Просто быть

Артём стоял за стойкой, и казалось, будто он не столько наливал напитки, сколько совершал какой-то древний, неторопливый ритуал. Движения его были точны, но правая рука предательски дрожала — мелкая, частая дрожь, которую он давно перестал замечать. Когда-то, в другой жизни, он был хирургом. Скальпель в его руке был точным и послушным инструментом. А потом случилось то, что случается — одна ошибка, один неверный вздох под маской, один миг человеческого непрофессионального сожаления, и сталь в его пальцах затанцевала. Он оставил медицину не из-за страха или позора, а из холодного понимания: рука, познавшая тремор, никогда не забудет его. Теперь он держал не скальпель, а штопор и бокалы. И лечил не тела, а души, тем единственным лекарством, которое у него оставалось — молчаливым пониманием.

Бар назывался «Эльсинор». Артём выкупил его за бесценок у предыдущего владельца, человека театральных замашек, разорившегося на постановке никому не нужного абсурдистского спектакля. Теперь это было место, куда люди приходили не за алкоголем, а за возможностью на время приостановить собственную жизнь. Артём слушал их исповеди, кивал и чувствовал себя не Гамлетом, решающим вечные вопросы, а скорее сторожем на границе между хаосом и порядком, тем, кто просто пропускает через себя потоки чужой боли, фильтруя их своим спокойствием.

И вот в его «Эльсинор» вошла Лиза. Не призрак – нет, слишком много было в ней нарочитой, крикливой плоти. Яркая помада, криво наброшенное пальто, взгляд, который пытался быть вызывающим, а выдавал лишь паническую готовность к отпору. «Джин-тоник», – бросила она, устраиваясь на стуле так, будто собиралась не пить, а давать пресс-конференцию. Артём кивнул и принялся готовить напиток своей дрожащей десницей. Он видел таких – они приходили сюда, чтобы доказать себе, что они еще что-то могут. Хотеть. Пользоваться. Обычно это заканчивалось слезами в третьем коктейле и неуклюжими попытками поцелуя с ним, Артёмом, как с ближайшим представителем мужского племени. Он смотрел на нее и думал: «Дитя. Заблудшее дитя, играющее в развратную куклу. Играет так усердно, что сама уже верит в этот блеф».

Он подал ей напиток. Она сделала большой глоток и поморщилась – видимо, ожидала чего-то более сладкого, притупляющего.
–А ты всегда так молчишь? – спросила она, ловя его взгляд. – Или только в присутствии прекрасных дам?
–Я всегда так, – честно ответил Артём. – Это не от снобизма. Просто мне обычно нечего сказать.
–Ну, это ты зря, – она кокетливо покачала бокалом. – Молчание – знак согласия. Согласия с чем, интересно?

Артём вздохнул. Он устал еще до этого диалога. Он уставал всегда. Его усталость была фундаментальной, геологической, она копилась в нем пластами, как известняк.
–Согласия с тем, что все так, как есть, – сказал он. – И иначе не будет.

Она фыркнула, но в ее глазах мелькнуло разочарование. Ей нужна была игра, а он предлагал капитуляцию. Ей нужен был Гамлет, а он был могильщиком Йориком, который уже триста лет как череп.

Бар пустел. Последний пьяный поэт, декламировавший Бродского, вывалился за дверь, унося с собой запах дешевого портвейна и нереализованного гения. Лиза все сидела, доливая свой тоник, который уже давно перестал быть джином.
–Ну что, – сказала она с вызовом. – Пригласишь меня к себе? Или будешь еще полчаса изображать неприступную скалу?

Артём посмотрел на нее. Он видел не наглую женщину, а испуганную девочку, которая зашла слишком далеко в лесу и теперь боится признаться, что заблудилась. Ей нужен был проводник. Ну что ж, он и был в каком-то смысле проводником. Проводником в никуда.
–Хорошо, – сказал он. – Поедем. Только предупреждаю, у меня скучно. И нет музыки.

По дороге в такси она пыталась оживить игру. Прикасалась к его руке, говорила что-то двусмысленное про дрожь в его пальцах. «Наверное, от страсти ко мне?» – хихикнула она. Артём смотрел в окно на мелькающие фонари. Они были похожи на трассирующие пули, выпущенные кем-то в неведомую цель. Следы чьих-то несовершенных преступлений, невысказанных признаний.
—Нет, — сказал Артём. — Она сама по себе. Как погода.
—Странный ты.
—Это не я странный. Это жизнь такая. Одни руки дрожат, другие — нет. Никто не знает почему.

Она смолкла, ошарашенная прямотой. Ее блеф разбивался о его простое, как камень, спокойствие.

Его квартира оказалась такой же, как он сам – аскетичной, лишенной украшений. Книги в стопках на полу, узкая кровать, чайник на кухне и больше ничего. Никаких следов жизни, только свидетельства существования.
–Ого, – растерянно сказала Лиза, снимая пальто. – А где же… а где же все остальное?
–А что должно быть? – искренне удивился Артём. – Телевизор? Ковер? Ваза для фруктов? У меня нет фруктов.

Он предложил ей чаю. Они сидели за кухонным столом, и тишина давила на нее сильнее, чем любое давление. Она нервно сжимала колени, ища хоть какую-то точку опоры в этом безвоздушном пространстве его бытия.
–Ну и что мы тут будем делать? – спросила она, и в ее голосе прозвучала почти детская обида.
–А что вы обычно делаете? – спросил он.
–Ну… – она смутилась. – Не это.
–Ясно, – кивнул Артём. – Значит, обычно – что-то. А сегодня – ничего. Попробуйте. Это даже интереснее.

