ИИ. Гоголь - 5

Гоголь - 5


Мой текстик:

Приступы гнева и приступы похоти. Иногда могу и солгать, и украсть. И любовь приступами, и смелость. Несешься, как все любители быстрой езды, яростно выключая разум. Мозгляк раздутый, кровью и спермой налитый…

Каким надо быть богом, чтобы не осатанеть на холодном ветру, не превратиться  в кусок мерзлого, вздрагивающего мяса…

«Я оптимист, но  все же хочу сообщить вам про слабость человеческую и  холодный ветер».

Холодный ветер опустошил и заморозил, ослепил и обозлил – как выбрать любовь и смелость, а не похоть и гнев для полноты и теплоты жизни?

Взрослый человек должен быть волевым – но не убей жизнь души, что изначально безвольна… Всё равно расти нужно не за железобетонной стеной, где так легко воображать себя рыцарем с забралом при настрое романтическом или Дон-Кихотом при настрое ироническом…



-----

Пародии ИИ в стиле Гоголя


1

«Ах, какой же непостижимейший предмет есть человек сей, коего природа, как нерадивый кучер, то и дело выпускает вожжи! Будто на почтовой станции души его то и дело сменяются тройки: то взмыленная тройка похоти, с колокольчиком, бренчащим внизу живота; то лихая тройка гнева, с таким вихрем в гривах, что искры из глаз сыплются; то тройка, запряжённая любовью, вся в лентах и цветах, да такая стремглавная, что сердце в пятки уходит. И мчится сей бедный путник, зажмурясь, по ухабам жизни своей, крича: «Эх, душа, пропадём!» — а сам втайне уже и монетку чужую в карман сунул, и невинную ложку за пазухой припрятал, — словно в кармане у него не карман, а целый постоялый двор для всякой бесхозной дряни.

И мозг его, сей почтенный мозгляк, что должен бы, как благоразумный станционный смотритель, порядок наводить, — на что же он уподобляется? Уподобляется он раздутому пузырю, в коем вместо света разума кипят и пенятся мутные соки: и кровь алая, и семя белесое, и желчь зелёная. И бьётся сей пузырь в черепной коробке, как пленный бес в медном сосуде, требуя то драк, то ласк, то подвигов, кои на поверку выходят либо глупостью, либо пакостью.

И ветер, ветер, сударь мой, непрестанно дует! Холодный, пронзительный ветер пустоты, от которого не спастись ни в какой шубе. Каким же надо быть благости неземной, какой титанической печуркой, чтобы, стоя на сем ледяном продуху, не озвереть, не окостенеть в ледышку озлобленную, не превратиться в этакое вздрагивающее от холода да от собственных мыслей мясо? Кусок дрожащий, насквозь продуваемый, на который даже вороны смотрят с презрением!

И вот он, человек, силится быть волевым, то есть воздвигнуть внутри себя крепость несокрушимую, со стенами из волевого гранита. Но душа-то его изначальная, младенческая — безвольна! Она как дитя, которое хочет то играть, то плакать, то на печи лежать. И выходит, что, воздвигая стену, он хоронит заживо дитя сие нежное, дабы оно не портило строгий вид его крепости. А снаружи воображает себя то рыцарем в сияющих латах (когда настроение романтическое), то Дон-Кихотом, бьющимся с ветряными мельницами (когда настроение ироническое). А сам-то между тем — просто жилец в холодной башне, где гуляет сквозняк, и гусиная кожа покрывает его тело...

Лишь ветер воет в телеграфных проводах нервов, да постукивает зубами от холода тот, кто хотел бы избрать любовь и смелость, но по старой, поганой привычке хватается то за похотливую грелку, то за гневный паяльник, — ибо они хоть и жгут, но греют сию минуту. А как избрать иное — сия наука есть тайна великая, постигаемая, может быть, лишь теми, кто уже вовсе перестал дрожать. Но таким, кажется, и жить-то незачем.»

2.


Ах, сударь мой! Ибо что же это за напасть такая, откуда ни возьмись, на человека находит? Сидит себе, казалось бы, благопристойный гражданин, и сердце у него, по форме, как у всех, и сюртук застегнут правильно, и в кармане даже носовой платок лежит. И вдруг – бац! – подкатывает к нему, из самой средины его же собственного нутра, этакая чертовская карусель: завертело, закружило, понесло! И мчится он уже, не человек, а некая огнедышащая бричка на кривых колесах, по ухабам собственных страстей. И глаза у него при этом наливаются, сударь мой, не то кровью, не то каким-то другим, срамным соком, и мозг его, этот почтенный орган, коему положено разумное суждение иметь, разбухает, как тесто на дрожжах, и лезет из всех щелей черепа, обливаясь тем же варевом скверным.

И ветер, сударь мой, ветер! Холодный, пронзительный, северный ветер, от которого ни в карете не укрыться, ни в шинели самой толстой! Он выдувает из души всё теплое, всё человеческое, оставляя только озябшее, озлобленное мясо, что трепещет на костях, как промерзшая ветошь. И как тут быть, как не превратиться в ледяной столб с глазами-щелками, из которых глядит одна лишь бешеная тоска? Как избрать, спрашиваете вы, любовь да смелость, а не тех мерзких бесов, что ютятся под ребром?

А воля, а воля-то какова? Построить вокруг себя крепость, замуровать себя волею, как в каменный мешок – да, это мыслимо. Но, батюшка мой, душа-то наша, она ведь изначально – дитя безвольное, нежное, ветреное создание! Замуруешь ее – и получится не рыцарь, а так, болван гипсовый в глухой броне, который сам себе и Дон Кихот, и мельница, и Санчо Панса в одном лице. Жалкое зрелище! Внутри – пустота да сквозняк, а снаружи – романтические жесты, да ирония...

И вот ходит такой человек по свету, а за ним, как шлейф, тянется этот самый холодный ветер...