Динозарвы, Колокол и неидеальный мир

Если бы я был астрономом или, хотя бы, учителем геометрии, то знал бы, что наша Луна не идеально круглая. Впрочем, как и Земля, да и возможно, любая планета во Вселенной. В мире вообще ничего идеального нет, даже любви.
Любовь.
Мы сидели с ней вечером на скамейке в сквере, по соседству с алкашами и желтеющими осинами и смотрели на Луну. Романтика была преподнесена на блюде, оставалось дело за мной. Я, как мог, придумывал изящные фразы, сравнивал свою девушку с богинями и нимфами, говорил такую красивую подростковую чушь, что, казалось, мой мозг от напряжения покрывается трещинами, как старинное стекло. Даже клялся в вечной любви.
А Луна смотрела на нас с неба и запоминала все мои слова…

- Динозавры! – поправлял я её.
- Динозарвы, - отвечала Аня.
- Ди-но-зав-ры!
А она смеялась.
Её не идеальность заключалась в неправильном произношении этого слова. Где-то в детстве услышала его краем уха, неверно запомнила и теперь эта ошибка сопровождает её всю жизнь. Медленно и по слогам ещё могла сказать точно, но в повседневной речи не получалось никак. Хорошо, что динозавры не так часто встречаются в нашей жизни, они бы не оставили это дело просто так. Но и эта особенность была, скорее, её женской изюминкой, нежели уродливым недостатком. Только женщины умеют очаровательно картавить. Вот такая же тема.

С осенью тоже всё не так просто. С одной стороны тишина и покой в обрамлении ярких красок, стихи Пушкина и картины Левитана. С другой – сезонная депрессия, слякоть и утренний холод. Мир будто разделился на две группы. Одни воспевают осень, другие хлюпают носом и ходят по дому в тёплых носках, тоскливо поглядывая в окно на моросящий дождь. Именно моросящий, потому что весёлые грозы ушли вместе с августом и не попрощались. И сколько не говори «лето, лето» - в квартире теплее не станет, потому как с отоплением закономерно опаздывают без объяснения причин.
Но для любителей похандрить есть бабское лето. Только оно спасает таких неврастеников, как я.
- Бабье лето, - теперь Аня поправляет меня, дышит полной грудью и восторженно разглядывает пожелтевшую берёзу.
Уж ей-то не привыкать наслаждаться приятным мелочам в нашей короткой жизни.
Над парком склонился молодой сентябрь и мы идём по аллее, стараясь поймать лицом робкое тепло солнца.
- Бабье, - соглашаюсь я, - но когда оно пройдёт, я стану грустным, как перегоревшая лампочка. Буду сидеть в тёмном углу, плакать и покрываться плесенью.
- Скажешь тоже, - хмуриться она, так как наш юмор не всегда находит точки соприкосновения.
Но прошло две недели, от тепла не осталось и намёка, и солнце, словно глаз мудрого умирающего мамонта, медленно гасло за Туманной сопкой. Зазвучал этот отчаянный прощальный трубный глас, настолько далёкий и тихий, что его слышал только я, да ещё пара людей с осенним обострением. Всё, счастье улеглось в берлогу до зимы.
Ещё недавно на этой сопке солнце по утрам отражалось в окнах дачных домиков, в застеклённых теплицах и в глазах людей. И всё это великолепие сверкало и радовало взгляд. Теперь же всё укрыто утренним сумраком, а солнце ходит другим маршрутом и только нос воротит. Я иду на работу, не вижу отблесков солнца и абсолютно несчастлив. И люди вокруг озабоченные и нахохлившиеся, как воробьи. Такое чувство, что Бог не особо старался, создавая этот мир. Я бы сделал лучше. А лучше бы ничего не делал. Никаких миров, никаких вселенных. Никаких сентябрей и октябрей.
У нас есть друзья, сотоварищи по жизни и увлечениям. И конечно, глядя на меня, они пытались хоть как-то образумить. Но, как говорится – тянем-потянем, а если пациент не хочет, но медицина бессильна.
- Ты жив-здоров! Руки-ноги на месте! Не кисни!
- Ага…
А небо затянуто серой пеленой, такой тоскливой и холодной и нависает над тобой.
- У тебя классная работа и крыша над головой! А ты!
- Угу…
Утренние лужи покрыты тонким слоем льда, а ходить по опавшим листьям не так весело, как в детстве. Будто кости хрустят под ногами.
- У тебя самая красивая девушка… ну и друзья не самые неплохие.
- Ну да, ну да…
В окне твой двор пустой без играющих детей и ярких цветов на клумбе. Одни засохшие веники торчат из цементных урн вдоль железного забора, схожего с могильной оградой.
Вот такой я нытик и плакса.
И вроде сам всё понимаю, но повернуть тумблер и включить отопление и свет в моём личном сыром подвале не получается. А от антидепрессантов появляются побочные эффекты и приходится применять корректирующие стимуляторы, от которых тоже нужного эффекта не жди. Круг замкнут. Религия, трудотерапия, спорт – всё острыми стрелами летит в цель, но попадают в «молоко». Остаётся, в свободное от работы время завернутся в тёплое одеяло, и лежать на диване, отсчитывая дни до первого снега. Почему-то именно он является эффективным лекарством. Путь холодно, зато чисто на улице и светло на душе.
Да! О религии, спорте и труде!
Есть такая вещь, альпинизм. Хорошо выбивает дурь из головы, укрепляет психику и организм. Проверено на себе, но к этому делу надо подходить готовым к большим нагрузкам, собранным и сосредоточенным. Но никак не расслабленным или раскисшим, потому что горы ошибок не прощают.
Мы не покоряли Эвересты. Наши горы не доставали до звёзд, а снаряжение было скорее туристическим, нежели альпинистским. Но и такие подъёмы превращают человека в героя, преодолевшего себя, свои страхи и малодушие. Два раза в год мы выбирали подходящую возвышенность и на автобусе, полном таких же, как мы, альпинистов-любителей, отправлялись на покорение новой вершины. Наши палатки срывали ветра, мы убегали от медведя, мы теряли все наши припасы, но всегда оказывались на самой вершине и устанавливали импровизированный флаг, даже если рядом проходил удивлённый чабан с отарой. Собственно, ради флага мы и пускались в эти авантюры, и уже семь полотнищ трепетали на ветру, на разных точка нашего края, если, конечно, уже не валялись на земле. Возвращались в город уставшие, грязные, но довольные и постигшие смысл жизни.
Но это летом. Осенью и весной путешествия были мне запрещены, потому что своим нытьём и соплями перебивал у всех приключенческий аппетит у всей команды.
Так я и жил. Два сезона веселился и пел, два других чувствовал себя медведем, зимующим в крайне неудобной берлоге, где сверху течёт, снизу колется, а за стеной круглосуточно орёт ребёнок. Но не смеяться же всю жизнь, в самом деле.

