Единственный вариант...

Владимир знал, что сегодня будет дождь. Не потому что смотрел прогноз, а потому что в такую погоду у него всегда болели старые переломы, теперь уж постоянные  напоминания о юношеской дерзости и безрассудстве. Но сегодня боль была иной, тупой и глубокой, будто исходила не из костей, а из самого его нутра. Он стоял у огромного панорамного окна своей новой квартиры на четырнадцатом этаже и смотрел, как первые тяжёлые капли размазывают огни ночного города в жёлтые мазки, похожие на чьи то слезы. Квартира была пуста, если не считать дивана, кровати в спальне и гигантского холодильника, гудящего шмелем  на кухне. Он купил ее как год назад, но так и не обжил. Это было сейчас  не жильё, а какой то  наблюдательный пункт. Или клетка что ли...

В кармане завибрировал телефон. Одно короткое, как укол, сообщение:

— «Он заснул. Через час буду у тебя».

Сердце, такое сейчас предательское, ёкнуло, это был  старый, глупый его рефлекс. Потом сжалось, будто его облили ледяной водой.

— «Через час». Не «скучаю», не «жду», не «спаси меня».

А какая то констатация факта, как отчет о завершении рабочего дня. Он не ответил на сообщение...
Просто положил телефон на холодный бетонный подоконник и продолжал смотреть в ночь. Его ждал душ, свежие простыни и бутылка вина, которую он откроет, когда услышит её шаги в коридоре. Ритуал такой уже давно...

А ещё его ждала тихая, съедающая изнутри ярость. Ярость на себя, на неё, на этого невидимого «его», который имел право заснуть рядом с ней, видеть её каждое утро, звонить ей средь бела дня просто так. Право, которого был лишён он,  Владимир!

Они были одноклассниками. Точнее, он был влюблён в неё все  школьные годы, с того самого дня в пятом классе, когда она, новенькая в классе, с двумя белыми бантами-бабочками и без тени страха в глазах, вышла к доске решать уравнение, в котором он не понимал ни единого символа.

Олеся...

Для него это имя всегда звучало,  как музыка. Он был троечником и хулиганом, она,  отличницей и примой всего класса. Их миры соприкасались только на школьных вечерах, когда он, ловко отбивая чечётку (единственный его талант, признанный школой), ловил на себе её взгляд, полный немого  неодобрения, смешанного с любопытством. Он писал ей стихи, которые потом  рвал, не дописав. Подарил ей единственную розу, купленную на все карманные деньги, на последний их звонок. Она улыбнулась, сказала «спасибо» и положила цветок в общую охапку. Их пути как то так и  разошлись. Он ушёл в армию, потом в охранники, потом, неожиданно для всех, в рекламный бизнес, вытащив себя за волосы из болота бесперспективности. Она  поступила  в престижный вуз, потом уехала за границу на стажировку, дальше прямиком в светскую жизнь...

Он видел её фотографию в соцсетях на свадьбе. Её муж, Артём, был просто идеален: успешный, улыбчивый, с правильной посадкой головы и очень  дорогим костюмом. Владимир тогда выпил зараз  полбутылки виски и удалил все свои аккаунты из соцсетей. Начал всё  с нуля. Выстроил свою карьеру, научился одеваться, заработал на эту пустую квартиру с видом на весь город. Думал, что всё былое  вычеркнул...

А потом, полгода назад, он увидел её в ресторане. Одну. Она сидела у окна, крутя бокал вина, и смотрела в темноту точно так же, как он сейчас. В её глазах была та самая пустота, которую он видел в своём зеркале каждый день. Он подошёл. Не из дерзости, а потому,  что иначе не мог. Сказал ей тихо:

— «Олеся?»

Она подняла на него глаза, и потребовалось несколько секунд, чтобы узнавание пробежало по её лицу. Не радость, нет. Что-то вроде облегчения:

—  «Володя? Боже, как ты изменился, почти не узнать тебя!».

Они проговорили до самого закрытия. Оказалось, у них общий язык,  язык неудовлетворённых ожиданий, тихих разочарований, страха перед будущим, которое всё же  наступило и оказалось таким серым. Артём был  хороший человек. Надёжный. Заботливый. Но скучный. Как аккуратная серая витрина дорогого, но бездушного бутика. Брак их ,  не катастрофа, а какое то необратимое и  медленное погружение в спячку. Она сейчас  говорила всё Владимиру, он только  слушал. Потом предложил ее подвезти. В машине, в полной темноте под шум дождя, она вдруг заплакала. Он не знал, что делать, просто взял её руку. А потом она сама потянулась к нему. Их первый поцелуй за десять лет оказался с  солёными слезами, от нее пахло  дорогими духами и ее отчаянием...

