримиримый. 
- Так, - сказал Чернышев, обращаясь к членам правления, -  убирать будем до конца октября. Потом нужно будет дать в районную газету объявление, что все желающие могут собрать картофель в колхозе Путь Ленина. Даром, кто сколько унесет. Не пропадать же урожаю.
- Дела…. – сказал агроном, - вот тебе и рынок. Приехали.

К началу осени некоторые колхозники стали подавать заявления о выходе из колхоза.  Принес заявление и известный в деревне забулдыга и пьяница Серега Воробьев, или Воробей, как его звали в деревне.
- Что делать-то будешь? – Спросил его Чернышев, потряхивая перед ним листком из ученической тетради, на котором он написал заявление - Фермером буду, - гордо ответил Воробей, - вы мне мой пай  отдайте: землей и техникой.
- Какой из тебя фермер? У тебя в огороде одни сорняки растут.
- Мое дело. А пай мне вы  должны отдать.
- Землю ты получишь, - зло сказал Николай Федорович, а технику я тебе не дам, - у тебя прав нет.
- Я сдам,- не  слишком уверенно сказал Воробей.
- Вот когда права получишь, тогда и говорить будем.
 С Колей Петруниным, который тоже принес заявление на выход из колхоза, разговор был другим.
- Решил фермером стать? – Спросил его Чернышев, когда тот протянул ему заявление.
- А что мне остается, Николай Федорович. Работы нет, денег в колхозе не платят. Хочу попробовать.
- Что ж, попробуй. Ты мужик работящий. Сам вижу, что кругом творится: разваливается все то, что мы   создавали. Одно слово – капитализм.
Чернышев  посмотрел в окно, думая о своем, и, казалось, забыл про Петрунина. Тот терпеливо стоял и ждал. Николай Федорович взял заявление, которое Коля теребил в руке.
- Землю возьмешь в Тимонино, там  земля хорошая, пахотная.
Петрунин кивнул, соглашаясь.
- Из техники дам два трактора.
Петр радостно закивал.
Николай Федорович  добавил:
- Оба  который год под открытым небом  стоят. Из двух соберешь один рабочий. Руки у тебя, откуда надо растут. Все!
Когда Петрунин ушел, Николай Федорович некоторое время продолжал сидеть неподвижно, глядя в окно. Он смотрел на дорогу, людей, идущих по своим делам.  Дорогу  в деревне проложили, «бетонку»,  лет двадцать назад.  С того времени по деревне можно ходить в любую погоду   в обычной обуви, а не в резиновых сапогах. Его дом находился несколько в сторонке от главной деревенской улицы, на небольшом пригорке около пруда. Где  проложить дорогу решал он как председатель. В принципе, можно было бы  провезти  и к  своему дому.   Но такая мысль  ему даже в голову не пришла,  чтобы вместо центральной улицы провезти дорогу к своему дому.  Да как людям после этого в глаза-то смотреть? Все что он делал все эти годы на посту председателя, он делал для людей, чтобы им  легче   жилось. В деревне теперь  есть свой  дом культуры, не хуже городского, баня, детский сад, школа достраивается. Все-таки много он успел сделать. Как дальше будет –  пока не ясно, но  все  это построенное им еще долго будет служить людям.  Ладно, подумал председатель, перемелется,  мука будет.  Был седьмой час, в конторе уже никого  не было. Он встал, надел куртку, шапку, вышел из кабинета и закрыл дверь на ключ.
8.

    Наташе шел двадцать  пятый год. После окончания пищевого техникума она  вернулась в колхоз, стала  работать на молокозаводе лаборанткой. Отношения с  деревенскими парнями как-то у нее не складывались. Может от того, что близких отношений не допускала с ними и держалась независимо. В техникуме, когда училась, парень был, дружили, даже пожениться собирались, но – не сложилось.       Пока    училась   жила в общежитии. В комнате еще три девушки. Часто откровенничали. Иногда соседки  такие подробности рассказывали, что Наташа  краснела
Потом познакомилась с Олегом,  на улице. Несколько раз сходили в кино, потом гуляли по городу, находили уединенное местечко,   где их никто не видел,   и целовались.     Один раз пригласил к себе домой, говорил разные приятные слова, в которые она поверила, потому что хотела верить. И случилось то, что обычно в таких случаях случается.  После этого все и закончилось, Олег    стал ее избегать, потом и  вовсе исчез из ее жизни. Она отнеслась к этому спокойно, сама виновата,  зачем уши развесила? Никогда  никому об этом не рассказывала.
 