Звонок раздался летом. Не двадцатого числа, не в воскресенье, а летом. В то время года, когда я вместе с гладиолусами и настурциями тянулся к солнцу, улыбаясь и смеясь. Дата и число в данный момент не имеют никакого значения. Просто летом!
- Намечается нечто грандиозное! - Крикнула Аня так громко, что услышали бабушки подъезда и принялись перешёптываться, - Это будет монументально!
Я сразу понял, в чём дело. Неописуемая радость указывала на ближайшее восхождение на очередную вершину и моё непосредственно обязательное участие. Это был наш Арарат, стоявший обособленно и укрывшимся плащом из снежных туч. Гора Колокол, местный исполин. Не Эверест, но испытание не для слабых.
- Встречаемся в ноябре на вершине горы!
- Погоди, - сразу погрустнел я, - надо свериться с календарём.
- Да не дрейф! Горы лечат тоску, а свежий воздух заживляет душевные раны! Там такой пейзаж!
- Так, - не обращал я внимание на её восторг, - ноябрь… Нет, в ноябре я буду занят. Готовлюсь к Новому году.
- Да там почти что лето! Самый разгар! И бабочки летают!
- Вот и привези мне парочку для коллекции. Мёртвой головы как раз не хватает.
- Брошу тебя, если будешь таким нытиком.
- И живи со своими динозарвами! Одна! Кроме меня ты никому не нужна с таким дефектом речи!
Перебор, конечно, но на этот раз она великодушно не отреагировала на оскорбление.
- Это не дефект, а всего лишь детская травма, которую цинично замечаешь только ты. Короче, настраивайся. пей «колёса» и читай мантры!
Она отключилась. и я не успел сказать ничего из своего искромётного запаса сарказмов.
Все эти горы… Сколько их за историю Земли поднималось к небесам, и обрушалось вниз. На их месте образовывались моря и рыбы плавали между обломками скал. Горы знали величие и падение, трепет и забвение и тот факт, что кто-то осмелится оставить след на самой вершине, не означает, что в будущем этот след не затянет илом на тысячелетия. Что от него ничего не останется. Так стоит ли выпендриваться и идти вереницей вверх, рискуя получить по голове сорвавшимся камнем или даже просто потянуть ногу?
После долгих рассуждений я решил, что стоит.
Дело в том, что на тот момент я был бодр и весел. Но кто знает, не дам ли я «заднюю» к ноябрю!