С тех пор он жил в этом капкане ожидания..  Между её нечастыми  визитами к нему домой...

Звонок в домофон вырвал его из оцепенения. Он нажал домофонную кнопку, не спрашивая. Через пару  минут дверь его открылась.

Олеся вошла, как всегда,  стремительно, будто боясь, что свет из коридора выдаст её. На ней был бежевый тренч, капли дождя блестели на рукавах. Лицо, как  маска усталой собранности, но ее глаза сейчас  выдавали всё. В них вспыхивали огоньки  тревоги, ее же ощущение  вины, и душевного голода...

– Привет, – выдохнула она, позволяя ему снять с себя пальто.

– Привет, – его голос тоже  прозвучал, как не свой...

Они не обнялись сразу. Между ними всегда была эта пауза, мгновение, когда они как бы замеряли дистанцию, напоминали себе, кто они друг для друга. Потом она шагнула вперёд, прижалась лбом к его груди. Он обнял её, вдыхая знакомый запах,  дорогой шампунь, её кожа и под ним едва уловимый шлейф чужого одеколона. Артёма, видимо, ее мужа... Его кулаки непроизвольно  сжались на её спине...

– Он что-то заподозрил? – спросил он, ненавидя себя за этот вопрос.

– Нет. Усталый с конференции. Уснул, как убитый, – её голос был приглушённым, лицо спрятано у него на груди. – Володя, мне так тяжело!

Это «тяжело» сейчас туго висело в воздухе. Тяжело было врать. Тяжело делить себя. Тяжело возвращаться в ту квартиру, где всё идеально, и чувствовать себя самой большой ошибкой в этом интерьере!

Он повёл её в спальню. Ритуал этот  продолжался. Вино. Тихая музыка. Разговоры обо всём и ни о чём. Он рассказывал о работе, она  о новой выставке, которую недавно посетила. Они создавали иллюзию нормального вечера, нормальных отношений. Но напряжение росло, как давление перед грозой. Оно было в каждом их  взгляде, в каждом нечаянном прикосновении друг к другу...

И когда он наконец поцеловал её, это было не нежное начало, а срыв уже какой то  плотины. Всё, что копилось за дни разлуки, за недели молчания, за годы невысказанной любви и ярости, вырывалось сейчас наружу. Его поцелуи были просто  требовательными, почти грубыми. Она отвечала с той же силой, впиваясь пальцами в его плечи, будто боялась, что её унесёт течением. Их близость всегда была вот такой  бурей, землетрясением, попыткой стереть в порошок всё окружающее пространство и оставить только две точки: его и её. Он знал каждую родинку на её теле, каждую впадинку, каждый изгиб. Знакомил себя всё время  с её  телом заново, которое в его руках оживало, пело, и чего то всё больше  требовало. Она теряла при этом полностью контроль, и в этом была её свобода. С ним она не была образцовой женой, успешным менеджером, благовоспитанной дочерью. Она была просто Женщиной. Жадной, страстной, и очень  грешной...

Позже, когда буря утихла и они лежали, сплетённые, в потоках лунного света, пробивавшегося сквозь неплотные шторы, она опять  заговорила. Шёпотом, тихо, тихо,  будто признаваясь в каком то своём  преступлении...

– Сегодня он захотел меня. Перед сном...

Владимир замолчал. Тело его  напряглось.

– И? – выдавил он.

– Я… а я сделала вид, что ужасно устала. Отвернулась от него. Он даже  обиделся. Не сказал ни слова, просто погасил свет и тоже отвернулся...

В её голосе слышалась вина. Не за измену, а за то, что отвергла своего  законного мужа. Абсурд!

– Тебе что,  пришлось бы тогда  изображать всё, как сейчас у нас с тобой, если бы не отказала? – спросил он, и в его голосе прозвучала неприкрытая горечь.

– Володя, не начинай…

– Начинать что? Ты сама же  рассказала. С ним это для тебя, как  обязанность. Как вынести мусор или заплатить по счетам. Со мной,  как глоток воздуха для утопающего? Разве нет?

Она села на кровать, обхватив колени. Её спина, тонкая и такая  прекрасная, была сейчас повернута к нему.

