Предел текучести. Глава 14. Кэ Пэ Дэ

Густой янтарный свет настольной лампы с тяжелым зеленым абажуром выхватывал из полумрака лишь стол, заваленный папками, и два лица: одно - холодное, словно высеченное из гранита, другое - живое, дергающееся, с пульсирующей жилкой на виске. Шилов метался перед столом, как ракета на неправильной траектории, размахивая руками. Его роговые очки блестели в свете лампы слепыми пятнами.
- Он его убил! Убил, вы понимаете?! - голос инженера сорвался на визгливый фальцет. - Мы же должны были только направить, подтолкнуть!

Полковник Орлов сидел неподвижно, положив ладони на столешницу. На стене за его спиной, в тени, раскинулся большой портрет Сталина, но темный и жуткий, будто написанный не красками, а ржавчиной, сажей и кровью.
- Успокойся, товарищ инженер, - сказал Орлов, и его бас был настолько низким и ровным, что казался исходящим не из горла, а из самих стен кабинета. - Михаил Иванович Костин знал, на что идет. Он был солдатом. А солдаты гибнут.

- Солдат?! - Шилов истерично захохотал, и смех его был сухим, болезненным. - У него сын, полковник! И жена, которая три года как не встает с постели после инсульта! Как им теперь жить?!

Орлов медленно поднял глаза. В его взгляде не было ни злобы, ни раздражения, только бесконечная, ледниковая усталость, за которой проглядывало нечеловеческое терпение.
- Сын и жена получат пенсию. Геройскую. За потерю кормильца при выполнении задания государственной важности. Все будет оформлено чин по чину, как всегда.

- Как всегда... - Шилов сдавленно выдохнул, снял очки и протер их о свитер дрожащими пальцами. - Вы действительно не понимаете, что вы делаете? Вы стираете людей. В прямом и переносном смысле. Даже учитывая наши цели, это все равно…

- Мы сохраняем государство, - перебил Орлов. Он потянулся к пачке сигарет и вынул одну, но не подкурил и отложил ее в сторону. – Так что не время для сантиментов, Владимир Юрьевич.

- Сантименты?! Это не сантименты, это коэффициент полезного действия! - Шилов снова заговорил, но уже тише, сдавленнее, как будто слова выжимались из него под прессом. - Каждого «актива» мы готовим годами. Вкладываем ресурсы, знания, технологии. Костин был одним из лучших оперативников. Его потеря - это не просто смерть человека! Это дыра в системе! Сбой в программе!

Полковник кивнул, словно ожидал именно этого аргумента.
- Правильно. Сбой. И этот сбой создал необходимое давление на Потомка. Ты читал отчет Профессора? Каланча после «инцидента» пошел не в отдел, не к знакомым, а в подвал. К ней. И они снова говорят. Связь укрепилась. КПД этой потери, как ты любишь выражаться, - выше, чем если бы мы еще месяц играли в кошки-мышки.

Шилов замолчал, уставившись в заоконную тьму. Там, вдалеке, уже горели редкие огни «Серпка». Гигантский силуэт завода напоминал спящего зверя, чью шкуру уже начали пожирать клещи ржавчины и распада.
- И что теперь? - спросил он наконец, без прежней ярости. - Костина нет. Подталкивать Каланчу больше некому. Он может сломаться окончательно. Уйти в запой. Или его психика не выдержит книги, и он просто станет овощем.

- Он не уйдет в запой, - уверенно сказал Орлов. - Он уже прошел точку невозврата. Книга не отпустит, она в нем теперь. Так что... - полковник сделал паузу, выбирая слова. – Очень и очень скоро, возможно даже на днях, ждите его с распростертыми. Он придет.

- Чтобы наконец стать жертвой ритуала, - мрачно протянул Шилов.

- Чтобы стать его сердцем, - поправил Орлов. Он откинулся в кресле, и тень от абажура скрыла его лицо, оставив в свете только сцепленные в замок руки. - Государство - это организм. Сложный, живой. И как любой организм, оно болеет. Стареет. Распадается на клетки, которые забывают общее дело и начинают бороться друг с другом. История - это история таких болезней. Киевская Русь рассыпалась на уделы - организм не выдержал. Империя Романовых сгнила изнутри - иммунитет отказал. Теперь наш черед. Страна держится на силе воли, на страхе, на идее, но цемент трескается. Ты и сам говорил, что уже ощущаешь запах разложения.

Шилов молчал. Он действительно все чувствовал. Каждый день на заводе был тихой паникой. План не выполнялся, оборудование разваливалось, люди пили не от радости, а от безнадеги. Даже в кадрах шушукались о том, что перестройка не идет на пользу ни стране, ни предприятиям.

- Наша задача - не политика и не экономика, - продолжал Орлов. Его голос звучал теперь как лекция в закрытой аудитории. - Наша задача - метафизический каркас, душа страны. Она есть, и ее можно укрепить.

- Если переплавить души рабочих... – соглашаясь, кивнул головой Шилов.

- О, нет. Эта цель в прошлом. Теперь мы будем не «переплавлять», а синтезировать. Создавать симбиотическую сущность нового типа. Коллективный разум, встроенный в производственный цикл. Рабочий, который не устает. Который не болеет. Который не хочет водки, квартиры и дефицитных колбас. Который хочет только одного - чтобы лилась сталь, чтобы крутились шестерни, чтобы страна дышала полной грудью. Вечный двигатель советской мечты.

