Однажды в... СССР. Ч. 2. Гл. 1. Конец убийцы

                ОДНАЖДЫ В… СССР

               


                ЧАСТЬ 2

 
                Глава I

Ох, и как же повезло в этот день следователю Петренко!                Вернее, не просто повезло, а реальное счастье сыскарю привалило — убийца оставил улики!                Некто — Николай Тополь. Биография ещё та!                В юности он отсидел пару лет за драку на «малолетке», где Тополя за нечаянно вырвавшееся запретное ругательство в адрес блатных «опустили». Так он весь срок «петухом» среди обиженных и прокукарекал.                Вышел из зоны уже озлобленным на весь свет — не человеком, а монстром. Видимо решил: раз его насиловали, так и он на это право имеет.                Не прожил на воле и месяца, как изнасиловал  малолетку из соседнего села, при этом изрядно её искалечив. Да только взяли его быстро, и поехал он в лагерь аж на целых десять лет.                Отсидел от звонка до звонка в отряде «опущенных», чудом оставшись живым, и вернулся озлобленным на весь свет в своё село — куда же ещё?                И вот опять! Но теперь не только изнасилование, но и убийство!                По поганому семени Тополя, обнаруженному на теле жертвы, его и вычислили. В общем, урод ещё тот!               
Следователь Петренко вызвал наряд, и вместе с ним отправился на «буханке» в село, брать убийцу. Но загодя, он позвонил молодому участковому и наказал строго-настрого следить за подозреваемым, чтоб тот, не дай Бог, «ноги не сделал».                А участковый, сопляк, решил в героя поиграть — самому взять злодея.                «А что, арест особо опасного рецидивиста — сто пудов ещё одна звёздочка на погоны. А там и до капитана недалече!» — с воодушевлением размышлял младший лейтенант.
… Колька Тополь сидел на лавке, наполовину вросшей в землю, возле такой же вросшей в землю, хаты и кормил с рук дряхлую собаку. Он уже давно усёк  участкового, прятавшегося за старую липу, которую Колька помнил еще пацанёнком.                «Суки! Вычислили всё-таки! Только хрен вы меня возьмёте! Я в зону не вернусь!»                А вот что делать в этой ситуации, он не знал.                «Бежать?.. А куда?!.. Догонит молодой лось. Сдаваться?!.. А вот шиш вам!» — Он встал с лавки и вошёл в хату. Взял тяжёлый молоток, примерил его к руке и вышел наружу…                Участковый сразу узрел молоток в руке Тополя. Причём, Тополь не останавливался. Он вышел из калитки и мерными тяжёлыми шагами направился к липе.                «Значит, обнаружил!» — Офицер вытащил пистолет из кобуры и перевёл его в состояние стрельбы. Затем вышел из-за дерева и, прицелившись, прокричал:                —Гражданин Тополь! Молоток на землю и руки вверх! — голос лейтенанта дрожал — не каждый день рецидивиста задерживаешь.                А Колька, не останавливаясь, пёр буром со своим дурацким молотком: «Врёшь! Не выстрелишь!»                Участкового уже буравил его тяжёлый взгляд, так смотрит человек, который  решил для себя что-то важное.                — Стой, стрелять буду!                — Да пошёл ты!.. — Колька взметнул молоток над собой, как Чапаев шашку, и ринулся вперёд. Ещё несколько метров, и вот он, мент позорный, а от ментов Тополь за полных двенадцать лет ох как настрадался и потому ненавидел их лютой ненавистью:                — Убью, сука!                У молодого лейтенанта нервы не выдержали. Палец будто сам по себе мягко нажал курок, и пуля насквозь пронзила череп Тополя! Колька рухнул аккурат в ноги участковому.                «Сука, сука, сука! — лейтенантик чуть не расплакался. -- В упор убил человека!.. Хоть и преступника!.. А ведь хотел просто арестовать! Сука, сука, сука!»                Только дальше страдать у него не вышло, потому что подъехала милицейская «буханка» и оттуда высыпали автоматчики. Один следователь Петренко был не вооружён! Они сгрудились вокруг трупа и сверху смотрели на него.                — Может, оно и к лучшему, — задумчиво произнёс следак.                — Где его хата? — повернулся к участковому. Тот, до сих пор пребывая в шоке от происходящего, только махнул рукой в сторону развалюхи. Вокруг стал собираться народ. Петренко чертыхнулся и приказал:                — Грузите тело в машину.               