– Ты не понимаешь. С ним… это не больно и не противно. Это просто… как то ничего не значит. Пустота какая то. Как пережевывать вату. Он добрый, он старается, но… он же не ты! Он никогда не смотрит на меня так, как ты смотришь. Он даже не знает, что я люблю, когда меня целуют вот здесь, – она дотронулась до места под ухом. – Он не замечает, когда я крашу губы на тон темнее, чтобы дразнить тебя. Для него я, какая то  часть его жизни, красивая и удобная. Как диван в гостиной. А ты… ты видишь меня другой. Даже ту часть, которую я сама в себе  ненавижу...

– Но назад ты всё равно же возвращаешься к своему дивану, то есть к нему, – холодно констатировал Владимир.

Она обернулась, и он увидел, что в её глазах стояли слёзы...

– А куда мне идти? Сюда? В эту пустую квартиру? Ждать тебя по ночам, когда ты задерживаешься на работе? Строить свою и нашу жизнь на обломках чужой? Я разрушу его жизнь, Володя. Он не сделал мне ничего плохого!

– А мне? – голос его сорвался. – Ты думаешь, мне легко быть твоим потайным любовником, запасным вариантом секса? Той самой частью, которую ты ненавидишь? Я  твой грех, Олеся. Удобный, страстный, но грех. И рано или поздно от грехов либо отказываются, либо увязают в них по уши. Третий вариант, это уже практически ад!

– Я не могу выбирать! – воскликнула она. – Не заставляй меня выбирать сейчас!

– Я не заставляю. Я просто существую с этим. И с каждым днём ненавижу это своё существование всё сильнее и сильнее!

Он встал и вышел из комнаты. Стоял на кухне, глядя на тёмный город, и курил. Через некоторое время она тоже вышла, уже одетая. Подошла, прижалась спиной к его спине, обняла его за талию.

– Прости. Я не хочу терять тебя. Ты  единственное настоящее, что у меня в этом мире сейчас  есть!

– Настоящее не может длиться час в неделю, Олеся. Оно или есть, или его нет!

Она ушла уже  под полночь, поцеловав его в щёку, будто родного. Он остался один в тишине, которая после неё всегда казалась громче любого шума. И понял, что их отношения ,  это вовсе не история любви. Это история войны. Войны между долгом и желанием, между страхом и страстью. И он был на самой  передовой, получая жестокие раны каждый раз, когда она уходила к врагу...

Жизнь Олеси превратилась в бесконечное театральное представление с двумя актами. В первом акте она была Олесей, женой очень успешного архитектора. Их квартира в историческом центре была образцом вкуса: скандинавский минимализм, дорогие материалы, каждая вещь на своём месте. Как и она. Утром  свежевыжатый сок, составленный вместе с диетологом план питания, пробежка вдоль Набережной. Потом работа (она руководила небольшим отделом в модной галерее). Вечера,  либо тихие ужины с Артёмом, либо светские рауты, где она широко улыбалась, поддерживала лёгкие беседы и ловила на себе восхищённые взгляды многих мужчин. Взгляды, от которых ей было не по себе. Артём гордился ею.

— «Моя жена», – говорил он, и в этих словах было столько собственнического удовлетворения, что её  даже немного тошнило от этого...

Артём был всё же хорошим человеком. Он помнил о годовщинах, дарил ей всегда дорогие подарки (последним была бриллиантовая подвеска, которую она так ни разу не надела), заботился о её родителях. Их сексуальная жизнь как то происходила по какому то  расписанию, обычно по субботам, после сауны или  массажа. Это был набор неких простых  технических действий: правильные ласки, правильные позы, правильный финал. Он всегда ее спрашивал:

— «Тебе хорошо?»

И она всегда отвечала одинаково заученно:

— «Да, дорогой».

Потом они засыпали, и она долго  лежала, глядя в потолок, чувствуя какую то пустоту внутри, настолько огромную, что её, казалось, можно было заполнить только еще большей тишиной в доме.

С Владимиром такой тишины не было. Было эхо,  от их негромких  криков, смеха, стонов, даже иногда от споров. После него её тело ещё сутки гудело, как струна, и каждый взгляд Артёма на неё за обедом заставлял её внутренне сжиматься:

— «А вдруг он увидит? Почувствует что то?»

Второй акт начинался со звонка или ее  сообщения:

—  «Свободна. Могу приехать».

Или просто:

— «Жду встречи, скоро буду!». И тогда ее обычная маска  трескалась. Она придумывала разные  причины для  обмана: встречи с подругами, внезапные работы в галерее, какие то неожиданные курсы.
Артём почти никогда не спрашивал. Он полностью доверял ей. И вот это доверие было самым тяжёлым камнем на её совести...