- Что? - изумился Шилов. – Вы слышите себя? Это же… Это кошмар. Фабрика биороботов. Это противоречит…

- Это спасение, - холодно парировал Орлов. – Наши с вами предшественники предотвратили голод 33-го года, перенаправив энергию массовой гибели на урожайность чернозема в трех областях. Они удержали фронт под Москвой в 41-м, стабилизировав психоэнергетическое поле дивизий. Они гасили волнения в Новочеркасске и Тбилиси, растворяя агрессию в ритуальном контуре до того, как она выплескивалась на улицы. Наша организация - скрытая арматура, которая не дает зданию развалиться под собственной тяжестью.

Он замолчал, давая словам осесть. Шилов стоял, опустив голову. Его гнев выгорел, оставив после себя только бескрайнюю, тягучую пустоту.
- Товарищ полковник… А почему вы вообще выбрали Каланчу? – неожиданно спросил Шилов, никогда раньше не задававшийся этим вопросом. – Он же… ну… совершенно аморальный тип. Какой из него, к чертям собачьим, герой? Неужели других Потомков нет во всей стране?

- Других нет, - охотно ответил Орлов, – закончились. А даже если бы и были, все равно нам нужны именно такие люди, как Степан Степанович. Они - продукт системы, ее порождение, но при этом достаточно разрушенные изнутри, чтобы стать идеальными проводниками. Их души всегда на пределе текучести. Сейчас…

Орлов провернул ключ в замке сейфа под своим столом, извлек оттуда толстую папку с надписью «Дело», пролистал ее и принялся читать вслух свои записи:
- Итак… Первый Потомок из его рода - Григорий Каланча, родился в 1890, был «переплавлен» в 1927. Бывший семинарист, ставший чекистом. Руководил расстрелами «контрреволюционеров» в подвалах. В 1921 году был вынужден лично расстрелять своего брата-священника, укрывавшего белогвардейца. После этого его вера в коммунизм треснула, и он начал видеть призраков своих жертв, которые якобы шли за ним строем. ВНИИМПК, тогда еще «Особый отдел по изучению метафизических ресурсов», сочли его видения не безумием, а проявлением «открытого канала». Григория тайно доставили на завод «Красный пролетарий». В состоянии полного психического распада он стал первым «Якорем» в эксперименте по повышению выплавки стали за счёт «уплотнения эфирного поля трудового коллектива». Через три дня непрерывной «работы» в спецбоксе котельной сгорел заживо с температурой, втрое превышающей человеческую норму. Выплавка в цеху выросла на сорок семь процентов. Завод получил переходящее знамя. Потомок второй - его сын, Степан Григорьевич Каланча, родился в 1915, «переплавлен» в 1951. Талантливый инженер-металлург, искренний патриот. Работал на «Запорожстали». О судьбе отца не знал. В 1937 году был арестован по доносу коллеги и два года провел в Норильлаге на свинцовом руднике. Пытки и унижения привели его к потере веры в справедливость. Его «пределом» стала ночь, когда охранник заставил его съесть червивую баланду, смешав её с пеплом от сожжённого письма от жены. После той ночи его, уже сломленного, выдернули из лагеря и доставили на сверхсекретный завод в Челябинск. Степан стал «Стабилизатором» для группы из 50 политзаключённых-«отстоев», работавших в радиоактивных шахтах. Его присутствие увеличивало их выносливость в 5 раз и полностью подавляло волю к бунту. Сам Потомок медленно угасал в течение 10 лет, постепенно теряя органы чувств и память. После его физической смерти было обнаружено, что его кости имели аномальную плотность, а мозг превратился в подобие кварца…

Шилов побледнел и покачнулся, слушая размеренное чтение Орлова.
- Какой ужас… - прошептал он. – А следующий, значит…

- Все верно, - кивнул полковник, - Потомок третий – наш Степан Степанович Каланча. Я веду наблюдение за ним с юности, и ответственно заявляю, что он сможет принять в себя матрицу, стать фокусом, через который мы синхронизируем первую партию. Цех номер три. Пятьсот человек.

- Они согласны? - глупо спросил Шилов, уже зная ответ.

Орлов усмехнулся в темноте.
- Их согласие запрограммировано в трудовых договорах, подписанных при поступлении на работу. Пункт 14, подпункт «г»: «Обязан в случае производственной необходимости участвовать в мероприятиях по повышению эффективности предприятия». Все законно.

Наступила тишина, нарушаемая только тихим гулом где-то в стенах - то ли вентиляция, то ли само здание дышало. Орлов грузно поднялся из-за стола. Его фигура в темноте казалась огромной, заполняющей весь кабинет.
- Иди домой, Владимир Юрьевич. Выпей снотворного или коньячку и отдохни. Утро вечера мудренее.

Шилов, не говоря ни слова, развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Орлов остался один в полумраке. Он подошел к окну, глядя на далекие огни «Серпка». Его отражение в темном стекле было нечетким и размытым, словно призрак.

- Скоро все будет, - тихо сказал он не то заводу, не то тому, кто смотрел на него со старого портрета. – Просто подожди.

В черном небе за окном на миг дрогнула и погасла одна из далеких звезд.