А Кольке Тополю уже было наплевать и на своё тело и на ментов. Потому что ему было страшно. Очень страшно! Оттого, что слева и справа от него стояли… два чёрта! Он ясно понял, что это настоящие черти. Во-первых, потому что имели рога и копыта, а во-вторых, от них ужасно воняло серой. Кольке захотелось назад, на землю, но не тут-то было — черти вцепились в него мёртвой хваткой своими железными когтями, схватили  за руки и потащили! Тополь не понял — куда, но чем дальше они его тащили, тем темнее становилось вокруг, пока темнота не сгустилась в плотный чёрный комок и стало ещё страшнее. Колька заорал, что есть мочи и… пропал!
    
     …Не зря всё-таки люди про жизнь говорят: полоса белая, полоса чёрная, полоса белая, полоса чёрная и эдак до скончания веку.               
Маша Синько (после замужества Теплова) в эти байки верила не особо. Ведь, что греха таить, жизнь удалась: нескончаемая белая полоса!                Когда девчонкой босоногой по селу бегала, о плохом не думалось: отец – председатель колхоза, мама – учительница в местной школе. Село богатым считалось, и от того отец почёт имел. А где почёт, там и коврижки!                С такими родителями дураку ясно – судьба уготована добрая и без изъянов, знай только сам себе нигде не навреди! А Маша и не вредила! Училась прилежно, книжки любила, в активе школы числилась. Внешностью бог тоже не обидел, мальчишки заглядывались, до дома провожать предлагали. А чего тут провожать-то: от школы до хаты всего-ничего – пять минут и вот он, дом родной!                Больше всех Колька Тополь старался – влюбился что ли… Помнится, таким бедовым парнем был тот Колька Тополь! Ради Маши — на всё, что угодно шёл!                По теплу  пацаны и девчонки бегали на речку, берега которой высокие да крутые. Просто так в воду сигануть не каждый горазд. А Колька тарзанку на кривую осину  приладил, да и прыгнул! Зачем рисковал башкой своей лохматой?!                А всё потому что девчонки на бережку сидели, а меж ними – Маша! Только для неё, для единственной весь этот спектакль! А ей от его спектаклей ни холодно, ни жарко!  Только улыбается кротко. Кольке же видится, что она благосклонно принимает его ухаживания, и он ещё больше старается!                Парней всех от Маши отвадил. А что ж, побаивались Кольку ребята – кулак у него увесистый, что кувалда – если отвесит, то бедолагу вмиг в инвалидную команду  запишут.                Отцу Маши кто-то донёс, что Колька Тополь за ней приударяет. Так он её тем же вечером пред светлые очи поставил и доклада требует. А что докладывать?! Не было ничего! Отец недобро щурится: так уж и ничего? Смотри, мол, если что узнаю — его в бараний рог скручу, а тебя верёвками к кровати привяжу и не дам хода из хаты!                А всё почему: родители у Кольки – люди совсем простые. Батька – конюх, мать – на скотном дворе. Совсем не ровня для председательской семьи. Только Колька такими категориями не мыслит. Он другим местом руководствуется. Ну это, как у всех..                И вообще непонятно, какие механизмы тут работают: столько девчонок вокруг, но ты, не умом, а чёрт знает, чем, выбираешь вот эту самую! И может она не первая красавица; может и характер у неё несносный. Но здесь не ты решаешь, а что-то выше твоих мозгов и желаний, словно кто-то невидимый сверху пальцем щёлкнул и всё – пиши пропало! Влюбился по самые уши так, что и не отодрать! Вот так и у Кольки: задумал себе – моя будет и хоть ты тресни!..                Маша в свои пятнадцать с лишком, такого покуда не испытала. Никто сверху пальцем не щёлкнул, искра не зажглась, а значит ночей бессонных в её жизни пока не предвиделось. Иногда фантазировала себе: а что, если Колька её мужем будет? Повертела в мозгах так и сяк – нет светлых красок!                