Посредник. Глава 1 - Бюро

Январское утро 1992 года в Париже было холодным и серым. Зима проходила совсем без снега — только мокрый асфальт и влажный холод, который упрямо лез под одежду прохожим. Аркадий Гайдамак вышел из метро на Сен-Жермен-де-Пре, поднял воротник темного полупальто и быстро прошел два квартала до своего офиса, зябко сунув руки в карманы. Ветер дул с Сены, пронизывая насквозь.

Табличка на здании рядом со списком жильцов была скромной: Gaydamak Translations. Третий этаж, окна на улицу. Гайдамак толкнул тяжелую дверь подъезда и вошел в вестибюль.
Лифт был единственной роскошью в этом доме. Старинная кабина с дверью в стиле либерти — кованое железо, изогнутые линии, орнамент из переплетенных цветов и листьев. Латунные детали отполированы до блеска. Гайдамак каждый раз останавливался на секунду, прежде чем нажать кнопку и механизм нарушит тишину. Ему нравилась эта вещь. Нравилась её бесполезная красота и надменная уверенность в том, что красота вообще может быть неслучайной.
Кабина поднималась медленно, с тихим гулом. Гайдамак смотрел на узор решетки. В душе он не был против обставить офис как у нотариусов — антикварной мебелью из черного дерева, книжными шкафами с резьбой, креслами с зелеными абажурами. Солидность. Весомость. История. Но пока что даже присяжные переводчики не зарабатывают так хорошо как нотариусы.
Внутри офиса было тепло. Радиатор шипел в углу. Секретарша Мари уже сидела за столом, разбирала утреннюю почту. Пожилая француженка, аккуратная, немногословная. Работала у него восемь лет. Знала она своё дело досконально, и Гайдамак опасаясь, что она от него уйдет, платил ей щедро, как только мог.
— Доброе утро, мосье Гайдамак.
— Доброе утро, Мари.
Курьер Жакоб возился в углу, расставляя увесистые коробки с бумагой для ксерокса. Молодой парень, студент Сорбонны, подрабатывал три раза в неделю. Он весело кивнул Гайдамаку, не отрываясь от работы.
Офис был обставлен скромно, но со вкусом. Два письменных стола в приемной, стеллажи с папками, телефон с двумя линиями — городской и международной. Всё функционально. Никакой роскоши. Но и не бедно. Достаточно, чтобы клиент видел: здесь работают профессионалы.
Гайдамак прошел в свой кабинет. Закрыл дверь. Повесил пальто на вешалку, включил настольную лампу.
На стенах висели фотографии: он на приеме в Елисейском дворце — где-то в середине 1980-х, рядом с французским министром торговли; он на открытии советской выставки промышленного оборудования — рукопожатие с замминистра Внешторга; еще одна: банкет в честь подписания контракта между Renault и Внешторгом, Гайдамак в центре группы, улыбается сдержанно.
В углу — две личные фотографии. Гайдамак в форме ВМС Израиля, молодой, загорелый и очень серьезный. И вторая — на палубе торгового судна, в матросской робе, Средиземное море, 1973 год. Марсель еще был впереди. Новая жизнь еще не началась.
Гайдамак сел за стол, включил телевизор на низкой громкости — привычка, фон для работы. На экране France 2 шел утренний репортаж. Корреспондент в Луанде, стоя на пыльной улице, рассказывал драматическим голосом:
«...повстанцы УНИТА продолжают наступление на столицу Анголы. По данным из источников ООН, силы Жонаша Савимби находятся менее чем в сорока километрах от Луанды. Правительственные войска терпят поражение. Звуки артиллерии слышны в городе уже и в дневное время. Президент Жозе Эдуарду душ Сантуш обратился к международному сообществу с призывом о помощи, однако пока ответа не последовало...»
Гайдамак смотрел на экран, не моргая. Ангола. Снова Ангола. Эта война шла столько лет, что уже стала фоном. Но сейчас что-то явно менялось. Корреспондент говорил с тревогой. Режим  Душ Сантуша был явно на пороге своего краха.
Стук в дверь.
— Войдите.
Мари открыла дверь, держа в руках листок бумаги.
