Запахи моего детства

     (Мелодия, как старая кинопленка. Легкая, ностальгическая, чуть-чуть грустная, но светлая. Как будто старая пластинка чуть заедает, но именно этим и ценна. К мелодии добавляется еле слышное гудение пропеллера и легкий скрип ледяных торосов.)

     Ароматы вечной мерзлоты или коктейль из запахов моего детства.
     Первое воспоминание.
     Подарок.
     Я сижу сейчас, вот, прямо сейчас, на этом стуле. Стул обыкновенный мягкий, кожаный, и стол передо мной тоже обычный, из какого-то небольшого  мебельного магазина в моем городе. Горячий кофе в моей кружке. Всё обычное, нормальное, как и всегда. Но вдруг, вот так, ни с того ни с сего, без всякой видимой причины, как удар в колокол, но где-то в глубине, приходит оно. Первое. Самое-самое первое, что я помню. Не просто помню, а чувствую, каждой клеточкой, каждой трещинкой на коже, каждым волоском на руках.
     Это запах. Да, первым делом – запах. Запах старого, чуть влажного дерева. Запах моря, такого… не свежего, а как будто концентрированного, что ли. От него першит в носу, и хочется закашляться, но не кашляешь, а просто вдыхаешь глубже, потому что он – дом. Это наш старый дом в маленьком поселке на севере Камчатки. Этот дом не похож на те картинки из книжек, что потом я увижу. Он такой... простой. Стены, кажется, обшиты вагонкой, потолок низкий, а внизу – полы, просто полы, скрипучие.
     И я там. Маленькая я. Наверное, года три. Может быть, четыре. Не больше. Я точно знаю, что это вечер. Или, по крайней мере, сумерки. Потому что свет неяркий, теплый, от лампочки под абажуром, и тени играют по углам. И папа… Такой, тогда еще настоящий мой папа. Молодой, красивый и сильный, от которого всегда пахло, чем то странным, очень теплым и приятным. Это был не просто запах. Это был целый мир, сложный аккорд, как симфония дикой природы и человеческой воли. Сначала – земля. Не просто пыль, а глубокая, влажная земля, та, что скрывает в себе миллионы лет истории. Пахло прелой листвой, мхом, который растет на валунах, и камнями – вот это удивительно, но у камней тоже есть свой запах, особенно если они только что были расколоты молотком, такой острый, минеральный, чуть металлический. Потом – дым костра, въевшийся в толстый свитер. Этот был дым не просто от сгоревших веток; он был пропитан теплым, но острым запахом чего-то елового, может быть стланика. Дым, который нес в себе истории папиных друзей геологов, тихие разговоры, песни под гитару и запах крепкого, заваренного в кружке чая. Потом немного резкий, но такой знакомый, родной запах бензина от старого, надёжного вездехода, который вез его сквозь бездорожье, через броды и болота или заснеженную тундру. А вместе с бензином запах табака. Не тяжелый, не душный, а такой, знаешь, легкий, выветренный, как от давно потухшей трубки или папиросы, что оставила свой след на кончиках пальцев. Это был запах задумчивости, концентрации, долгих вечеров над картами и образцами пород. И самое главное – сквозь все эти слои пробивался запах воздуха. Чистого, пронзительного, северного воздуха. Воздуха, который несет в себе влагу от тумана – того самого тумана, что клубится над сопками, над реками, над морем. Это был запах свежести, чуть колючей, морозной, даже в летний день, запах бескрайних просторов и той неуловимой свободы, которая зовет за горизонт. Это не был запах солидного кабинета или парфюма. Это был запах силы, приключения, чуть дикой свободы, упорства и бесконечной любознательности. Запах мужчины, который еще верит в великие открытия, и от которого пахнет надеждой, смелостью и предвкушением чего-то нового, скрытого глубоко под землей или за следующим перевалом. И этот запах... он, наверное, до сих пор со мной. Как часть меня самой.
     И вот он входит. Открывает дверь. А я стою, вот так вот, стою у стены, не двигаясь. И он входит. И в руках у него… Я помню это ощущение, вот это вот, как будто воздух вокруг меня сгущается от предчувствия чего-то, наверное, какого-то чуда. Он держит в руках что-то большое, зеленое, такое гладкое, немного блестящее. А я стою и не дышу. Крокодил. Надувной. Огромный. Почти с меня ростом. Нет, он был гораздо больше меня. Он был, вот как сейчас думаю, ну, метр двадцать, наверное. Или полтора. И он был зеленый. Такой правильный, глубокий зеленый цвет, вот как морская вода, только с водорослями. И на нем такие, знаешь, такие, ну, как пупырышки, имитация чешуи. Добрый крокодил подумала я. Мой. Я запомнила его как первый «подарок» или «сюрприз». Я знала только: «Это моё». И это было такое, такое счастье, что оно, вот так вот, через годы, через десятилетия, вдруг снова пронзает меня.
     А потом… Потом папа вынимает из-за спины книгу. Обыкновенную книгу, в толстой синей обложке.  Ярко-синей и блестящей. И на ней, вот я как сейчас вижу, такая серебряная, или, может быть, белая, … ну, как бы графика, нарисован толстый человечек. Такой смешной. С пропеллером. Он кладет книгу на стол, прямо там, у лампочки и говорит о том, что это тоже мне, и еще что-то о том, что она очень и очень интересная и я что должна ее прочесть обязательно сама. А я смотрю на нее и не знаю радоваться мне или нет, и думаю о том, что книга слишком толстая.
Потом больше я как будто ничего не помню. А потом опять тот крокодил. Он лежал, такой надутый, зеленый, такой же большой. И я обнимала его. И книга рядом. А папа … папа просто сидел. Курил, наверное. И улыбался. И мне было хорошо и вот это вот, знаешь, ощущение безопасности, защищенности, от такого огромного, огромного, вот просто необъятного мира, который только-только начинает открываться передо мной.
     И это мое самое первое воспоминание - оно никуда не уходит. Оно всегда со мной как и тот запах отца и как синяя обложка новой книги, и как гудение пропеллера Карлсона. И это вот ощущение, что я вот сейчас, вот так вот, сижу на стуле, пью кофе, а в руках у меня – зеленый крокодил и рядом та самая книга.