Тем более батя наказал – после школы в город ехать, в институт поступать, а там ребята городские, не то, что в нашем селе – босоногие и бескультурные. Так что, ну его, Кольку! Ей другая судьба уготована, а значит, другой суженый — как она себе воображала: обязательно высокий, сдержанный и чтоб книжки любил. Маше казалось, что настоящие герои — они все спокойные и уравновешенные, а за таким, как за стеной каменной…                Перед самым окончанием школы, случилось событие, после которого ещё целую неделю бабы судачили. Судачили бы меньше, да дело дочки председателя касается…                Каждую субботу в клубе танцульки назначены. Коллектив самодеятельный, из местных любителей музыки: гармонист — дедку уже седьмой десяток накапал, ему в помощь домра — на ней тётка лихо наяривает; и пацанчик к ним приладился – на барабане так стучит, что его больше слыхать, чем гармонь с домрой вместе взятые.                В этот раз из соседней деревни парни на танцы заявились. Понятно, что хорошей ватагой, чтоб, если что, то и отбиться можно. Маша с подружками тоже была. Колька Тополь недалеко крутится, вроде свою кралю оберегает.                Маша вообще-то не плясать приходит, а просто песни послушать, да поглазеть, как другие танцуют; стоишь себе в углу, семки лузгаешь и посматриваешь, как народ после рабочей недели отплясывает.                В зале накурено, хоть топор вешай, но никого это не смущает, тут и там группки ребят самогонку из рукава отхлёбывают, косо на чужаков поглядывают… Маша и не заметила, как один из не нашенских возле неё очутился (прозевал Колька!), и хвать Машу за руку:                — Чё, красота, разомнёмся? — Стоит, лыбится во всю харю. Маша на него взглянула: штаны на нём широкие, видать под морячка «косит», рубаха в цвет и кепочка с башки того и гляди свалится — он её, на затылок, как бескозырку приладил. Маша руку от него, а он, злодей, не отпускает:                — Чё ерепенишься? Я ж по-доброму, по-людски… Гляди, красота, я ведь и украсть могу, а уж ежели украду – так и сходу женюсь! — И загоготал!                Не знал, дуралей, что с огнём играет. Если б знал – на километр не подошёл бы! Налетел на него Колька, как коршун. Только у того когти острые, а у Кольки – кулаки пудовые! Что тут началось!                Чужаки на помощь к «морячку» кинулись, наши тоже не пальцем деланные, тем более, дома и стены в помощь! Девчонки загалдели-запищали! Такой тарарам, того и гляди клуб по швам затрещит и развалится!  И хоть не первый раз ребята кулаками машут, но здесь другая история вышла.                На следующий день, самым ранним утром, когда ещё и собаки досыпают, нагрянули с района милиционеры в фуражках. Бабы в окна видели, как вытащили из хаты сонного Кольку Тополя, и, заломив ему руки по самое не хочу, закинули в свой «Бобик». А затем, изрядно подняв пыль на дороге, рванули из села, увозя бедолагу в кутузку. Оказалось, сломал Колька «морячку» челюсть и вдобавок нос! И лежит теперь этот побитый хлопчик в районной больнице и раны залечивает.                И больше Маша своего воздыхателя не видела, потому как отвесили Кольке срок в закрытом учреждении. А тут и время Маше подошло в область ехать:  образование получать и судьбу свою устраивать.                Не собиралась она в село возвращаться, надеялась принца в городе встретить, с которым будет рука об руку совместную жизнь выстраивать, а там уже и будущее — на яркие события богатое. И нет там места ни Кольке, ни селу, ни папане, который уморил её своими нравоучениями.