— Мосье Гайдамак, перед ваши приходом звонили из Brenco. Их секретарша просила передать, что мосье Фальконе приглашает вас сегодня на ужин в восемь вечера. Ресторан на левом берегу. Адрес я записала.
Она протянула ему листок. Гайдамак взял его, и посмотрел на идеальный почерк Мари. Ресторан недалеко от Сены. Хорошее место. Дорогое.
— Она не сказала вам, о чем планируется разговор?
— Нет, мосье. Только что это важно.
Гайдамак кивнул.
— Спасибо, Мари.
Секретарша вышла, тихо закрыв за собой дверь.
Гайдамак положил листок на стол. Посмотрел на телевизор. На экране — колонна беженцев, дети, женщины, узлы с вещами. Луанда готовилась к худшему.

Гайдамак знал Пьера Фальконе три года. Познакомились они через общих знакомых в около-африканских кругах. Фальконе был бонвиваном, широким в жестах, щедрым на обещания. Руководил компанией Brenco International, которая по документам занималась «технической поддержка инфраструктуры». Фальконе был ловким торговцем не только услугами, но и разным промышленным оборудованием. Постепенно он вошел  в сферу военно-технических контрактов. Фальконе знал людей в Елисейском дворце. Знал людей в Африке. Знал, как открывать двери кабинетов, которые для других были заперты.
Если Фальконе зовет на ужин и говорит «важно» — значит, действительно важно.
Гайдамак выключил телевизор. Стало слышно шипение радиатора и далекий шум улицы за окном.
Он посмотрел на фотографию на стене: он сам, двадцать лет назад, на палубе судна идущего в Марсель, — молодой, без денег и связей, только с сильным желанием выжить и умением быть полезным.
Двадцать лет он строил это бюро. Все что ему удалось построить уместилось на 70 квадратных метрах. Но все же, двадцать лет назад он и помыслить не мог, что человек вроде Пьера Фальконе пригласит его когда-нибудь на деловой ужин.
Сегодня вечером что-то изменится, вдруг подумалось ему, но он отогнал эту мысль, и открыл папку с документами на иврите. Рабочий день в Бюро переводов начался.
Ужин.

Метрдотель проводил Гайдамака к столику у окна, откуда видна река и мост Александра III в сером тумане.
Пьер Фальконе опоздал на десять минут. Он всегда опаздывал. Высокий, немного полный. Дорогое пальто, шарф небрежно накинут. Он вошел, поздоровался по имени с метрдотелем и прошел к столику, улыбаясь Гайдамаку находу.
Тот встал навстречу. Рукопожатие тем не менее было короткое. Гайдамак был на десять сантиметров ниже, поджарый, в темном костюме без лишних деталей. Волосы коротко острижены, скуластое лицо гладко выбрито.
Фальконе сел за стол, потер зябко руки.
— Холодно, — сказал он.
Официант принес меню. Фальконе заказал устрицы и белое вино, не глядя в карту. Гайдамак попросил минеральную воду и салат. Фальконе усмехнулся.
— Ешь как монах.
— Мне не нужно много, — ответил Гайдамак.
— Смотри, так и на социализм потянет.
В ответ усмехнулся Гайдамак.
— Это вряд ли.
Официант ушел. Фальконе достал сигареты, закурил, откинулся на спинку стула.
— Речь пойдет о ситуации в Анголе, мой дорогой Аркадий — сказал он. — Там сейчас полный хаос, как ты знаешь. Там идет настоящая война, если быть точнее. С артиллерией и авиацией. УНИТА подошла к Луанде на тридцать километров, Савимби хочет взять столицу до марта, и, если честно, у него это может получится.
Гайдамак кивнул.
— Согласен. У него есть все шансы.
— Душ Сантуш, понятное дело, в панике, — продолжил Фальконе. — Его армия разваливается на глазах. Кубинцы ушли в девяносто первом, русские тоже собрали все монатки и подтерли за собой так, будто их там никогда и не было. У Анголы не осталось снабжения вообще. Вертолеты не летают — нет запчастей, танки стоят по той же причине, и даже если бы кто-то смог это железо починить, стрелять из него всё равно нечем. Через два месяца режим рухнет. Да что я тебе объясняю. Ты сам видел как падают режимы.
— Видел, видел — эхом повторил Гайдамак.
— Этот рухнет точно так же. Если, конечно, не получит оружие, причем быстро и в больших количествах.