В машине, по дороге к Владимиру, она отключала телефон. Эти час-два принадлежали только ей. Не как  жене, не как дочери, не как  сотруднице. Ей,  Олесе, которая всего  боится, но хочет этой встречи, где она сходит с ума и чувствует себя желанной. Его квартира, пустая и пусть даже какая то  обезличенная, была для неё храмом свободы. Там можно было кричать, плакать, валяться на полу, пить вино из горлышка, говорить всякие гадости о мире, о нравах. И он принимал её всю, какая она была. Злую иногда, истеричную  временами, и  слабую...

Однажды, после особенно жаркой ссоры с Артёмом из-за его нежелания заводить детей («Давай сначала стабилизируем наши доходы, дорогая!»), она примчалась к Владимиру вся в  слезах. Он не стал утешать ее  словами. Просто взял её за руку, повёл в ванную, включил тёплую воду и стал медленно, с невероятной нежностью, смывать с её лица дорогую косметику и следы слёз. Потом завернул в огромное полотенце, усадил на кухонный стул и приготовил ей тот самый «бабушкин» омлет с колбасой, о котором она еще говорила ему  когда-то в школе. И она ела, и рыдала, и смеялась, и понимала, что это и есть, видимо, любовь. Не та, что пишут в открытках, а та, что кто то видит тебя раздетой до самой сути и наготы души и не отводит своих  глаз от тебя...

Но после всегда наступало отрезвление... Возвращение...

Первые минуты дома были самыми страшными для нее. Она входила в свою идеальную квартиру и чувствовала себя совсем  чужой. Артём, читающий   газету за столом из светлого дуба, поднимал спокойно на неё глаза:

— «Как твоя подруга?» –

— «Нормально», – бормотала она, избегая его взгляда.

А  ей хотелось ему  крикнуть:

— «У меня же нет подруг! У меня есть только человек, который разбивает мне сердце каждый день, потому что я не могу быть со своим милым постоянно! И это  ты, Артём!»

Но она молчала. Шла в душ, смывая с себя запах Владимира, его прикосновения, его следы. И смотрела на своё отражение в зеркале,  глаза грешницы в обрамлении идеального кафеля ванной комнаты за пять тысяч долларов...

Она металась между двумя полюсами. С Артёмом была стабильность, безопасность, предсказуемость. Общество всё это всегда  одобряло. Родители ими  гордились. Будущее было,  как чистый, прямой асфальтовый путь. Скучный, но надёжный. С Владимиром, наоборот,  буря, риск, какая то  непредсказуемость. Любовь, которая жгла, а не согревала. Будущее с ним было туманным, полным неизвестности. Он не был богат, как Артём. Его мир был миром проектов, мечтаний, взлётов и падений. Он мог предложить ей только себя и эту пустую его квартиру. Но в его мире она,  однако, дышала полной грудью...

Она пыталась представить себе свой  уход. Сцена всегда была одна и та же: она говорит Артёму всю  правду!
На его лице появляется не гнев, а недоумение, потом боль, такая тихая и глубокая, что её одной хватило бы, чтобы убить её совесть навсегда. Потом  слёзы  матери, разочарование отца, шёпот за спиной на всех тех вечерах, которые она больше не сможет посещать. Она теряла свой  статус, финансовую безопасность, уважение в определённых кругах. Она становилась «той самой», которая променяла золотого мужчину на какого-то рекламщика!

А если выбрать Артёма и отрезать Владимира?
Эта мысль вызывала сильную  физическую боль, спазм где-то прямо  под сердцем. Это означало вернуться в спячку. В жизнь, где секс,  это рутина, где разговоры вертятся вокруг ипотеки и инвестиций, где её душа медленно увядает. Она смотрела на Артёма, когда он работал за компьютером, на его красивый, сосредоточенный профиль, и пыталась разжечь в себе хоть искру того безумия, которое бушевало в ней с Владимиром. Не получалось! Совсем!
Он был,  как прекрасный, но всё же какой то  безжизненный манекен...

Она прекрасно понимала, что использует для себя их обоих. Артёма для комфортной жизни, Владимира для того, чтобы чувствовать себя еще живой женщиной и очень нужной. И её терзал не только стыд, но и ужас перед тем днём, когда эта хрупкая конструкция вдруг рухнет. А она рухнет!
Владимир не выдержит дальше... Он и так  уже на пределе. Она видела это в его глазах, в резких движениях, в горьких словах, которые вырывались у него всё чаще и чаще...