                ————————————
Когда нашей Маши муж Иван Тепов ей в распутстве своём сознался, думала – с ума сойдёт! Казалось, с ведра ледяной водой окатили, вздохнуть нельзя и  сердце вот-вот свой бег остановит!..                То, что он — коммунист, ветеран войны, работник горисполкома – это одна сторона, тут не ей судить, а партии. Но ведь не это главное — здесь наружу предательство лезет! Самое что ни на есть настоящее предательство! Столько лет вместе! Такого сына ему родила и вырастила! И что получила взамен?!..                Ваня у неё первым мужчиной был… После института папаша расстарался — не в село какое-то, а прямо в горисполком дочурку  пристроил. Правда, секретарём только.                А тут на тебе – молодой и перспективный специалист, ветеран войны – Иван Теплов! Как-то сразу взаимная симпатия проявилась; все эти улыбочки, шуточки, первое свидание и первый поцелуй...                Думала – вот оно, начинается… счастье женское, долгожданное, хватай его, не упусти! И когда Иван замуж позвал – не отказала!                Мамочки! Как же страшно было раздеться перед мужчиной и в одну постель с ним укладываться!.. Страшно, но вместе с тем и волнительно! Ждала ведь этого! Как-то будет… Столько в романах да повестях читано, и вот её время пришло.                Ваня тоже опыта не имел; не знал, как подступиться…  Поэтому не набросился на молодую жену (хотя, ой, как хотелось), а просто прижался, руку ей на живот положил и стал наглаживать. А Маша ни жива, ни мертва, не дышит совсем! И вот что любопытно, вроде бы мелочь – живот гладит, а ему и ей сладостно…                Притихли оба, глаза прикрыли; только постепенно, не сразу, Маша ощутила — муж глубоко дышать стал; она даже чуть-чуть испугалась, но ненадолго. Ваня вдруг перекатился на неё, своими ногами её ноги раздвинул, а она и не сопротивлялась. Только в рот воздуха набрала и не дышит. Он губами прильнул к её губам – так сильно, что даже немножко больно было, но это пусть – терпимо, а настоящая боль случилась там, внутри живота…           Маша даже не поняла, как это произошло, она погрузилась в свою боль, резкую и пронзительную и совсем не почувствовала, как Ваня ослаб, растёкся  по ней и затих…
                ____________________________________
Маша ходила в ту парикмахерскую, специально! На эту стерву посмотреть. Разлучницу проклятую!                Лучше б не ходила!.. Жидовка оказалась бабой хоть куда — красивой и пышной. От этого ещё более муторно стало. Грудь у неё выдающаяся, бёдра округлые – мужики на таких баб ох как падкие!                У Маши, честно признаться, даже не грудь – так себе титьки, и попа совсем не аппетитная. По всем статьям этой сучке проигрывает. Броситься бы сейчас да выцарапать глаза её бесстыжие, а потом мордой об стол!.. Об стол!..  Чтоб не повадно было чужие мужиков приваживать… Только вот не тот человек Маша, чтоб наброситься… Да что говорить – слабый человек…                Поплелась домой, сердце щемит так, что дышать тяжко; ах ты ж доля бабья… за что такие муки… Глаза слезами набухли, а в горле ком образовался, такой плотный, натурально ком!                Маша забежала в подворотню, неизвестно откуда взявшуюся, огляделась по сторонам – вроде нет никого, обхватила голову руками, опустила её к земле и… зарыдала в голос, а, вернее, завыла! Завыла, как та волчица воет на луну, и страшно даже – в этом жутком завывании и протест, и негодование, а если глубже – жажда мести, на которую способен отчаявшийся человек…
