Мысли неврастеника, 55. Актёр

Певцов. Кологривый.Калягин.

Иногда тишина собственной гостиной становится безжалостным судьёй.
 Экран мерцает, звучат реплики, движутся тени, а ты ловишь себя на крамольной мысли: со мной что-то не так.
Почему душа молчит там, где, по всем законам, должна бы зашептать от восторга?

Вот в кадре возникает актёр — именитый, отточенный.
Словно дорогой механизм, он произносит текст, отмеряет жесты.
Но его искусство не рождает внутри ничего, кроме тихого желания отвернуться. Это не упрёк в непрофессионализме.
 Это — констатация пустоты, беззвучного зияния между его усилиями и моим ожиданием.
 Эмоция, словно конфетти, сверкает и тут же рассыпается в пыль, не успев коснуться сердца.

Другой появляется — и тишина внутри обретает иной, колючий тембр.
 Его присутствие вызывает не скуку, а почти осязаемое раздражение.
 Рука непроизвольно тянется к пульту, словно желая оградиться от настойчивого, чуждого монолога.
Это чувство глухой стены, когда его личная правда бьётся о твою, не желая узнавать и откликаться.

И тогда приходит он.
 Третий.
С первого взгляда, с первой, выверенной до атома паузы, происходит тихое чудо преображения.
Это уже не актёр в роли — это сама жизнь, пропущенная сквозь призму озарения.
 Ты перестаёшь наблюдать игру.
Ты начинаешь видеть.
Видеть, как мысль вызревает в глубине глаз, долго и мучительно, прежде чем стать словом.
Слышать гулкую, насыщенную тишину между фразами.
В этот миг забываешь о пульте, о времени, о собственной оболочке.
Ты вовлечён в священнодействие, где мастерство перестаёт быть техникой и становится дыханием, а искусство — не иллюзией, но пронзительной и чистой правдой.

И вновь возвращается та же мысль: «Вероятно, что-то со мной не так».
 Почему я слеп и глух к одним и абсолютно беззащитен перед другими?
Но, прислушавшись, понимаю: это не изъян, а единственная подлинная валюта восприятия.
Это и есть вкус — внутренний камертон, который не купишь громким именем и не обманешь безупречной техникой.
 Он звучит только в унисон с подлинностью.
 Одни являют ремесло.
 Другие — себя.
А третьи… третьи приоткрывают потаённую дверь, за которой дышит бездонный мир чужой, и оттого такой узнаваемой, души.
И если при этом вздохе замирает собственное сердце — значит, главный зрительский орган, душа, жив и бдит.

Моя «вина» лишь в том, что я жду от искусства не развлечения, а встречи. Безмолвного диалога.
И когда он случается — все сомнения тонут в немой, всепоглощающей благодарности.