Общая орбита

Суббота застала Сергея в его естественной среде обитания — в кресле, с книгой о путешествиях Магеллана. Он мысленно огибал мыс Горн, когда в комнату влетела Лена.

Она не просто вошла — она ворвалась, словно норд-ост, неся в одной руке сумку с овощами, в другой — только что купленный горшок с геранью, а шарф зажав в зубах, который трепетал на сквозняке, словно боевой стяг.

Она напоминает мне не юлу, — подумал Сергей, откладывая книгу, — а скорее заводную обезьянку с тарелками. Такие в детстве были. Завел — и она полчаса стучит, пока не сломается. Только Лена, кажется, не ломалась никогда. Она была вечным двигателем, существом, чья энергия нарушала все известные мне законы физики и здравого смысла.

— Серж, привет! Ты не поверишь! — слова вырывались у нее пулеметной очередью, пока она пыталась освободить рот от шарфа. — Встретила Марину, помнишь, из моего йога-курса? У нее муж открыл кондитерскую, и мы договорились, что в следующую субботу ты поможешь им разобраться с налогами! Они такие милые! И потом мы можем…

— Подожди, — осторожно перебил Сергей. — С какого перепуга я стал налоговым консультантом?

— Ну, ты же разбираешься! Ты умный! — заявила Лена, как нечто само собой разумеющееся. — А еще в парке сегодня открывается какая-то выставка ледяных скульптур! И погода! Смотри, какая погода!

Она широким жестом указала на окно, за которым и впрямь светило мартовское солнце, еще слабое, но уже настойчивое.

Сергей вздохнул. Ее энергия была осязаемой субстанцией, она заполняла комнату, вытесняя воздух. Ему стало душно.

Ее предложения сыпались, как конфетти, — яркие, бессвязные, осыпающие тебя с головы до ног. И так же, как конфетти, они не имели никакой практической ценности, кроме создания ощущения бестолкового праздника. А потом их придется подметать. Я же предпочитал коллекционировать не конфетти, а отдельные, выверенные кадры. Один за день — и то устаешь.

— Лен, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Ледышки таять будут. Народу — толпа. Шум, гам. А насчет налогов… Я бухгалтер, а не волшебник. Я свои отчеты с трудом делаю.

— Не ной! — отрезала она, но без злобы. В ее лексиконе это было синонимом «давай обсудим». — Выход есть всегда! Можно поехать за город! Или в тот новый антикафе с котами! Или… просто пройтись!

— Выход из квартиры — да, — согласился Сергей. — Ну а вход обратно? Ты не думаешь о входе. А ведь именно там, на пороге, выясняется, что ты потратил весь запас бодрости, отдал последние силы чужим ледышкам и котам, а дома тебя ждет лишь опустошение и гора немытой посуды.

Лена замерла с горшком в руках и посмотрела на него с искренним недоумением. Они говорили на разных языках. Его язык был языком бережливого расходования душевных сил. Ее — языком безрассудного расточительства.

Мы, как две разные кометы, — размышлял он, глядя на ее хмурое лицо. — Она — та, что несет на своем хвосте воду, аминокислоты и семена будущей жизни. Я — та, что несет лед, тишину и красоту одинокого полета. Столкнуться — значит уничтожить друг друга.

Спор длился еще полчаса. Лена предлагала, Сергей находил изящные, на его взгляд, контраргументы. Он чувствовал, что побеждает, но победа эта была горьковатой.

И тут Лена сдалась. Не с криком, не со слезами. Она просто поставила герань на подоконник, и ее плечи обмякли.

Опять, — пронеслось у нее в голове с внезапной, тоскливой ясностью. — Каждый раз, когда я приношу в его жизнь кусочек солнца, он достает из шкафа дождевик и зонт. Неужели он не видит, что мне тоже нужно это тепло? Что я не просто хочу развлекаться, я пытаюсь растопить этот лед, в котором он заморозил себя... и, кажется, сама начинаю замерзать. Я так устала стучаться в его дверь. Может, просто посидеть тихонько под окном?

— Хорошо, — сказала она глухо, и в ее голосе не было прежнего задора. — Давай по-твоему.

Она распахнула балконную дверь и вышла. Сергей приготовился к скандалу, к ультиматуму. Но ничего не произошло. Она стояла, облокотившись о перила, и смотрела вниз, на двор.
Прошло пять минут. Десять. Сергею стало не по себе. Тишина со стороны Лены была тревожнее любого крика.

— Лен? — окликнул он.

— Тихо, — сказала она, не оборачиваясь. — Смотри. Работаем.

Он встал и присоединился к ней.

— Вон тот мужчина, — указала она подбородком на щуплого человека в клетчатой куртке, выгуливавшего таксу в одинаковом с ним клетчатом жилете. — Он не просто гуляет. Он только что поссорился с женой. И вышел, чтобы остыть. Он проходит ровно десять кругов вокруг детской площадки, прежде чем решиться вернуться. Сейчас был седьмой.