Ей нужен был какой то третий вариант. Вариант, в котором она могла бы иметь и то, и другое. Но такого варианта вообще то в мире не существовало. Мир был устроен жестоко просто: нужно было что то выбирать. А выбирать было всё равно,  что отрезать от себя часть плоти. Живую, самую чувствующую ее  часть...

Взрыв этот всё равно произошёл из-за пустяка... Вернее, пустяк стал последней каплей для этого взрыва...

Артём неожиданно ей объявил, что они летят на Мальдивы на две недели. Сюрприз!
Билеты и вилла уже забронированы. Он сиял от гордости, ожидая её восторга...

Олеся почувствовала, как кровь отливает от лица. Две недели? Четырнадцать дней без единого шанса увидеть Владимира? Она попыталась возразить: у нее же работа, срочный проект в галерее...

– Дорогая, ты себя загоняешь, – мягко сказал ей  Артём. – Тебе нужен отдых. Я всё устроил! Твой директор уже в курсе, я с ним об этом договорился!

Он договорился  с её директором? Без её ведома? Решил за неё?
Эта отеческая забота, которая раньше её умиляла, теперь вызвала страшный приступ ярости...

– Ты не имел права так поступать! – вырвалось нечаянно у неё.

Артём даже искренне удивился:

– Я хотел сделать тебе приятное! Мы давно не отдыхали вдвоём!

— «Вдвоём» — Это слово прозвучало для нее,  как приговор...

В ту ночь она написала Владимиру:

—  «Срочно. Надо встретиться. Не у тебя».

Они встретились в уединённом баре на окраине города, где их никто не мог узнать. Владимир уже был там заранее. Сидел в углу, мрачный, с полным стаканом виски перед собой. Увидев её, он почему то не улыбнулся...

Олеся, сломя голову, выложила ему всё про эти Мальдивы. Про своё бессилие. Про то, что не может никак  отказаться...

Он выслушал молча. Потом поднял на неё глаза. В них не было ни гнева, ни боли. Была пустота, которая страшнее любой видимой эмоции...

– Поздравляю, – тихо сказал он. – Романтический отпуск. Как раз успеете зачать ребёнка для полного счастья!

– Володя! – она чуть не закричала.

– Что, Олеся? Что я должен тебе на это  сказать? Радоваться за тебя? Ждать тебя две недели, как пёс, бросаясь на каждый звонок телефона? А потом снова стать твоим ночным клубом по интересам?

– Это не моя вина! Он решил сам всё за меня!

– И ты же всё равно поедешь, – это была уже не просьба, а констатация. – Потому что не можешь ему отказать. Потому что боишься  отказать. А меня же бояться не надо, я всё стерплю. Я же твой Володя, как твой  верный пёсик!

Он выпил виски залпом:

– Я больше так не могу, Олеся!

Сердце её упало куда-то в бездну:

– Что… что ты хочешь этим  сказать?

– Я хочу сказать, что устал быть какой то  тенью. Устал от этих украденных часов. Устал целовать тебя и чувствовать на твоей коже запах чужого  постельного белья. Я люблю тебя! Чёрт возьми, я любил тебя всю свою дурацкую жизнь! Но эта любовь меня просто убивает. Медленно и верно!

– Я разведусь, – выпалила она, сама не веря своим словам. – После отпуска. Я скажу ему всё!

Он горько рассмеялся:

– После отпуска? Классно! Поедешь с ним в райский уголок, будете заниматься сексом на белоснежном песке под шум прибоя (ты, конечно, будешь думать обо мне, я просто  польщён!), а потом вернёшься и скажешь:
— «Знаешь, дорогой, всё было так  чудесно, но я ухожу к другому»? Это же жестоко. Даже по отношению к нему. И ты на это не способна!

– А что мне делать? – её голос стал сейчас почти  визгливым от отчаяния.

– Выбрать. Прямо сейчас! Не после Мальдив. Сейчас!
Либо ты идёшь домой и говоришь ему, что никуда не поедешь, потому что влюблена в другого. Либо… мы всё  заканчиваем. Сегодня. Навсегда!

Он поставил стакан на стол. Звук был оглушительным в тишине полупустого бара...

Олеся смотрела на него, и мир вокруг ее как то поплыл, покачиваясь...
Это был уже ультиматум.
Тот самый, которого она боялась больше всего... Принуждение ее к какому то одному выбору. Здесь и сейчас. Без всякого права на отсрочку...

– Ты шантажируешь меня, – прошептала она.