Прошло время.                Давно Мария в родном селе не бывала. Последний раз, когда маманю хоронила. Отец, тот ещё раньше ушёл — как водится, загубил здоровье на государевой службе. Маша тогда сразу и дом продала – не сложно было, у них хата знатная имелась, за такую любой ухватится.                А после не было потребы в село наезжать. По-хорошему, надо было бы на погост являться в родительский день, да и в прощённое воскресенье тоже, но чего-то не получалось, по времени не выходило, а потом вообще из головы вылетело.                А сейчас видать время пришло родные места своим присутствием отметить. Ивану сказала, что к родителям, мол, на кладбище нужно, вроде душа затребовала. Он на машине предложил подвезти, но ей-то не с руки… Без надобности его помощь в этом путешествии, а потому на автобусе.                Пока тряслась в «Пазике» по пыльным дорогам, много чего передумала: жизнь свою девичью вспоминала, подружек тоже и танцы в клубе… Теперь вряд ли кто в селе её узнает. Мало того — она очки солнцезащитные польские напялила и на голову косынку газовую завязала – так-то оно получше будет…
Столько лет в селе родном не появлялась, а, вот, поди ты, как будто вчера отсюда выехала – ничегошеньки не изменилось. Те же хаты белёные, те же изгороди кривые и, вроде, собаки те же — на прохожих из последних сил тявкают.                Мария прошла мимо своей когда-то хаты, позаглядывала туда-сюда… Почувствовала, как сердце заныло… Как там говорят… Ностальгия, вроде?.. Родное место… Здесь детство прошло и юность пролетела… Вздохнула и дальше пошла…                А вот и та хата, что искала!.. Здесь Колька Тополь проживал с батьками… Остановилась поодаль… Вроде человек на огороде тяпкой орудует: он – не он? А, была – не была, подошла к забору:                — Доброго вам дня!                Мужик услыхал, повернулся к ней… Стоит, смотрит на Марию – ни ответа тебе, ни привета! Примёрз, что ли?  Может лучше по-украински попробовать? С институтских времён на русский язык перешла да так на нём и укоренилась:                — Скажить, будь ласка, чи жыве тут зараз Мыкола Тополь?                Мужик очнулся вроде… Тяпку бросил и к тыну направился, за которым она стояла… И чем ближе, тем страшнее Марии, а если это он!.. Может, ну его… Бежать, пока не поздно… А мужик всё ближе! Пиджак на голое тело – засаленный; штаны – не штаны, шаровары – не шаровары, не поймёшь, и босой! Подошёл – мать моя родная – это и он, и не он!                Сильно постаревший, бритвы давно не знавший и совсем без волос на голове, вот он – Колька Тополь, что любил её без меры! А запах от него – хоть беги! Похмельный, стало быть запах!
— Здравствуй, Коля, — голос дрожит, то ли от волнения, то ли от страха. — Не узнал?                А он смотрит на Марию, взгляд колючий, пробивающий насквозь взгляд.                — Чего ж не узнал? — прохрипел.                Мать честная, да у него и зубов-то нет совсем! Опять захотелось бежать отсюда! Ну её, затею эту — быстрее домой и забыть, как страшный сон! А вместо этого:                — Вот, приехала могилки родительские проведать.                А ему хоть бы хны от её слов, стоит истуканом и взглядом Марию всю, с головы до ног, прощупывает, чёрт окаянный! Жутко от этого.                — Ладно, Коль, я пойду, — повернулась, было, чтоб уйти, а он вдруг:                — Провожу!                И пошли они к погосту, только не вместе, не вровень, так сказать: она впереди, а Колька вроде как ни с ней – сзади волочится. Это когда за село вышли и свидетелей их прогулки более не наблюдалось, тогда уже Николай догнал свою бывшую зазнобу и рядом зашагал.                — Чего явилась? — грубо спросил.                Она и рта открыть не успела, как он опять бросил:                — Знаю, не просто так ко мне шла… Говори! — как будто приказал, и ведь ослушаться страшно!                Маша и до этого с опаской к нему, а тут вообще, хоть реви:                — Я… Мне… Некому помочь… Ну и вспомнила…                — Хорош мямлить! — рыкнул!
