Цветок, застывший между строк

В старой квартире пахло детством, пылью и тишиной. Алексей разбирал коробки после мамы, и сердце его сжималось от тяжёлого, неподъёмного груза. А потом он нашёл её, заветную жестяную коробку, где хранились осколки того, прежнего, Лёши.

Пальцы дрогнули, когда он открыл крышку. Пожелтевшие фотографии, засушенный василёк… и пачка писем. Они были адресованы Марине. Он писал их тогда, доверяя бумаге всё, что рвалось из сердца и застревало в горле. Все его юношеские восторги, страхи и обещания, которые он так и не сдержал. Ни одно письмо он не отправил. Не хватило смелости тогда, в восемнадцать.

Он развернул один листок и начал читать. Он понял в тот миг, что успешная карьера, просторная квартира, несостоявшийся брак – было лишь блёклой тенью той жизни, которая могла бы случиться – жизни с ней.

Он нашёл её в соцсетях почти сразу. Цветочная лавка «Неземное лето». Название кольнуло его в самое сердце – это была их шутка, их общее лето, когда они впервые встретились. Он сел в машину и поехал, не раздумывая.

Колокольчик над дверью лавки звякнул наивно и звонко. Она подняла глаза от россыпи хризантем, и он увидел в них то же самое замешательство, ту же самую вспышку из прошлого.

– Лёша? – её голос дрогнул. – Проходил мимо?

– Нет, – честно ответил он. – Специально.

Они сидели в кафе, говорили о чём-то незначительном, а в воздухе висело всё неназванное, всё невысказанное. И тогда он, снова преодолевая тот же юношеский страх, положил на стол свёрток.

– Это я хотел отдать тебе тогда. Прости за глупость.

Она развернула пачку, взяла первое попавшееся письмо. Читала молча, а слёзы капали на пожелтевшую бумагу, размывая чернила, хранившие след его юношеских чувств.

– А ведь я ждала тебя, Лёш, – прошептала она, не поднимая глаз. – Весь тот август. Сидела на нашей скамейке в парке, где мы всегда гуляли. Каждый вечер. Думала, ты придёшь… А потом пришлось уехать с родителями в другой город. Отец получил новое назначение, и спорить было нельзя.

…Следующие несколько дней были похожи на прекрасный, но чужой сон. Они гуляли по знакомым улочкам, и каждая тропинка вела в прошлое. Вот обновлённый сквер, который тогда все называли просто аллейкой – их аллейкой, с выцветшей от солнца скамейкой, где они, влюблённые, назначали друг другу свидания. Они съездили за село, в степь, где бескрайние поля тюльпанов и по сей день отдают алой позёмкой в апрельский день. Алексей вспомнил, как тогда, в их юность, он рвал их охапками, и Марина, смеясь, не могла удержать весь этот огненный сноп. Они дошли до балки Гардач, где глиняные ущелья, словно скалы, ведут к извилистому пруду, в котором они когда-то ловили карасей голыми руками. Планировали ещё искупаться в озере Маныч, вспоминая, как на коже всегда оставался солёный, потрескивающий налёт, да только воды там осталось по колено. Он пересох.

Они говорили без умолку, смеялись, и впервые за долгие-долгие годы оба чувствовали себя по-настоящему живыми. Казалось, сама судьба дарует им второй шанс. И он даже намекнул ей на это.

– Мы опоздали, Лёш, – сказала Марина тихо, но твёрдо. – На целую жизнь. У меня здесь дочь, внук, который бежит ко мне после школы. Цветочная лавка – это вся моя жизнь. А твоя судьба – там, с её стройках историй.

И он понял, что она права. Их любовь былами и проектами. Мы не можем всё бросить, как в восемнадцать. Мы стали частью други похожа на тот самый засушенный василёк – хрупкий, мёртвый, хоть и прекрасный эскиз. Его можно хранить, но нельзя вернуть к жизни.

Он уехал. Они не договорились звонить или писать. Не было в этом смысла – только продлевать боль.

Алексей стоял у панорамного окна своей стильной квартиры, глядел на огни большого города и чувствовал не привычную тоску, а странную, светлую печаль. Он наконец-то пережил своё самое большое чувство. Оно пришло с опозданием на всю жизнь, но оно очистило его.

А Марина ни о чём больше не жалела. Потому что теперь она понимала, что была по-настоящему любима. И этого знания ей хватило до конца дней. Их любовь так и осталась самой прекрасной историей, которая не случилась, но которая навсегда согрела две одинокие души, напомнив о том, что когда-то, очень давно, мир был так же юн, как и они и в их власти было заключить в объятия всё небо.