Фальконе стряхнул пепел в пепельницу, посмотрел в окно, потом снова на Гайдамака, который внимательно его слушал.
— Я видел список того, что им надо прямо сейчас, мне его передали через наших людей в Луанде, — сказал он. — Стрелковое оружие, боеприпасы тоннами, вертолеты Ми-17, запчасти для Т-55, системы ПВО, и многое другое. Объемы большие, очень большие, это не несколько ящиков с патронами, а полноценное снабжение целой армии. Заводы в Восточной Европе готовы поставить, это не проблема. Словакия, Болгария, частично Россия. Там сейчас всё продается, и к тому же дешево, потому что никому это железо особо не нужно. Но производителям нужен аванс. Без предоплаты никто из них товар не отгрузит.
Гайдамак слушал, не прерывая. Его пальцы лежали на краю стола, неподвижные.
— И какая нужна предоплата? — спросил он.
— Тридцать процентов, как минимум, но лучше пятьдесят, если хочешь, чтобы всё прошло гладко, — ответил Фальконе. — Все боятся санкций, хотя формально санкции наложены только на УНИТА, а не на правительство Душ Сантуша. Но ты же знаешь, как это работает. Все перестраховывают каждый свой шаг.
Принесли устрицы. Фальконе взял одну, полил лимоном. Бутылка вина сразу запотела. Фальконе налил себе, сделал глоток, запивая устрицу, прикрыл глаза на секунду, наслаждаясь вкусом.
— О каких сроках идет речь? — спросил Гайдамак.
— Два месяца на первую партию, если деньги будут, — ответил Фальконе. — Дальше можно наладить поток, это уже дело техники, но ключевой вопрос — платеж. Луанда не может платить напрямую, у них нет валюты в свободном доступе, всё завязано на нефть, и это единственное, что у них есть.
— Значит, Sonangol?
— Да, конечно, они — единственный реальный актив во всей этой истории, — сказал Фальконе. — Добыча растет, покупатели есть, контракты долгосрочные. Но нефть — это не чек, который ты можешь положить в банк и получить деньги завтра утром. Нужно ее сначала обналичить. Нужна структура, которая превратит будущие поставки в текущие деньги, и при этом сделает это так, чтобы ни один банк не увидел в документах ничего компрометирующего.
Гайдамак взял стакан с водой, сделал глоток. Его лицо не изменилось.
— Ты можешь организовать товар? — спросил он.
— Да, у меня есть выход на заводы, это не проблема, — кивнул Фальконе. — Номенклатуру могут подтвердить через неделю, максимум две. Но проблема не в железе, железа сколько угодно, проблема в том, как оформить расчеты с ними так, чтобы это не выглядело как военная поставка.
— Для этого нужны офшоры.
— Обязательно, — ответил Фальконе. — Компании-прокладки, контракты на "промышленное оборудование" или "запчасти", перевалка через третьи страны, смена коносаментов в портах. Нужна цепочка, где каждый видит только свой кусок, и никто не видит картину целиком, кроме нас с тобой.
Гайдамак положил вилку. Посмотрел в окно. Мост, река, серое небо. Потом снова на Фальконе.
— А что банки? — спросил он.
— Это самый деликатный момент, — ответил Фальконе, наклоняясь вперед. — Они не войдут в прямую оплату оружия, это исключено, ни один банк в здравом уме не пойдет на такие риски. Идеальный формат для этого — предфинансирование поставок, типа предоплаты, понимаешь? Sonangol дает гарантии обеспеченные её нефтью, мы оформляем это как коммерческий кредит под будущие поставки. Банк обслуживает движение денег, но не видит конечного назначения, для него это обычная торговая операция. Юридически чисто, никаких вопросов.
— А о каком банке идет?
— Я уже разговаривал с нужными людьми, — сказал Фальконе. — Возможно это будет BNP или Cr;dit Lyonnais, они привыкли к африканским операциям, мои люди ведут переговоры в с обоими. Но им всем нужен буфер, как ни крути. Буфер, принимающий на себя риск и оформляющий контракты так, чтобы их имена не всплыли в связке с Анголой. Они как огня боятся проблем с регуляторами.
Фальконе раздавил сигарету в пепельнице, и тут же прикурил новую, звонко щелкнув серебряным «ронсоном», и выпустил дым а потолок.