Сухие листья засыпали былые красоты лета, земля холодела, как сердце разлюбившей женщины, а колокольные звон стал печальным, хотя мелодия оставалась той же. Осень обожает романтиков, но на ипохондриков смотрит без одобрения и сострадания.
«Не любишь меня? Получай по шее! Грустишь? Палкой по хребтине! Не любуешься моим листопадом, что схож с узором из калейдоскопа? Нож в печень и не надо мне тут!»
Я сидел на скамейке в парке, собирал кубик Рубика и шмыгал носом. Почему на улице, а не дома в тёплой постели с телефоном в руках? Я решил бросить вызов. Вот прямо здесь и сейчас, при жёлто-красной свидетельнице, решим этот вопрос. Если собираю кубик, то в ноябре плетусь на гору, спотыкаясь и проклиная всё вокруг. Если нет, то меня ждёт тёплая постель и не капли сожаления о несбывшимся. Тут всё по-честному – я не профессионал по собиранию головоломок, и исход может быть каким…
Собрал.
Бли-и-ин!
На работе я взял двухнедельный ноябрьский отгул.

Октябрь прошёл в жёсткой борьбе с самим собой. Я смотрел юмористические программы, ел вкусняшки и старался в холодных лужах разглядеть небо. Естественно, перед сном меня одолевала апатия. Лезли печальные мысли и образы, я себя жалел и получал от этого удовольствие мазохиста. Как итог – утром вставал разбитый, с больной головой, как с похмелья. Но опять натягивал на лицо улыбку и, как несгибаемый альпинист, покорял свою вершину. Старался быть весёлым, устойчивым к перепадам настроения, и убеждал себя, что колокола звучат ярче и звонче, чем вчера. Просто у меня церковь за окном, и уж если я не иду к ней, то она просачивается в мой дом перезвонами своих нетленных хитов. Не попса, и ладно.
Но, вот что интересно… Не знаю, свежий воздух тому причина. или отдых после трудного подъёма. но кажется, что там, на вершине, будто что-то большое, громадное раздвигает с облаками все проблемы, нависает над тобой и смотрит добрыми глазами. Ты ближе к небу, к своей первооснове и связь с природой, оборванная столетним прогрессом и беготнёй за материальными ценностями, обрастает новыми робкими ниточками, крепнет и открывает глаза на сомнительные достижения. Так и хочется для начала выкинуть сотовый в пропасть, отнять у остальных альпинистов телефоны и тоже лишить их этой незрелой радости. Всё равно делают селфи, будто только ради хвастливых фотографий и лезли в гору. Конечно, надо фиксировать свои достижения и этим мотивировать лентяев, но разве после восхождения кто-то посмотрел вверх, подивился этому простору? Нет! Все заняты собой. А лентяи всё равно дальше работы не уйдут.
Но буду честен – хотеть выкинуть и выкинуть, это разные вещи.
И вот поэтому я разрываюсь между подъёмом на гору и тёплой постелью дома с жалостью к себе любимому. Не было бы чего-нибудь одного – осенней хандры или откровения гор, было бы проще.