Сергей смотрел на мужчину, и образ вдруг ожил. Он даже почувствовал что-то вроде жалости.

— А вон та девушка, — продолжила Лена тихим, повествовательным голосом. — С мороженым. Она его не ест, а репетирует. У нее первое свидание через час. Она прикидывает, как будет его есть — кокетливо облизывая или откусывая смелыми кусками. Сейчас, кажется, склоняется к облизыванию.

И тут Сергея осенило, он думал о Лене, смотря, как девушка с мороженым делала нерешительное движение языком. — Это же ее жертва. Весь этот шумный, пестрый карнавал жизни, в котором она рвалась участвовать, она добровольно превратила в тихий, черно-белый немой фильм. И стала его закадровым голосом. Ради меня. Потому что знала — я люблю тишину и истории. Она, всегда будучи актрисой, ушла в суфлеры. И суфлировала она для одного-единственного зрителя. Она пыталась пробиться ко мне через дверь, а когда не вышло — нашла крошечное окошко. Это было так тонко и так тихо, что оказалось громче любого скандала. Он почувствовал не просто любовь, а вину — холодный, липкий ком в груди. Он заставил ее, вечное солнце, стать луной, отражающей его собственный сумрак. И это осознание было тяжелее всех его одиноких вечеров, вместе взятых.

Он положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, но не убрала его.

Вечер они провели тихо. Читали. Смотрели старый фильм. Легли спать рано. Но Сергею не спалось. Он лежал и смотрел в потолок, слушая ровное дыхание Лены.

Любовь, думал он, как выяснилось, — это не только страсть и поездки в парк. Это, в первую очередь, работа. Ежедневная, кропотливая, часто неблагодарная. Работа переводчика. Она переводила мой язык одиночества на свой язык общительности. А я… а я и не пытался даже заглянуть в ее разговорник. Мне было удобно в роли непонятого меланхолика. Я не могу позволить, чтобы она вечно жила в моем черно-белом фильме. Она принесла мне жизнь, а я даю ей только тишину. Пора перестать быть кометой, несущей только лед, и попробовать стать орбитой, которая держит нас обоих. Пора и мне начать переводить.

Под утро он уснул, приняв решение.

Лена проснулась от странных звуков на кухне. Она вышла из спальни и замерла на пороге. Сергей, обычно ковылявший до кофеварки как зомби, был уже одет, брит и невероятно бодр. На столе кипел чайник, и он намазывал масло на бутерброды.

— Что случилось? — спросила она, опасливо. — Ты увольняешься? Кто-то поиезжает?

Сергей улыбнулся. Улыбка вышла немного натянутой, но искренней.

— Ничего страшного. Погода хорошая. Решил, сходим в парк. На ледышки посмотрим.

Лена молча села на стул, не в силах поверить.

— Но… ты же ненавидишь толпу. Ты говорил, что ледяные скульптуры — это китч и напрасная трата воды и электричества.

— Да, — согласился он. — Но, возможно, я был не прав. А вечером… — он достал из кармана и с некоторым торжеством положил на стол два распечатанных билета. — Я взял в театр. Говорят, комедия.

Лена взяла билеты, как археолог берет древний артефакт.

— Комедию? Ты считаешь комедии слишком легкомысленными. Ты говорил, что смех без трагической подоплеки — это физиологический рефлекс, не достойный высокого искусства.

Сергей вздохнул, глядя на ее изумленное лицо. Он подошел, взял ее руки.

— Это не комедия, Лен. Это — работа. В первую очередь над собой.

Пока она одевалась, он вышел на балкон, чтобы подышать. Воздух был холодным и свежим. Он смотрел на тот самый двор, на площадку, где накануне ходил несчастный муж в клетчатой куртке. Сегодня его там не было. Наверное, помирился с женой.

Мы были двумя разными кометами, — думал Сергей. — Она — та, что несет жизнь, суету и тепло. Я — та, что несет тишину, размышления и вечный холод одиночества. И наша любовь была не точкой столкновения, а сложной, хрупкой орбитой, которую нужно было вычислять заново каждый день. Я сделал шаг в ее шумный, яркий мир. А она, как опытный штурман, заперла за мной дверь моего одиночества, оставив его в неприкосновенности. Не как убежище, а как музейный экспонат — чтобы помнить, откуда мы начали. Чтобы было куда вернуться. Работа, знаете ли. Самая важная на свете работа — построить общий мир, где ее солнце и моя тень находят общий баланс, где ее энергия и моя созерцательность не воюют, а танцуют.

Он обернулся, чтобы позвать Лену, и увидел, что она уже стоит в дверях, закутанная в тот самый шарф, и смотрит на него с улыбкой, в которой читались и любовь, и понимание, и безудержное ожидание приключения, которое вот-вот начнется для них обоих.