— Мне нужен не посредник, а партнер в этом деле, дорогой мой Аркадий — сказал он, посмотрев прямо на Гайдамака, — Человек, который понимает, как работают русские дельцы, и знает, как работают наши банки.
Фальконе сделал паузу, посмотрел в окно, потом снова на Гайдамака.
— Твое бюро переводов — это не просто бюро переводов, и умные люди Париже давно это поняли, — продолжил он. — За двадцать лет ты собрал кучу контактов, работал с советскими делегациями, переводил переговоры по закупкам газового оборудования, по торговым соглашениям. Москва, Варшава, Прага, София. Люди, которые решают, люди, которые знают, где что лежит и как это вывезти без лишнего шума. Мне нужны эти связи, понимаешь? И мне нужен человек, который может разговаривать с заводами на их языке, не через третьи руки, а напрямую.
Гайдамак не ответил сразу. Пауза длилась несколько секунд. Фальконе ждал, попыхивая сигаретой.
Гайдамак знал, что это предложение значит. Двадцать последних лет своей непростой жизни он был переводчиком, блестяще владеющим русским, французским, английским, и ивритом. Он был важным посредником на переговорах очень крупных бизнесменов и политиков. Но оставался человеком, который скромно сидит рядом, когда другие принимают решения. Хотя он был не только отличным переводчиком слов, но и искусным  переводчиком подтекстов и смыслов, тем не менее, в конце, его как правило хорошо благодарили, и забывали о нем до следующей необходимости. Оказывается, Фальконе заметил и его, и то, что он делал все эти годы, заметил и оценил настолько высоко, что предложил целое партнерство. Сейчас он открывал перед Гайдамаком дверь в центр управления. Не обслуживать сделку, а самому её построить и контролировать. Говорить и действовать от своего имени. И в своих интересах. Сердце Аркадия Гайдамака стучало так, что он на секунду подумал — не услышит ли Фальконе этот стук через стол. Пальцы на краю столешницы оставались неподвижными. Лицо — спокойным. Но внутри что-то сжалось и разжалось, как пружина, которую двадцать лет держали в тисках.

В памяти возникла Москва, 1978 год. Здание Внешторга на Смоленской площади — массивное, сталинское, с высокими потолками. Переговорная комната. Паркет скрипел под ногами. Пахло сигаретами «Шипка» и «Лайка», дефицитным растворимым кофе и нафталином от костюмов, надеваемых для важных встреч.
Гайдамак сидел сбоку за маленьким столиком. Не с участниками переговоров — чуть поодаль. Достаточно близко, чтобы слышать. И на достаточном удалении, чтобы не мешать.
Французская делегация Renault обсуждала поставки газопроводного оборудования. Пять человек со стороны французов, четверо со стороны советского министерства. Замминистра, три представителя профильного института, один человек из КГБ в штатском, который сидел молча и никому не представлялся.
Гайдамак переводил. Спецификации компрессорных станций, требования к диаметру труб, графики поставок. Его голос был ровным, нейтральным. Переводчик не имеет мнения. Переводчик — это проводник слов и, желательно, смысла.
Никто не смотрел на него. Взгляды скользили мимо, как будто его не было. Когда замминистра говорил что-то важное, он смотрел на французского директора. Когда француз отвечал, он смотрел на замминистра. Гайдамак был между ними, но невидимым.
После официальной части объявили перерыв. Советская делегация вышла в курилку — комната в конце коридора, окно приоткрыто, дым выходил наружу. Гайдамак пошел туда же — формально за сигаретой.
В курилке говорили без осторожности. Его присутствие не считалось.
— Они не дадут пять лет, — сказал один из инженеров. — Максимум три.
— Тогда торгуемся на цену, — ответил замминистра. — Пусть три года, но дешевле.
— А если не согласятся?
— Согласятся. Им нужен наш рынок.
Гайдамак стоял у окна, и курил молча. Он запоминал. Валютные лимиты. Министр дал добро. Французы ждут решения, но не знают, что решение уже принято.
Никто не замечал переводчика. Но переводчик замечал всё и всех.
Он понял быстро: официальная часть — это театр. Настоящее происходит до и после. В курилках. В коридорах. В разговорах, которые не записываются в протокол.