Тут её понесло: слова полились, торопилась высказаться, так, чтобы опять не рычал, чтоб уразумел – зачем она тут. И да, не просто так она его искала:                — Коленька, помощи твоей прошу; а больше ведь не к кому! Не откажи, милый,— и слёзы сами собой полились, как будто себя жалела. А кого же ещё жалеть, кроме себя, родимой.                Тут и к кладбищу подошли. Бог мой, раздался вширь и вдаль погост, разросся тут и там могилами, лавочками да оградками! Оно и есть — живут себе людишки, проживают свою жизнь бесполезную, сутью не наполненную, а потом сюда, к последнему пристанищу, где ничегошеньки уже и не нужно и потребностей нет и желаний не имеется!                — Завелась гидра в нашем городе, Коленька, семью мою извести вознамерилась, — сразу перед глазами Туська встала: полногрудая, широкобёдрая, красивая сучка! И от этого ещё злее стало:                — Жидовка она, Коленька! А эти везде пролезут, везде выгоду поиметь желают! И чужого мужика заграбастать им совсем не совестно! Помоги, Коль… Отвадь стервятницу… Я всё продумала – вечером, когда темно, подкараулить её после работы и измолотить хорошенько! И, самое верное, по морде! По морде! Чтоб уродиной сделалась и чтобы мужу моему противной стала!
 Вот и могилки родительские; с помутневших керамических фотографий мамка с отцом глядят на бесстыжую дочь – как же можно столько лет не являться к ним: отец – он сурово смотрит, всегда таким был; мама – грустно, как будто жалеючи.                — А я заплачу, Коленька! Заплачу, сколько скажешь.                Он сзади стоял:                — Ясен пень, заплатишь… И прямо сейчас! — он резко толкнул её.                Она не ожидала — свалилась на землю, листвой пожелтевшей выстланную, как будто специально для этого случая. Боли от падения не почувствовала, только крепче сумочку к груди прижала и смотрит на него испуганно, как тот хорёк, что от коршуна спрятаться не в состоянии.                Только Колька на грозную птицу совсем не похож: вонючий, беззубый, грязный, рано постаревший от долгого сидения в тюрьме.                Он стоял над ней, и она с ужасом смотрела, как он развязывает верёвку на штанах. Почему-то в этот момент подумалось не о том, что сейчас это существо надругается над ней, а что и ремня-то обычного у него нет!                Но не только Мария смотрела на Кольку — мамка с отцом тоже на него глядели со своих керамических табличек и именно это больше всего задело Машу.                Они – словно немые свидетели, будут сейчас созерцать, как насилуют её дочь и это уничтожало её – ведь память теперь не даст ей покоя и будет вечно напоминать об этом позоре – жалком, омерзительном насилии. И где? На кладбище, у могил её родителей.
…Грязными грубыми деревянными руками он мял её грудь, остервенело, до боли, как будто грудь Маши – враг ему; вонючим ртом рвал её губы, а его сухой, острый язык насиловал её беззащитный рот. Она не плакала, не выла, не сопротивлялась. Она, вдруг, вспомнила Бога, скорее всего и несуществующего и обратилась к нему:                — Боже! Дай мне силы вытерпеть это!                Но Бог не слышал — как он услышит не верующего в него?..               
Зато совсем рядом, на могильной плите восседал Малум и с наслаждением наблюдал за Колькой. Маша ему была ему менее интересна, она уже почти в его руках, месть – добрая подруга, многих завлекла в его сети. Другое дело – Колька! Тут имелся солидный потенциал завладеть его душой!
— Давай, Колян, давай! Будь настоящим мужиком, не давай ей спуску! Пользуй Машку по полной! Как тебя пользовали на малолетке, а потом и на взрослой тюрьме! — И он загоготал от удовольствия.               
Ох ты, тюрьма русская! Слава тебе безмерная! Это как же нужно было такие условия существования людям устроить, чтоб они повально в зверей превращались! А где зверь в человеческом облике – там грехопадение! Там зэки душу свою закладывают, только чтоб в этом немыслимом аду прямо тут, на земле, выжить!.. Много грешных душ ОН от тюрем получил! Слава тебе, тюрьма русская!
