Как объяснять будем?

1.
Недавно снял я с дальней полки своей домашней библиотеки потрепанный самоучитель узбекского языка.
А куда деваться?!
Купил я эту книжечку в Ташкенте в давнюю уже пору.
Приобрёл из чисто познавательных побуждений: мол, живя в национальной республике, не худо бы освоить язык ее коренного населения.
Никто меня к этой мысли не принуждал, я пришел к ней по доброй воле.
Признаться откровенно, никакой практической пользы от своего внутреннего порыва я не видел.
В ту историческую эпоху подавляющее большинство узбеков весьма грамотно изъяснялись по-русски.
И не только в столичном Ташкенте или, скажем, в «русской» Фергане – бывшем Скобелеве.
Разъездной характер работы забрасывал меня то в один, то в другой уголок этой крупной союзной республики. Порой приходилось забираться в такую глубинку, где на десятки верст вокруг не встретишь европейского лица.
Но даже в отдаленной кишлачной местности мне никогда не доводилось прибегать к помощи жестов и мимики либо искать переводчика.
Согласен, может, мне просто везло, может, у кого-то есть иной опыт общения с представителями титульной нации, но у меня сложилось именно так. Как и у большинства из тех моих коллег, что имели европейское происхождение. Не помню, чтобы хоть кто-то из них жаловался на существование неодолимого языкового барьера.
Словом, в отсутствии животрепещущего стимула для упорного штудирования купленного учебника темпы моего самообразования оставляли желать лучшего.
Тем не менее, как и большинство русских, проживших в республике много лет, я знал сотни полторы наиболее употребляемых слов, мог строить простейшие фразы, читать вывески и объявления, а также рассказать по-узбекски пару-тройку коротеньких анекдотов.
2.
С Узбекистаном я расстался незадолго до «парада суверенитетов».
При отъезде вполне сознательно прихватил с собой и тот самый самоучитель, полагая, что в далеком северном городе, с его преобладающим европейским населением, это издание будет напоминать мне в минуты ностальгии о Востоке, где прошла немалая часть моей жизни. 
И точно, обосновавшись в конце 80-х в Ленинграде, отделенном от хлопкосеющих республик природными зонами, часовыми поясами и административными границами, я практически не встречал на улицах восточных лиц. Можете посмеяться, но мне их тогда не хватало. Заприметив в толпе человека в тюбетейке, я готов был приветствовать его как брата и друга.
Надо ли подробно рассказывать о том, с какой непредсказуемостью менялась миграционная ситуация в последующие десятилетия?!
Чтобы почувствовать разницу, сегодня достаточно спуститься в метро или пройтись по любой рыночной площади. Да что там! – по любой городской улице.
Социологи, быть может, когда-нибудь объяснят, почему после массового выдавливания европейцев из республик Средней Азии, освободивших там для представителей титульных наций несметное количество престижных рабочих мест, коренное население, вместо того, чтобы строить на своей солнечной родине процветающую экономику, вдруг толпами устремилось в наши ненастные, слякотные, промозглые края.
Но меня лично интересует вовсе не это.
3.
Я не могу понять, что произошло с врожденной способностью моих бывших земляков к овладению чужой речью.
Ведь в былые времена они, буквально через одного, были подлинными полиглотами, зная, наряду с родным и русским, еще два-три языка тех народов, что компактно жили по соседству.
Куда же подевался этот удивительный талант, этот бесценный дар небес – легко, играючи,  переходить с языка на язык?!
Как получилось, что в условиях «оккупации» все они неплохо говорили по-русски, даже проживая среди своих соплеменников, в сугубо национальных кишлаках, а сейчас их сыновья, приехав в культурную столицу России по собственной инициативе, не могут и двух слов связать на великом и могучем?!
Поначалу, когда на улицах города еще только-только появились первые группы гастарбайтеров из Узбекистана, я нередко останавливал некоторых из этих парней и пытался завязать дружеский разговор.
Но чем дальше, тем определеннее у меня складывалось впечатление, что постсоветское поколение «детей независимого Востока» видит во мне уже не бывшего земляка, с которым можно потолковать о красотах любимого края, а навязчивого чужака, явно замыслившего какую-то хитрость.
В итоге я отказался, как от тактики уличной дипломатии, так и от попыток наведения мостов в целом.
4.
Однако совсем не замечать южных гостей становилось уже невозможно, ибо их количество нарастало со скоростью песчаной бури в пустыне.
Они убирают дворы, чистят от снега и льда тротуары и крыши, водят маршрутки, строят дома и дороги, обслуживают паркинги перед супермаркетами, разгружают фуры и потихоньку осваивают более престижные ниши.
По некоторым сведениям, гастарбайтеров уже принимают в медицинские и прочие заведения социальной сферы, пока в качестве вспомогательного персонала.
Но ведь известно, что лиха беда начало.
Нам говорят, что иначе нельзя; свои граждане, мол, не желают заниматься «чёрной» работой,  вот и приходится привечать гостей с просторов Средней Азии.
Может, и так. А может, тут есть предмет для дискуссии.
Но меня лично, опять же, беспокоит не это. Точнее, не только это.
Я снова о том, с чего начал, – о языковом барьере.
Хотим или не хотим, но он внятно обозначился в нашем европейском мегаполисе и становится всё выше, по мере того, как растет масса населения, не говорящего по-русски совсем или говорящего плохо.
А то, что она растет, притом, очень быстро, ни для кого не секрет.
Как объясняться будем в недалеком будущем?
Можно закрыть на это явление глаза.
Можно набраться терпения и подождать, пока власти проснутся, наконец, и введут миграционный процесс в цивилизованное русло.
Лично я предпочел достать с полки сохранившийся самоучитель, дабы извлечь из глубин памяти те самые полторы сотни слов. Ведь для общения на бытовом уровне большего и не требуется.
Если бы в тот момент, когда я покупал в книжном киоске, напротив ресторана «Бахор» («Весна»),  этот учебник, кто-нибудь предрек, что, спустя годы, мне доведется листать его на берегах Невы, причем не ради филологических упражнений, а в силу неотвратимой необходимости, я покрутил бы пальцем у виска!
Но, как говаривал один литературный персонаж: жизнь диктует нам свои суровые законы.