Мастер рук

Комната утопала в полумраке, лишь слабая полоска зимнего света пробивалась сквозь жалюзи. Воздух был густым, пахнущим миндальным маслом и чем-то другим — предвкушением, страхом, возбуждением.

— Ложись на животик, — его голос прозвучал не через динамик, а прямо в уши. Она слушала запись, которую он прислал позже. В наушниках слышалось его дыхание — ровное, глубокое. — Расслабься.

Ее воображение, всегда буйное, теперь работало на пределе. Она лежала на своем диване, подложив под бедра подушку. Ее холодок смешивался с внутренним жаром. Она зажмурилась.

— Я выдавливаю крем, — шептал его голос, низкий, бархатный, властный. — Он холодный. Но сейчас… сейчас я согрею его руками.

Она почувствовала, как по коже бегут мурашки. "Это всего лишь голос", — пыталась убедить себя разум. Но тело уже не слушало. Оно ждало.

— Мои ладони… вот так… кладу их тебе на поясницу. Ты вздрагиваешь.

Она и вправду вздрогнула. Ее собственные пальцы вцепились в край простыни.

— Медленно. Очень медленно. Я начинаю с глубокого, тяжелого нажима. Позвонок за позвонком. Здесь, где у тебя зажим… ты слишком много сидишь, Галя.

Он говорил, будто видел ее насквозь. Она слышала в записи легкий шум трения кожи о кожу, его сдержанный выдох. Ее собственные мышцы под его воображаемыми руками начали отзываться тупой, сладкой болью.

— Я разглаживаю длинные мышцы спины. От позвоночника в стороны. Ты начинаешь размякать подо мной. Становишься тяжелой… теплой…

Она издала тихий стон, подавив его зубами. Это было слишком реально. Тепло разливалось изнутри, стекая в низ живота.

— Теперь края ладоней. Глубоко, до дрожи. — Его голос стал немного грубее. — Твоя кожа краснеет. Горит. Ты слышишь этот звук? Шепот крема, хруст сухожилий… Ты вся в моих руках.

Ее дыхание участилось. Она прижалась лицом к подушке, позволяя фантазии захлестнуть с головой. Это был не просто массаж. Это было завоевание. По сантиметру.

— Пальцы. Я впиваюсь подушечками в крестец. Круговые движения. Очень медленные… а теперь быстрее. Жестче.

Ее бедра непроизвольно приподнялись, ища давление, которого физически не было. Стыд вспыхнул и мгновенно сгорел в пламени нарастающего желания.

— Граница полотенца… — прошептал он, и в его голосе впервые появилась хрипотца. — Ты помнишь, я сказал, что раскрываю его? Сейчас я делаю это. Кончиками пальцев. Просто касаюсь… нижнего края. Ты вздрагиваешь всем телом.

Она вжалась в диван, чувствуя, как между ее ног пульсирует, становится влажно и жарко. Ее собственные руки сжались в кулаки.

— Я не сдвигаю его. Я только глажу эту линию. Теплом своих ладоней. Чувствуешь жар? Он проходит сквозь ткань. Он греет тебя… там.

«Прекрати», — молила она мысленно. Но тело молило о другом.

— А теперь… ягодицы. — Слово прозвучало как приговор, как обещание. — Без полотенца. Мои ладони, смазанные кремом… полностью накрывают их. Я не массирую. Я владею.

Она застонала вслух, тихо, безнадежно. Ее таз сам собой начал совершать едва заметные, круговые движения, трения о ткань дивана.

— Они упругие. И податливые. Я сжимаю. Разминаю. Пальцы утопают в тебе. Ты отдаешься. Вся. Я чувствую, как под моими руками рождается дрожь. Ты не можешь ее скрыть.

Дрожь была и в ее голосе, когда она позже слушала это. Сейчас же была только всепоглощающая волна. Он описывал каждую деталь: как его большие пальцы углублялись в ложбинку у основания позвоночника, как он раздвигал, растягивал, заставляя каждую мышцу кричать от смеси боли и наслаждения.

— Мои руки спускаются ниже. По боковым поверхностям бедер. Я обхватываю их. Крепко. Ты вся напрягаешься… а потом обмякаешь. Ты разрешаешь. Ты хочешь, чтобы я шел дальше.

Он не спрашивал. Он констатировал. И он был прав. Внутри нее все кричало «да», даже когда разум цеплялся за последние призраки приличия.

— Внутренняя поверхность… — его голос стал почти неразличимым шепотом, ей пришлось прибавить громкость. — Я не касаюсь. Я просто… держу ладони здесь. В сантиметре. Ты вся горишь. Твое дыхание — это плеть. Оно бьет меня по лицу. Ты мокрая. Я чувствую этот запах. Сладкий, тяжелый. Мой.

Это «мой» перевернуло все внутри. Примитивное, животное чувство собственности в его голосе сожгло последние барьеры. Ее рука сама потянулась вниз, между дрожащих бедер.

— Не смей, — резко приказал его голос в наушниках, будто угадав. — Твое тело сейчас принадлежит мне. Только моим рукам. Ты получишь разрешение. Или не получишь. Сейчас… перевернись.

В записи была пауза. Пауза, в которой слышалось только его тяжелое дыхание. Она послушно, как загипнотизированная, перевернулась на спину. Грудь вздымалась. Сосочки заострились, стали болезненно чувствительными к прохладному воздуху.

— Теперь я вижу все, — прошептал он. И начался новый этап пытки. Описание того, как он смотрит на ее распахнутое, покорное тело. Как его пальцы скользят по шее, ключицам, едва касаясь сосков, заставляя их сжиматься в тщетной попытке дотянуться.

Но кульминация была в другом.

— Теперь… краешком пальца, — его голос дрогнул. — Только один раз. По линии от пупка. Вниз. Через весь живот. К самому началу… того места, где ты вся горишь и мокнешь. Один раз. Медленно.

В ее воображении она почувствовала этот призрачный, нестерпимо нежный, разъедающий разум касание. Ее тело выгнулось дугой. Низ живота сжался спазмом острого, незавершенного желания.

— Все, — сказал он, и в его голосе прозвучала жестокая, удовлетворенная усталость. — Массаж окончен.

Запись оборвалась. Она лежала, вся в поту, дрожащая, опустошенная и безумно возбужденная. На пике, с которого ее намеренно сбросили. Он довел ее до грани — и оставил одну. Своими словами, своим голосом, своим воображаемым, но абсолютным контролем.

Это было дерзко. Смело. И безумно эффективно. Она поняла, что даже не прикоснувшись к себе, пережила один из самых интенсивных моментов своего возбуждения. И теперь вся, каждая клетка ее тела, кричала о том, что это было лишь началом. Началом чего-то, где стыд не имел значения, а власть его рук и слов будет безграничной.