    Вернулась после техникума в деревню. Выбрали  комсоргом колхозным. Проводила собрания, выпускала стенгазету, собирала комсомольские взносы, ездила в райком.  Потом началось горбачевское ускорение  и за ней перестройка с новым мышлением и плюрализмом. Все кончилось  распадом страны и комсомола вместе с райкомом и строительством коммунизма. Осталась только работа на молокозаводе.
Ребят холостых    в деревне  почти не осталось, кто уехал в город на заработки, а кто после армии  в деревню не вернулся, а кто вернулся, те женились.      
На Малинина она раньше внимания не обращала, - он ей мальчишкой казался, почти на пять лет моложе.  По деревенским понятиям, это большая разница. К тому же, у него девчонка была – Оля.  Потом присмотрелась, парень хороший: не пустозвон, не гуляка и, главное, не пьет. Вначале отнеслась к нему, как старшая сестра  и  ничего такого не думала, а потом, когда в армию призывать стали   поняла, нравится он ей. И Сметанина его ждать вроде как, не собирается.   И она,    преодолевая неловкость, предложила тогда  ему писать письма в армию, чтобы   скучал не сильно, и  служилось ему веселее.
     Малинин  ей на письма отвечал, но редко. Это были обычные  спокойные солдатские письма о том,   где служит и с кем дружит.
     Когда Ланина узнала, что Витька вернулся, сердце ее чаще забилось от внезапного волнения. Как теперь с ним?  Ведь никаких обещаний они друг другу не давали, переписывались редко  и все. Обычные дружеские письма.  Ей очень захотелось   увидеть его поскорее, и  захотелось так сильно, что она вначале даже испугалась этого своего желания.   
    Малинин, как обещал,  пришел к ней на молокозавод. Она только что приняла партию молока и собиралась определить его жирность.
Увидев его, даже вскрикнула от неожиданности:
- Ой, Витька!   Подожди, я сейчас.
И столько неподдельной радости было в ее голосе!
Она подошла к нему и обняла, прижавшись своей щекой к его щеке, не решаясь поцеловать. Витька первый поцеловал ее в щеку. Она слегка отстранилась, разглядывая его.
- Возмужал ты, - сказала она и добавила со смехом, - и поправился!
- Кормили хорошо, - ответил он весело.
- Ты последние полгода не отвечал на    мои письма, я думала,   не хочешь, - тихо сказала Ланина. – А я скучала по тебе, Витька.
Малинину стало стыдно, что он не отвечал на ее последние письма. Чтобы как-то оправдаться, сказал:
- Скоро должны были увидеться, я думал,   будет у нас время поговорить.
Наташа заметила, а может ей показалось, что смотрит Малинин на нее не как раньше, по-приятельски, а как мужчина на женщину, которая ему не безразлична.
- Вижу, тебе работать надо, пойду я, еще увидимся.- Сказал он.
Ей не хотелось, чтобы он уходил, но работы у нее было много, и она была срочная. Сказала:
- Приходи сегодня, поговорим.
- Ладно, приду.
Наташа еще раз обняла его уже без прежней неловкости.
В лаборантскую комнату, где работала Ланина, вошла тетя Нина, заведующая складом.
- Твой,  что ли  приехал? – бесцеремонно спросила она. И, не дожидаясь ответа:
- Не теряйся, пока голодный. А то другую  себе найдет. Он парень хороший, не балованный.    
- Будет тебе, тетя Нина, - недовольно ответила Наташа.
- Дело твое,   девка.
- Верно,  мое.
Но тетя Нина, видимо, была настроена поговорить.
- Мое или   не мое,  а  смотри,- упустишь парня. Бери, пока он еще тепленький, не заматерел. Не теряйся, наш бабий век короткий. Видела я,  какими голодными глазами он на тебя смотрел.
  Наташа вновь почувствовала на себе его взгляд – взгляд взрослого мужчины. Тут тетя Нина права – взгляд был, если не голодный, то ищущий женского внимания, женской ласки. И Наташа    готова была откликнуться на этот его призыв. Она  поняла, что – любит его. Сильно, всем своим существом, что  на все она  готова ради него.  Даже страшно было от этого.
Малинин -  сильный верный, надежный. Таким она представляла себе своего будущего мужа. Она чувствовала в себе эту потребность -  сделать важный шаг в   жизни – создать семью и быть ее хранительницей.

    С Витькой они виделись  часто, он встречал ее после работы, и они гуляли по  извилистой лесной дороге за деревней, петлявшей между полями и перелесками к ее дому, так было длиннее. Или он просто провожал ее до дома.  Однажды,   войдя в пустой подъезд, он обнял Наташе, прижал к себе и поцеловал.   Она не отстранилась, спросила тихо:
- Вить, а я тебе хоть немножко нравлюсь?
Он сказал в ответ недовольно:
- Сама знаешь. Стал бы я с тобой встречаться, если бы ты мне не нравилась?
Ланина теснее  прижалась к нему, замирая от счастья.
-  Хорошо с тобой. Ты не бросай меня, а я тебя всегда любить буду.
- Весной поженимся.
- Почему именно весной? – счастливо улыбаясь, спросила Наташа. 
- Бабка говорила, весенние браки самые счастливые. Весной природа просыпается. 
- Ты это серьезно говоришь, что на мне женишься? - спросила Наташа.
- Серьезно.   