И когда он открыл свое бюро в Париже в 1976 году, его феноменальная память стала его капиталом.
Потому что люди, с которыми он сидел в курилках, никуда не исчезли. Они получили повышения. Стали директорами. Советниками министров.
И они помнили переводчика. Не близко, но помнили.
Гайдамак звонил им изредка. «Есть французская компания, ищет партнера. Можете подсказать?»
Они подсказывали. Потому что это ни к чему их не обязывало.
Связи остаются. Власть приходит и уходит. Связи остаются.

— Мне нужны эти связи, понимаешь? — сказал Фальконе. — И мне нужен человек, который может разговаривать с заводами на их языке.
Гайдамак вернулся мыслями в ресторан. Фальконе продолжал смотреть на него вопросительно.
Сердце Гайдамака стучало. Он помолчал немного. Пальцы на столе лежали неподвижно. Лицо было спокойно.
Наконец он заговорил.
— Sonangol должна подтвердить объемы — это самое главное. Нужно будет увидеть эту нефть своими глазами. Потом я должен буду увидеть контракт. Не на словах, Пьер, а на бумаге. С цифрами, сроками, графиком выплат. Если это всё есть, можно строить схему. Но есть вопрос, который важнее денег.
Фальконе поднял бровь.
— Важнее денег?
— Кто это всё будет прикрывать?
Фальконе откинулся на спинку стула, затянулся.
— Что ты имеешь в виду?
Гайдамак говорил медленно, выбирая слова.
— Банки хорошо работают, если им не задают вопросы проверяющие органы. Заводы отгружают, если у них есть нужные лицензии. Порты пропускают груз, если все накладные документы в порядке. Но на каком-то уровне кто-то всегда знает, что происходит на самом деле. Таможня. Налоговая. Министерство обороны. Спецслужбы. Президент. Да мало ли кто. Один телефонный звонок — и всё на паузе. А если вопросы начнет задавать прокурор? Поэтому я и спрашиваю: кто дает гарантию, что это не будет преследоваться?
Теперь Фальконе внимательно слушал Гайдамака.
— Ты спрашиваешь про политическое прикрытие.
— Да. Потому что если его нет, мы строим замок на песке. Первая проверка — и все участники разбегутся. Ангола получит только часть груза, банки заморозят счета, а заводы тут же откажутся от всех контрактов. Кто-то должен гарантировать, что эта операция будет идти тихо и гладко.
Фальконе кивнул и наклонился вперед.
— Франция заинтересована в том, чтобы Душ Сантуш удержался, и это факт, — сказал он. — Дело конечно не в солидарности, и не в том, что кто-то там в Елисейском дворце считает его хорошим парнем. Дело только в нефти. Это единственное, что имеет значение. Даже алмазы не так важны. Во Франции, те кому надо, прекрасно знают их реальную цену. А вот Total работает с Sonangol с семидесятых годов, Elf тоже там давно, причем не просто работает, а контролирует ключевые блоки. Cabinda offshore — это двести тысяч баррелей в день, и это только сейчас, а дальше будет больше, потому что открыты новые месторождения на шельфе. Плюс контракты на геологоразведку, буровые установки, сервисное обслуживание. — Фальконе начал было загибать пальцы на руке, но два из них были заняты сигаретой, и свободных пальцев ему не хватило — Это не просто добыча, понимаешь? Это вся инфраструктура. Французские инженеры, французское оборудование, французские банки, которые финансируют каждый этап. Всё завязано на стабильность режима, и если этот чертов социализм в этой отдельно взятой стране рухнет, всё это окажется под огромным вопросом.
Он сделал паузу, погасил сигарету в пепельнице, и отодвинул ее на край стола.
— Если Савимби возьмет Луанду, эти контракты перейдут к американцам, можешь даже не сомневаться, — продолжил Фальконе. — Chevron давно смотрит на ангольский шельф и только ждет своего часа. Они войдут следом за УНИТА, пересмотрят условия, выдавят нас к черту, и через пять лет там будет всё американское. Париж этого не хочет, понятное дело. Но Франция не может официально поставлять оружие в зону конфликта, понимаешь? Тем более коммунистам. ООН следит, пресса следит, оппозиция следит, левые депутаты будут кричать о колониализме, правые — о растратах бюджета. Поэтому ей нужны люди, которые сделают это без её участия — дадут Душ Сантушу то, что ему нужно, но так, чтобы Елисейский дворец мог сказать: мы тут ни при чем, это частная инициатива, мы вообще не в курсе. К тому же у США тоже и мысли не должно возникнуть, что Франция как-то замешана в поставках оружия коммунистам.