– Нет. Я спасаю себя. И, может быть, даже и тебя. Эта неопределённость съела нас обоих. Выбирай, Олеся! Его или меня. Комфорт или любовь. Спячку или жизнь, даже если она будет очень трудной...

Она заплакала. Слёзы текли по её лицу, оставляя чёрные дорожки от туши. Она представляла сейчас лицо Артёма. Его растерянность. Его боль. Представляла свою мать, которая так любила  зятя. Представляла и  пустую квартиру Владимира и его глаза, полные сейчас  решимости и отчаяния...

– Я не могу… прямо сейчас… мне нужно какое то время…

– Время это, к сожалению, уже кончилось, – он встал. Выложил на стол деньги за выпивку. – Я пойду. Если решишься,  позвонишь. Если нет… что ж, было очень славно. Спасибо за всё, Олеся!

Он повернулся и пошёл к выходу. Каждый его шаг отдавался в её сердце глухим ударом.
Она хотела крикнуть:
—«Стой!», но горло ее  было сжато. Хотела побежать за ним, но ноги словно приросли к полу...

Он вышел. Дверь за ним мягко закрылась...

Она осталась одна. Со своим выбором, который нужно было теперь и сейчас  сделать. И с ужасающим пониманием, что ее  любой выбор будет похож на смерть...

Мальдивы были просто раем... Кристально чистая вода, белый песок, ласковое солнце, вилла на сваях, из окна которой открывался вид на бескрайний бирюзовый океан. Артём был нежен, внимателен, очень заботлив. Он заказывал для неё различные  спа-процедуры, ужины при свечах на пляже, катание на яхте. Он старался изо всех сил...

А Олеся чувствовала себя так, будто её медленно хоронили заживо в саркофаге из чистого золота...

Она не позвонила тогда Владимиру. Не написала даже ничего. Ультиматум его повис в воздухе. Молчание и было её ответом. Ответом, который разрывал её на части...

Ночью, когда Артём спал, она выходила на веранду и смотрела на звёзды, такие яркие в этом южном небе. Она думала о Владимире. Где он? Что делает? Выбросил ли её вещи из своей квартиры? Стирает ли простыни, на которых они любили друг друга? Или, может быть, уже нашел кого-то другого? Кто-то, кто не будет мучить его этим выбором, кто будет принадлежать ему полностью...

С Артёмом всё было,  как всегда. Предсказуемо до простоты... Однажды ночью он попытался проявить инициативу. Она, как автомат, отвечала на его ласки. Но внутри была пустота и холод. Он что-то сразу почувствовал. Остановился...

– С тобой всё в порядке, Олеся? Ты какая-то очень далёкая!

– Просто устала как то, извини!, – солгала она, отвернувшись к стене.

Он погладил её по плечу и тут же уснул. А она лежала и думала, что с Владимиром она никогда не чувствовала себя такой «далёкой». Он всегда возвращал её в ее же тело, в самый момент, в настоящую  реальность. Даже когда они ругались...

На десятый день отпуска, во время ужина, Артём неожиданно ей  сказал:

– Знаешь, я подумал… Может, стоит и,  правда, нам завести ребёнка? Здесь такая красота, кажется, что всё теперь  возможно!

Олеся даже поперхнулась водой. Это было то, чего она всегда,  якобы,  хотела. Стабильная семья, дети, будущее. Но прозвучало сейчас это,  как смертный приговор.

– Я… я пока не готова, – прошептала она.

– Хорошо, не будем торопиться, – улыбнулся он, но в его глазах мелькнула какая то тень разочарования.

В этот момент она всё поняла... Она не может дать ему того, чего он хочет. Не может быть той, обычной,  женой, матерью его детей. Потому что её сердце, её мысли, её желания были где-то далеко, в том дождливом городе, в пустой квартире на четырнадцатом этаже. Она же  обманывала его каждый день!
И этот обман был намного хуже, чем измена. Измена,  это какой то  поступок. А обман,  это состояние, в котором она давно уже  жила...

И она поняла ещё одну страшную вещь. Удерживая Владимира рядом, она калечила и его. Лишала его возможности построить нормальные отношения, иметь семью, быть счастливым с кем-то, кто будет принадлежать только ему. Она была сейчас и всегда эгоисткой. Чудовищной эгоисткой, которая хотела съесть два пирога сразу и не подавиться!

На обратном пути, в самолёте, глядя на спящего Артёма, она приняла одно  решение. Оно пришло,  не как озарение, а как тяжелый, неизбежный груз, который наконец сдавил ей грудь так, что стало трудно дышать...