Что Ланина и Малинин решили пожениться, в деревне узнали скоро. Да они и не скрывали этого. Отец Витьки только засомневался в начале, как узнал, хорошо ли, что невеста старше жениха, так, по его мнению, не полагалось. Но мать и бабка сказали, что разница не велика, и раньше такое было. И хорошо жили, и разницу в возрасте не замечали. Выбор Витьки одобрили.
- Из хорошей семьи она, - говорила бабушка, - девушка самостоятельная, Витька за ней не пропадет. Опять же, в девках   засиделась, своей семьей дорожить будет.
 Малинин зашел к Ланиной, они собирались идти в кино на вечерний сеанс в девять часов.  Наташа дома  была одна.
- А где твоя мама? – Спросил Витька, – поздно уже.
- Она в Томилино к сестре поехала, сказала, там заночует.
Подошла к Витьке, пристально посмотрев ему в глаза, и сказала:
-  Проходи, сейчас будем пить чай. Я   пирог испекла.
- Мы  же в кино собирались?
- Кино подождет. В другой раз сходим.

    Наташа лежала и молчала. Молчал и Витька, он не знал, что следует говорить в таких случаях.
- Тебе хорошо со мной? - Спросила Наташа, глядя в потолок.  Осуждаешь меня, что ты у меня  не первый?
   Малинин не нашелся, что ей на это ответить. У него тоже было     по этой части,  в армии с девчонкой встречался, она его на сеновал затащила. И как-то все это быстро у них произошло. Ребята в таких случаях хвастались, а он тогда никому не сказал, неловко  было про такое говорить.
Он  повернулся к Наташе и поцеловал ее в шею.
- Всякое в жизни бывает.
   
    Елку к Новому году приносил из леса отец. Выбирал, чтобы до потолка была, но чтобы не обрезать макушку пушистую. Конечно, рубить деревья   не полагалось, но  в лесу   было много   мелкой еловой поросли.     Еще подрастут. Деревенские жители  рубили елочки не абы где,  а только там, где они  росли  кучно, близко друг от друга. Местное лесничество специально  так их сажало    на полянках тесно, чтобы  можно было  местным жителям   выбрать  деревце к новогоднему празднику, и поэтому   на такую, можно сказать,   рубку  смотрели  сквозь пальцы.  Ну, какой Новый год без елки в доме.
Когда елку приносили с мороза в теплую избу, она  сразу наполнялась запахом морозной хвои. Из старенького чемодана доставались елочные игрушки, первой на верхушку  всегда водружалась звезда. 
 Витька любил наряжать елку.  Он бережно доставал игрушку  из старого чемодана  и  вешал на   ветку.   Большинство игрушек он помнил с самого    раннего детства. Когда  перед Новым годом  елочные украшения начинали продавать в магазинах - такая новогодняя торговля начиналась в начале декабря, -   маленький Витька  часто упрашивал  родителей или бабушку – с кем был в магазине – купить приглянувшееся украшение. Елочные игрушки были его друзьями из недавнего детства, с которыми он встречался в эти новогодние дни. 
Перед Новым годом  приехала Оля с мужем. С Малининым  она встретилась на улице.
- Как живешь? – Спросил Витька.
- Нормально, вот…, - Оля счастливо улыбнулась. Из-под ее  пальто выступал увеличившийся живот. – Закончила училище. Работаю, пока в поликлинике. Сижу на приеме с врачом.  Пока,  впереди  три года.
- Хорошо, -  сказал Малинин.-  А в деревню приедешь?
- Мы пока не решили. Сейчас   квартиру снимаем.  Может, поживу какое-то время.   А ты, как?  Слышала, женишься на Ланиной? – спросила Оля.
 - Да.  Долго в деревне пробудешь?
- Нет, после Нового года  уедем.
- Когда снова   приедешь?
- Не знаю, – она посмотрела на свой большой живот, -  теперь, наверное, вместе приедем. Когда у тебя свадьба?
- Весной, наверное. Точно пока не решили.
- Она хорошая, - сказала Оля серьезно, - ты никого не слушай, если про нее будут плохо говорить.
   Хорошо, что Витька встречается с Наташей, подумала Чурина,     на душе у нее  стало легче, от того что у  Малинина все   в личной жизни складывается, и он не держит на нее зла.
- Вить, - спросила она совсем доверительно, - ты не сердишься на меня?
- Нет, конечно, - ответил он, - я рад, что у тебя все хорошо.