Ноябрь приближался, как поезд к вокзалу – медленно и неотвратимо. Вроде только вчера упал первый жёлтый лист, а вот деревья уже голые и озябший ветер ищет пристанище среди опустошённых ветвей. И небо, осиротевшее без птиц, и воздух, холодным одеялом накрывает обречённую землю. Какую осень воспевают поэты, не понятно. Видимо, им с рождения дано больше, чем нормальным людям.
- До декабря не подождём? – обзваниваю я всех участников подъёма. – Мне бы до первого снега дождить и я весь ваш.
Но куда там! И температура будет ниже, и Новый год ближе, и «мы же договорились!», будто планы не меняются никогда, ни при каких условиях.
- Не хочешь, не иди, - отвечают они, - только не ной! Это же Колокол, надо рискнуть!
Гады, а не друзья!
Мой рюкзак, уже собранный, тихо дремал в кладовке и смотрел сны про горы, а я надеялся на первый снег, что укроет мёртвую землю, по которой и ходить-то неприятно.
А ноябрь уже подкатывал к перрону…

Ночь была безлунной, словно ворона всё-таки отдала сыр лисе, и некому было напоминать о клятвах в любви и выставлять счёт за сказанное раннее. Никто не смотрел сверху осуждающим взглядом.
«Не поеду».
Это всё, что я написал ей ранним утром.
«Ты же обещал», «Ты клялся», «Ты не любишь меня» летели сообщения, печальные и отчаянные.
А я молчал. Молчали церковные колокола, потому что даже они не смогли бы напомнить, что прикоснуться к Божественному можно только подойдя ближе к Богу и неважно, лезешь ли ты, преодолевая себя, в гору или помогаешь бабушке перейти дорогу. В тот утро я был таким плохим человеком, что, казалось, мой Ангел-хранитель заплакал от стыда.
Где-то меня ожидала гора, нервно перебирая облака, будто бусины на чётках. На вокзале ждали друзья, но увидав зарёванную Аню, лишь махнули рукой. Весь рацион, график дежурств, обязанности пришлось срочно корректировать.
В то утро я подвёл всех, кого мог.

Каждый сам выбирает для себя наказание. Человеку просто необходимо причинить себе какой-нибудь вред, чтобы чувствовать себя лучше. Так как отгул делал меня временно безработным, я гулял по серому холодному городу, скромно надеясь, что самобичевание сбросит с души парочку грехов, хотя церковь была через дорогу от моего дома. Под конец первой недели чувство предательства и дезертирства притупились, по крайней мере, днём. Ночь же обладала большей силой и гнобила нещадно, рисуя светом автомобильных фар на потолке грустные сцены. Вот Аня выходит замуж за Егора, нашего заводилу и прирождённого лидера. А вот я помираю в одиночестве в маленькой квартире. Много их – напоминаний о моей бесхребетности и именно в такие моменты кажется, верни всё назад можно было и переступить через себя и отправится со своей компанией туда где смех,  взаимовыручка и ветер обнимается с высотой. Где Бог тем ближе, чем дальше земля, и костёр у палаток, и Егор бренчит на гитаре, а Аня сидит со мной в обнимку под ночным небом.

Две недели тянулись, как безвкусная жвачка. Наконец-то выпал первый снег, мелкий, будто виноватый за задержку, моя душа чуть расправила крылья, и мир перестал быть сырым на ощупь. На улице дышалось легко, дома грели батареи, жизнь налаживалась.
Разлука подходила к концу, я был готов к расставанию с Аней, надеялся на примирение, к чему угодно, только не к тому, что каменный обвал унесёт её по склону вниз и только красная куртка мелькнёт напоследок на дрожащей записи. Будто повинуясь манящему зову, Аня подошла к обрыву именно в тот момент, когда Колокол решил прозвенеть свой набат, что раньше никогда не случалось. У нас все горы тихие и это была единственная смерть альпиниста в крае. Новости некоторое время мусолили эту тему и вскоре все позабыли, что была такая девушка Аня, молодая и красивая, которой просто не повезло.
Друзья не вспоминали о моём малодушии, да и зачем, но каждый день за моим окном звучал колокольный перезвон, в напоминание о хрупкой, как свадебный бокал. молодой жизни и клятвах в вечной любви. О неидеальном мире и слабости сильного пола. Каждый слышит своё…
А может, кто знает, гуляет сейчас моя Аня в райском саду в окружении своих динозарвов, которые к данному рассказу не имеют никакого отношения.