— Кто конкретно курирует этот вопрос? — спросил Гайдамак.
— Есть люди в окружении Миттерана, которые понимают ситуацию и которые готовы не мешать, — ответил Фальконе. — Есть люди у Паскуа, министерство внутренних дел, африканское отделение, те, кто всю жизнь занимается этим регионом. Они не дадут письменных гарантий, это исключено, но они дадут ясно понять, что операция не будет блокироваться, и что никто не задаст лишних вопросов. Правило этой игры такие: что не запрещено, то — можно. А в таком деле как оружие, отсутствие запрета — это и есть самое важное.
Он откинулся назад, взял бокал с вином.
— Что им точно не нужно так это юридической ответственности за то, как вся эта стабильность достигается, — добавил он. — Их интересует результат, но не сам процесс, потому что он грязный, трудный, неприятный, к тому же если о нем узнают, начнутся дикие скандалы. Короче, мы берем на себя риск, оформление, логистику, всю черную работу. Они получают устойчивое правительство, лояльное к французским интересам, и продолжают качать нефть спокойно. Если что-то пойдет не так, нас не спасут, это надо понимать сразу. Но пока всё идет правильно, пока мы делаем то, что им нужно, нас не тронут, потому что мы им полезны.
Гайдамак слушал, не перебивая.
— Этого тебе достаточно? — спросил Фальконе.
— Гарантий много не бывает, — ответил Гайдамак. — Но это минимум, без которого нельзя начинать. Я должен знать, что если что-то пойдет не так, нас не бросят сразу. Есть разница между тем, когда тебя сдают при первом вопросе, и тем, когда тебе дают время уйти.
Фальконе кивнул.
— Время спрыгнуть с этого поезда у тебя будет, Аркадий, можешь не сомневаться.
— Откуда уверенность?
— Личный опыт,— коротко сказал Фальконе. — И мы им сейчас по-настоящему нужны. Пока мы нужны, мы защищены. Когда перестанем быть нужны — это уже другой разговор, но это будет потом, не сейчас. Сейчас мы нужны. Total нужна нефть, Паскуа нужно влияние в Африке, Душ Сантушу нужно оружие. Нам с тобой нужно хорошо на всем этом заработать, да так, чтобы внукам осталось. Понимаешь?  Когда запахнет жареным, Аркадий, нам дадут об этом знать.
Гайдамак взял стакан, сделал глоток. Поставил обратно.
— Хорошо, — сказал он. — Давай начинать.
Фальконе улыбнулся. Широко, почти радостно.
— Схему ты построишь, я в этом не сомневаюсь.
— Не я. Мы, — поправил Гайдамак.
— Конечно. Мы.
Фальконе поднял бокал. Гайдамак поднял стакан с водой. Звона не было — стекло коснулось стекла беззвучно.
— За Анголу, — сказал Фальконе.
Гайдамак вежливо улыбнулся, но ничего не сказал.
Официант принес счет. Фальконе расплатился наличными. Они встали из-за столика шумя стульями. Гайдамак надел полупальто — то самое, в котором утром пришел в свой офис. Фальконе повязал шелковый шарф.
— Когда увидимся? — спросил он
— Давай через неделю. Я с тобой свяжусь.
Они вышли на улицу и пожали друг другу руки на прощание. Фальконе пошел к ожидавшему на стоянке такси. Гайдамак — в противоположную сторону, вдоль набережной. Хотелось подышать свежим воздухом. Шел он медленно, руки в карманах. Туман сгущался.
Долго же Аркадий Гайдамак ждал такого разговора, очень долго, и наверное поэтому оказалось к нему полностью готов. Теперь, когда этот разговор наконец состоялся, в груди Аркадия Гайдамака играл целый оркестр, хотя его походка и лицо ничуть не изменились.
Так, с музыкой в душе, он дошел до метро и скрылся под землей.
На улице начинался дождь.