 Малинины пригласили Наташу с матерью к себе, вместе встретить Новый год. Сели за праздничный стол, включили телевизор, выпили по первой проводить уходящий год. Когда до Нового года оставалось полчаса, выключили электричество, и дом погрузился в темноту. Электричество в деревне, случалось, отключали и раньше, из-за обрывов  проводов или еще чего, но чтобы в новогоднюю ночь, - такое было впервой. Праздничное настроение  улетучилось, что за праздник без  света: не за столом   посидеть, не телевизор посмотреть. 
- Ничего, сейчас я лампу принесу, - сказала баба Вера,  и пошла в сарай за керосиновой лампой. Она   зажгла фитиль и поставила ее в центр стола.      
 -  Мы   всегда так Новый год встречали,  когда еще свет в деревню не провели, - сказала Вера Игнатьевна.  И сейчас встретим. Подумаешь, свет отключили! Какое дело!
На стене мирно тикали ходики, минутная и часовая стрелки приближались к двенадцати часам.
Сергей Иванович посмотрел на часы.
- Через  минуту Новый год.  Наливайте. Мать, скажи, - обратился он к бабушке.
Баба Вера подняла граненую стопку, наполовину наполненную  вином.
- Что сказать-то? Вот, еще один год прожили. Трудновато, беспокойно. Но, ничего, что было, видели, что будет, - увидим. Проживем!
Посмотрела на Наташу и Витьку.
- Чтобы нам   на вашей свадьбе в будущем году погулять. И чтобы дальше все  у вас хорошо было.
- Это ты на свадьбе скажешь, - вставила мать. – Ой, двенадцать! С Новым годом!
Все дружно чокнулись и выпили.
Так они и сидели за столом вокруг керосиновой лампы, излучавшей свой тихий свет. И было в этом что-то  особенное, таинственное, сказочное. 
   Через час дали электричество, и комната осветилась ярким светом, который после полумрака неприятно слепил. И стало даже немного грустно, что   волшебное  новогоднее время    закончилось.
Баба Вера задула лампу. Все стали одеваться,  и выходить на улицу.  На улице было шумно и весело. Слышались смех, громкие звуки хлопушек и свист петард.  Над замерзшим прудом    вверх  поднялась ракета, рассыпав в темном зимнем  небе   букет разноцветных искр.

Эпилог

    Прошло почти двадцать лет, как не стало  колхоза Путь Ленина.   Большинство   колхозников, получивших землю, продали ее, так и не став фермерами.   Пахотные колхозные земли застроились многочисленными дачными участками.
   Малинины тоже   получили землю и старенький трактор и  несколько лет выращивали картошку. Продавали сами и сдавали в магазин. Но потом это стало невыгодно и хлопотно.    Оптовики брали   неохотно  местную продукцию, предлагая за нее копейки. Им было выгоднее покупать картошку в Египте, чем у местных фермеров.   В конце концов, Малинины тоже продали  свою землю. У них подрастали дети, двое.  Старшая Маша в этом году заканчивала одиннадцатый класс.  Младший   сын  учился в пятом.   Несмотря на трудности, Чернышев     успел достроить школу в деревне, поэтому дети Малининых учились рядом с домом. Еще успели построить   один  дом, в котором Малинины получили квартиру.       Рядом с ними в соседнем доме живет семья Сидорина. У него свое небольшое дело – автосервис.
    Когда колхоз распался,  Николая Федоровича перевели  на работу в район, но  поработать  там ему долго   не пришлось. После его смерти, по просьбе жителей, одну из деревенских улиц назвали его именем.
  У Малинина    магазин стройматериалов и пилорама. Лес-кругляк для нее  привозят   из Костромской области, это недалеко и недорого. Больших денег это не приносит, но жить можно,   спрос на пиломатериалы есть. 
 Петька женился на Дубининой Кате,  и  они живут  в городе, в квартире, которую Кате оставила     тетка.  У них взрослый сын. 
Наташа,   после того как молокозавод закрылся, не работает. Пробовала в городе устроиться, но  тяжело и неудобно.   Решили, что лучше дома хозяйством заниматься и  за детьми смотреть. А летом еще и огород на ней, он тоже заботы требует, так, что скучать  ей некогда.

    Малинин возвращался  из города, куда ездил по делам. На обратном пути ему  нужно было    заехать к Сидорину в   автосервис, он договорился с ним сменить масло в двигателе.     У поворота к автомастерской     за перекрестком   стоял  потрескавшийся от времени монумент   еще с советского времени. Он  был сделан в виде красной    кирпичной стены,  на которой  сейчас  с трудом  можно было разобрать  почти    стертую от времени надпись: «СССР – оплот мира» и ниже еще одну,   заросшую травой,  и  от этого с дороги почти незаметную: «Колхоз Путь Ленина».