Она смотрела на него с недоумением, в котором уже начинала проступать злость. Ее план рушился. Ее сценарий летел в тартарары. Этот человек отказывался играть по ее правилам, а своих правил у нее не было.
–Послушай, – начала она, и голос ее дрогнул. – Что ты вообще от меня хочешь? Научить меня жизни? Показать, какая я плохая и заблудшая? Ты же смотришь на меня как… как на несчастного щенка!

Артём внимательно посмотрел на нее. Его взгляд был тяжелым, но не осуждающим. Скорее, констатирующим.
–Я не хочу вас учить, – сказал он тихо. – И щенков я не очень люблю. Они гадят где попало и жуют тапки. Вы не щенок. Вы просто очень уставший человек. И мне кажется, вы сами не знаете, чего хотите. Кроме того, чтобы это поскорее кончилось.

Она замерла. Эти слова, сказанные без тени насмешки или снисхождения, попали точно в цель. Вся ее напускная броня, все эти блестящие, но такие хрупкие доспехи кокетства и цинизма, разом рассыпались. Глаза ее наполнились слезами, не театральными, а настоящими, горькими.
–А что мне делать? – прошептала она, и в этом шепоте был слышен крик. – Я не знаю, что мне делать.
– А ничего, – сказал Артём. – Ничего не делать. Просто сидеть и пить чай. Смотреть в окно. Через час взойдет солнце. Оно встает каждый день, независимо от того, что мы там натворили за ночь. В этом есть своя справедливость.

Лиза посмотрела на него с недоумением.
—Ты какой-то не такой.
—Я обычный, — пожал он плечами. — Просто мне уже надоело притворяться, что мне весело, когда скучно. Или что я занят, когда нечего делать. Устал я от этого.

Она закурила. Руки у неё тоже слегка дрожали.
—А чего ты устал? От жизни?
—От глупости, наверное, — сказал Артём. — Своей и чужой. Все носятся, суетятся, а в итоге — ничего. Как в том анекдоте про крота, который рыл-рыл, а оказался в зоопарке.

Она вдруг рассмеялась. Искренне.
—Похоже на меня. Я тоже всё куда-то бегу. А зачем — сама не знаю.
—Может, остановиться? — предложил Артём. — Посидеть. Посмотреть на звёзды. Они никуда не бегут. И ничего — висят себе.

Они просидели так до утра. Иногда он вставал, чтобы подлить в ее чашку горячей воды. Иногда она пыталась что-то сказать – о работе, о бывшем муже, о том, как страшно бывает оставаться одной в четырех стенах. Он не давал советов. Он просто кивал. Он был похож на большую, теплую стену, в которую можно было упереться спиной и передохнуть.

Когда за окном проступил тусклый, безрадостный рассвет, окрашивая небо в цвет грязного асфальта, она встала.
–Мне пора.
–Да, – согласился он. – Уже утро.

Она надела пальто, поправила волосы. Ее движения были медленными, лишенными прежней театральности. Она посмотрела на него, и в ее взгляде было что-то новое – не благодарность, не влюбленность, а просто тихое, усталое понимание.
–Спасибо за… за чай, – сказала она.
–Не за что, – ответил Артём. – Чай у меня всегда есть.

Она вышла, и дверь тихо закрылась. Артём подошел к окну. Он увидел, как ее фигура появляется на улице. Она не обернулась, не посмотрела на его окно. Она просто пошла, и походка ее была уже не бегством, а просто дорогой домой. Твердой, уставшей, но прямой.

И вот тут, стоя у окна, каждый из них, разделенный стеклом и пространством, думал свою думу, которая, по сути, была об одной и той же вещи.

Лиза шла по остывающему асфальту, и в голове у нее, странным образом, было тихо. Весь тот шум, что обычно стоял там – тревожный, суетливый, требовательный, – куда-то ушел. Она думала о том, что все ее попытки быть кем-то – желанной, опасной, несчастной, сильной – были просто криками в пустоте. А этот странный человек с дрожащими руками просто был. И в этом «бытии» оказалось больше силы, чем во всех ее позах, вместе взятых. «Может быть, – подумала она, глядя на свои тени, которые растягивались в лучах восходящего солнца, – смысл не в том, чтобы стать кем-то. А в том, чтобы, наконец, разрешить себе быть тем, кто ты есть. Уставшим. Неуверенным. Потерянным. И увидеть, что даже в этом есть своя, негромкая правота».

Артём, глядя ей вслед, мыл чашки. Его рука все так же подрагивала. Но сегодня он смотрел на эту дрожь иначе. Он думал о том, что каждый человек – это одинокая планета, несущаяся в своем вакууме. Со своими кратерами, потухшими вулканами, закоченевшими океанами. И все наши попытки сблизиться – это попытки столкнуться, оставить шрамы, сбить друг друга с орбиты. Но бывают иные встречи. Когда одна планета, не сталкиваясь, не пытаясь завладеть другой, просто проходит рядом. Своей гравитацией она выправляет немного твою орбиту, делает ее чуть устойчивее. И ты понимаешь, что одиночество – это не приговор. Это закон физики. А моменты такого молчаливого, гравитационного понимания – это и есть то, что люди так наивно и трогательно называют любовью. Или дружбой. Или просто – человечностью.

Он поставил чистую чашку на полку. Скоро вечер. Скоро снова «Эльсинор». Скоро новые призраки, новые блефы, новые заблудшие дети, играющие во взрослых. А он будет стоять за стойкой со своей дрожащей рукой. Не врач, не спаситель, не святой. Просто человек, который согласился быть тем, кто он есть. И в этом, как выяснилось, и заключалась его главная и единственная миссия на этой земле. Быть собой. И позволять другим, хоть на мгновение, быть собой рядом с ним. Большего, пожалуй, и не нужно.