Первые дни после возвращения были сущим адом. Она упорно молчала. Владимир тоже не выходил на связь. Тишина между ними была сейчас громче любого крика. Она ходила на работу, улыбалась, выполняла дела. Дома общалась с Артёмом односложно, кратко, только по необходимости...

Через неделю после возвращения, в субботу утром, когда Артём собирался на теннис, она остановила его в прихожей:

– Нам нужно поговорить. Серьёзно!

Он увидел выражение её лица и отложил ракетку...

Они сели в гостиной. Солнечные лучи падали на идеальный лакированный пол. Всё вокруг дышало покоем и благополучием, которые она была теперь готова разрушить...

– Я изменяю тебе, – сказала она тихо и чётко.

Она сказала ему — Не «у меня есть другой», не «я влюбилась»...
Именно «изменяю»!
Чтобы не было никаких иллюзий больше...

Артём побледнел. Сначала не поверил ей, думал, что это просто такая  шутка. Потом, увидев её лицо, всё понял.

– Кто? – был его первый вопрос. Голос был глухой, сдавленный.

– Неважно. Ты его не знаешь. Это давно уже. Полгода почти...

Он задал некоторые  вопросы. Она отвечала ему сейчас  честно. Да, это была любовь! Нет, не мимолётная связь. Да, она с ним счастлива, но  по-другому!

Лицо Артёма исказилось от боли. Это была не театральная ярость, а тихое, страшное крушение всего его привычного мира.

– Почему? – спросил он. – Что я сделал не так? Чем я тебе не угодил?

– Ничем. Ты идеален. Ты  лучший муж, о котором можно мечтать. Но я… я не та женщина, которую ты заслуживаешь. Я не могу быть счастлива в этом  совершенстве. Мне нужно что-то другое. Что-то живое, пусть и неуклюжее, пусть и болезненное. Я так тебя давно и часто  обманывала, что начала ненавидеть себя за это!
И тебя за то, что ты заставлял меня ненавидеть себя!

Он тихо плакал после ее слов... Этот сильный, успешный мужчина сидел и просто плакал, уткнувшись лицом в свои  ладони. А она сидела напротив, окаменевшая, и чувствовала, как её сердце превращается в камень. Это было самое ужасное сейчас, что она когда-либо делала...

Разговор потом длился долго. Были еще  слёзы, обвинения, попытки что-то спасти. Он предлагал какую то терапию, переезд, даже открытые отношения,  всё, лишь бы она осталась с ним. Но она была теперь  непреклонна. Потому что поняла: остаться,  значит продолжить лгать. А она уже  устала. Смертельно устала...

В тот же вечер она собрала чемодан. Не всё, только самое необходимое. Артём молча смотрел, как она складывает вещи.

– Ты к нему? – спросил он.

– Не знаю. Возможно, он уже и не захочет меня. Но я не могу остаться здесь!

Она вышла из квартиры, которая больше не была её домом. Ей некуда было идти, кроме, как в одно единственное  место...

Она долго стояла у его двери, не решаясь позвонить. Час. Может, даже  больше. Наконец, набрала код домофона. Сердце сейчас бешено колотилось...

Он открыл не сразу. Когда дверь отворилась, она увидела его. Он похудел, под глазами были тёмные круги. Он смотрел на неё без удивления, будто ждал ее.

– Привет, – прошептала она.

Он молча отступил, пропуская её внутрь.

Квартира была такой же пустой. Но на столе стояли две чашки, будто он ждал гостя. Или надеялся дождаться...

– Я ушла от него, – сказала она, не снимая пальто.

– Я знал, что ты придёшь. Или, может, и  не придёшь. Ждал всё же...

– Я… я сделала свой  выбор. Но я пришла не за тем, чтобы ты меня взял. Я пришла, чтобы начать всё сначала. Если ты ещё хочешь этого. Я пойму, если не захочешь...

Он медленно подошёл к ней. Взял её за плечи   своими  руками:

– Я ждал тебя всю свою жизнь! Ещё немного подожду, пока ты научишься жить без лжи. Сама научишься... Для себя...

Она заплакала. На этот раз ее  слёзы были совсем  другими. Они совсем не жгли, а как то даже очищали...

– Мне так страшно!

– Мне тоже. Но теперь мы боимся с тобой вместе. А не врозь!

Он не стал сейчас  целовать её. Не повёл в спальню. Он просто снял с неё пальто, повесил его на вешалку, как делают с вещами уже постоянных жильцов. Потом налил чаю в те самые две чашки...

