Запахи моего детства

     Книга.

     Я держу в руках ее, ту самую книгу. Она уже зачитанная и у нее уже не хрустят страницы. И я, не могу не сделать этого. Это же, ну, это обязательное действие. Я придвигаю ее ближе к лицу. И вдыхаю. Глубоко. Вот этот вот, этот особенный, ни с чем не сравнимый запах. И он тут же, вот так вот, как выстрел в тишине, или как вспышка света в темноте, переносит меня туда. В тот самый наш старый дом на Камчатке, в Первореченске, где пахло морем, деревом, и папой-геологом, который был, как будто пропитан туманом. И я там. Опять совсем маленькая. И вот она – книга. Та самая, в синей обложке с Карлсоном. Я еще очень плохо читаю. И боюсь, что никогда не смогу этого сделать самостоятельно. Но очень хочу узнать, что там такого внутри интересного о чем говорил мне отец вручая ее.
     Я держу эту книгу и, вот так вот, крепко - крепко прижимаю к себе. И я помню этот запах. И тогда, вот тогда, в том своем раннем детстве, я же не понимаю, что это за запах. Ну, совсем. Но был он таким … каким-то особенным что ли. Ну, вот таким другим, понимаешь? Не похожим ни на что. Он был, вот как сейчас думаю, каким-то чистым запахом что ли. Таким новым. Свежим, но не со свежестью утра, а с такой свежестью чего-то, чего еще не было. Таким… ну, наверное, чужим, потому что ничего подобного в нашем доме, кажется, больше и не было. Это был такой, знаешь, легкий, чуть-чуть острый, немножко, ну, немножко химический, но очень, очень приятный запах. Он тогда, вот он просто был. И он меня интриговал. Я вот так вот, маленькая, могла долго водить носом по обложке, по страницам, пытаясь понять, что это такое. И ничего не понимала. Просто вдыхала. И чувствовала, как мир вокруг меня, привычный, становится, ну, чуточку больше. Чуточку сложнее. Чуточку загадочнее.
     Позже, когда я выросла и стала читать сама, и книг вокруг меня стало больше я поняла что это просто запах типографской краски - бумага и клей. Но вот это вот всё вместе создавало неповторимый микс. Запах, который никуда не делся с годами. Наоборот. Он стал одним из моих любимых запахов.
     Когда я беру в руки новую книгу, вот хотя бы прямо сейчас, вот эту, что передо мной, я обязательно, вот обязательно, должна ее вдохнуть. Закрыть глаза. И вдохнуть. И в этот момент, вот так вот, всё остальное перестает существовать. И этот запах. Он ведь пахнет не просто краской. Нет. Он пахнет детством. Вот этим вот, этим, ну, беззаботным, пропитанным туманом, детством, где не было места мыслям о чем то скверном, где никто не говорил про «купить», про «продать», где были только крокодил и Карлсон, который живет на крыше. Он пахнет счастьем. Без всяких цифр, без всяких там, нулей, понимаешь? Таким, чистым, нежным, чуть наивным счастьем от предвкушения чего-то нового. И еще обещанием. Обещанием истории, которая еще не рассказана, приключения, которое еще не пережито. Обещанием того, что я сейчас, вот прямо сейчас, начну погружаться во что-то удивительное. С тех пор, вот это вот, стало моим маленьким ритуалом – вдохнуть запах книги, которая попала мне в руки.
     Не знаю, как у других. Но у меня – точно. И запах, вот он, запах такого чистого, такого необъятного счастья и предвкушения. И это хорошо. Это ведь так хорошо, что вот такие простые вещи, они могут возвращать нас туда. В детство. И вот так вот, дарить снова это чувство, когда ты стоишь, маленькая, в старом доме на Камчатке, с крокодилом в раках и книгой на коленях.
     А потом другое. Это ощущение. Когда тебе читает отец… Я не знаю, понимаешь, ли ты меня? Но сейчас никто уже так не читает. Или мне просто так кажется. Это такое, знаешь, как будто доверие. Такое полное, абсолютное доверие. Вот он читает. А я слушаю. И это ведь не просто слова, понимаешь? Это не просто буквы на бумаге. Нет. Это – окна. Окна, которые он открывает. И я – я же не просто сижу. Нет. Я же там. Я же в этой истории.
     Вот он говорит: «Карлсон, который живет на крыше». И я не просто представляю Карлсона. Я же чувствую его. Чувствую, как он такой, ну, такой, ну, немножко ворчливый, но такой добрый. Как он смешно взлетает. И этот его пропеллер... Я же слышу это гудение! Оно такое, такое, родное, такое веселое. Как будто оно прямо у меня за спиной. И я… я ведь тоже летаю. Вот так вот, прямо с ним.
Я забываю про наш старый дом. Забываю про скрипучие полы. Забываю про море, про ветер. Я поднимаюсь. Выше. Выше крыши нашего дома. И вот уже наш дом – такой маленький, такой обычный где-то далеко внизу. И я лечу. Вместе с ним. Вместе с Карлсоном.
     Я лечу над Стокгольмом. Я ведь тогда не знала, как выглядит Стокгольм. Ни разу там не была. Но я его видела. Я его чувствовала. Он был такой, ну, такой… такой как папа читал. Такой, сказочный. Дома с красными крышами. Узкие улочки. И я над всем этим. Лечу прямо над крышами. Я могу их разглядеть. Как они такие, ну, такие, как в сказке. И я вижу людей. Они там, внизу. Такие маленькие. Они, наверное, не знают, что над ними сейчас лечу я. Вместе с Карлсоном.
     И мне так хорошо. Так свободно. Вот это вот, это ощущение полета… Оно же не сравнить ни с чем. И ветер свистит. И мир у меня под ногами. И всё так просто. Так легко. И Карлсон рядом. Он смеется. Он что-то говорит. А я смеюсь вместе с ним. Или просто смотрю. Глазею. На всё это. На эту красоту.
И потом, когда папа делал паузу, эту свою, особенную паузу, я же не просто ждала, что будет дальше. Нет. Я же там оставалась. В Стокгольме. На крыше. Или в полете. Я же не хотела возвращаться. Совсем. Мне казалось, что вот это – настоящая жизнь. Вот это – то, ради чего стоит жить. Вот это – то, что делает тебя, ну, тебя таким настоящим.
     И папа, он же это, наверное тоже чувствовал. Он же видел, как я слушаю. Как я представляю. И поэтому он читал так. Так медленно. Так бережно. Чтобы я успела. Чтобы я всё успела увидеть. Всё почувствовать. Всё запомнить.
     И вот это вот, это вот ощущение полета. Оно же потом, потом оно же во мне осталось. Но вот это вот, это чувство, что я могу. Могу мечтать. Могу представлять. Могу быть где угодно. Оно же именно оттуда. От тех слов. От того папиного голоса. От того, что он, ну, что он открыл мне эти окна. И показал, что мир – он гораздо больше, чем просто наш старый дом на Камчатке. Он гораздо больше, чем просто эта комната. Он – он весь там. Вот там, за горизонтом. Там, над крышами Стокгольма. И я это знаю. Потому что я там была. Я летала. С Карлсоном. И с папой. Внутри. Всегда.