Они сидели у панорамного окна, смотрели на ночной город и много  говорили. Говорили о своём  будущем. О том, что оно будет очень трудным. О том, что ей придется столкнуться и с осуждением в ее кругах, с  финансовыми сложностями, и своим  одиночеством в новом статусе «разведёнки». О том, что их отношения, вышедшие из тени, нужно будет заново выстраивать на свету. Им придётся учиться быть просто семейной  парой, а не соучастниками в преступлении против какого то чужого спокойствия...

– Я не обещаю, что будет нам легко, – сказал ей Владимир. – Я же  не Артём. У меня нет виллы на Мальдивах!

– У тебя есть ты, – ответила Олеся. – И этого пока мне вполне  достаточно!

Она осталась у него той ночью. Они просто теперь  спали, обнявшись. Без страсти, без их всегдашней  бури. Это был теперь  новый для них уровень близости,  тихий, доверительный, и очень уязвимый. Это было не бегство от реальности, а медленное, осторожное погружение в неё...

Она выбрала для себя всё!
Она выбрала не Артёма и не Владимира в их чистом виде. Она выбрала для себя правду. Выбрала сложность, боль, даже какую то  неопределённость. Но она  также выбрала и шанс на настоящую жизнь. Жизнь, в которой не нужно делить себя на эти части. Жизнь, в которой можно быть целой, даже если эта целостность будет с трещинами и шрамами...

А утром, проснувшись в его объятиях под первыми лучами солнца, которые уже не размазывались дождём по стеклу, она поняла, что её вариант,  это не вариант «счастливого хэппи энда». Это и был  вариант «начинать с нуля»! Это не конец истории, а только её начало. Трудное, пугающее, но настоящее испытание. И в этом было её же облегчение. Потому что сейчас все призраки остались в прошлом.

А впереди, пусть и через тернии, была какая то уже  возможность просто быть им вместе!

Год спустя...

Олеся вышла из душа в их,  теперь уже общей  квартире... Владимир сейчас ремонтировал полки на кухне, что-то напевая себе под нос. Квартира больше не была пустой, как  казалась ей раньше.
Появились книги, фотографии в рамках (пока только пейзажи, их общих фото ещё не было), ковёр, который она давно выбрала, и ужасно нелепый торшер, подаренный её матерью в знак хрупкого их примирения...

Жизнь была совсем неидеальной.
Она работала в новой галерее, поменьше, зато без лишних намёков на её прошлое. Денег было не так уж много, чем у нее было  тогда с Артёмом, но всё же хватало. Иногда они ссорились из-за мелочей,  кто моет посуду, почему он опять задержался на работе. Обычные мелкие  ссоры обычной семейной пары. В них не было той ядовитой горечи, которая была у нее раньше...

Артём подал на развод быстро и без всяких публичных скандалов. Он избегал встреч. Она иногда видела его фотографии в соцсетях,  он теперь часто  путешествовал, сменил работу. Казалось, он тоже  нашел свой путь к исцелению. Она молилась, чтобы это было так...

Самым трудным были ночи, когда её жестко накрывало чувство вины. Или когда Владимир, в моменты какой то слабости, спрашивал ее:

— «А ты не жалеешь?»

Она честно отвечала:

— «Иногда  да! Жалею о боли, которую всем причинила. Но о своём  выборе  нет, не жалею!».

Их близость тоже немного изменилась. Она перестала быть каким то побегом от реальности. Стала её частью, частью жизни.
Иногда страстной, иногда очень  нежной, иногда  просто даже как бы  уставшей, но  и всё равно ласковой. И это было сейчас  правильно!

Олеся подошла к окну. Шёл мелкий и нудный  дождь. Но теперь он не казался ей слезами города. Это был просто обычный  дождь. Очищающий, и как бы  дающий жизнь...

Она обернулась и посмотрела на Владимира, который, проклиная всё на свете, пытался вкрутить упрямый шуруп.

– Помощь нужна какая? – спросила она, улыбаясь.

– Всё, справился, – он вытер лоб. – Как там, за окном?

– Дождь. Прекрасный день, чтобы никуда не спешить!

Он подошёл, обнял её за талию. Они стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели, как дождь омывает город, в котором они, наконец, нашли своё место. Не идеальное, не райское, но уже своё. Пространство между ними больше не было пропастью. Это была дистанция двух людей, которые выбрали идти вместе, видя друг друга целиком, без масок и всяких призраков. И это было лучшее, на что они могли надеяться. Это уже была не  сказка, а настоящая правда жизни...
Горькая, пусть сложная, но она была теперь их,  собственная...