Долго Колька её мучил! Раз, и второй, и третий! Мстил за юность свою потерянную, за честь, в тюрьме поруганную, за судьбу проклятую, безнадёжную.                Только и оставалось Марии, что терпеть, закрыв глаза, чтоб не видеть света белого, но более всего – глаз родительских…
                ————————————
Может это страшно, может грустно, а может просто судьба, что тело тёти Туси нашла собака! Большая лохматая собака! Сенбернар!                Было раннее утро, прохожих в это время совсем не видать, и хозяин пса, пенсионер – бывший сотрудник ОВД, как всегда, отпустил питомца с поводка. А тот и рад, суёт нос в каждую подворотню, всё ему интересно: все эти запахи вокруг, много запахов – резких и слабых, вкусных и не очень.                И вдруг запах крови! Густой и сладкий! И для сенбернара это стало неожиданностью. Он громко залаял из подворотни, чего обычно не делал! Хозяин хмыкнул, бросил окурок на тротуар и заспешил к своему четвероногому другу.                То, что он увидел – не привело его в ужас, и не такое видывал. Лицом в землю, с проломленным затылком, в луже собственной крови, лежала женщина! Правая рука её — неестественно вывернута.                «К ноге!» — Пёс моментально подчинился и уселся возле ног хозяина.                «Сумки нет, и это непорядок!» — подумал пенсионер. Он нагнулся над телом — серёжек в ушах тоже не было.                «Пальто хорошее, а серёжек и сумки нет… Значит, разбой»…
Эсфирь Резник, мама Яна, которую весь город звал «Тётя Туся», вышла с работы, когда уже включили фонари. Подумала, жаль только, что для центральных улиц электричества не жалеют, а как в сторону свернёшь, так хоть глаз выколи – темнотища такая, что идёшь и боишься на что-нибудь напороться!                Она заперла парикмахерскую и отправилась домой, надеясь, что успеет в гастроном до его закрытия. С проспекта Ленина решила свернуть в переулок Воровского — там темно, зато «срезать» можно, и есть шанс в магазин успеть. Пробиралась с великой осторожностью, дабы не споткнуться о камень или ещё какую-нибудь ерунду, всё внимание на дорогу, от того и не заметила, что кто-то крадётся за ней… Да если бы и заметила – какой прок? Жертва всегда слабей нападавшего…                Он подобрался незаметно и со всей силы обрушил молоток ей на голову. Молоток – он для всех инструмент, а для него оружие! Когда у тебя за пазухой молоток – ты вооружён! Эх, жаль, что тогда, на малолетке, у него не было молотка, он бы всех этих уродов-насильников там же и уложил! Но молотка при себе не имелось, а эти трое были сильнее и, самое главное, злее…                Столько лет прошло, а всё равно память не забывает того самого первого раза. С тех пор Колька людей не любит. Да что там не любит – ненавидит. Однажды кто-то сказал ему, что он – мизантроп. Колька раньше и не слышал такго слова, но оно понравилось ему… Умное слово, подходящее!..               
Тётка, после такого удара и охнуть не успела – мордой в землицу рухнула. Кровища из башки наружу вырвалась. «Сдохла что ли?» — Колька хвать за сумку: «Чего ж добру пропадать – если сейчас не я, то кто-то другой подберёт – тот ещё народец».                Тётка вроде кончилась уже, а сумку держит, как живая.                Колька ухватился за сумку и рванул так сильно и резко, что её рука неестественно вывернулась к спине, но зато сумка теперь стала Колькиной добычей. Что ещё? Серёжки! Вроде золотые! Аккуратненько снял с ушей, чтоб не испортить товар; затем по карманам прошёлся – вроде пусто… Всё! Пора валить!..                «Ещё и с Машки денег получу – никуда не денется. Она мне теперь всю жизнь платить будет!» — подумал Колька. Он вспомнил, как пользовал её на кладбище и тут же возбудился. Посмотрел на лежащую тётку… «Зад хорош у жидовки!» Постоял, вроде раздумывая, стоит или нет; огляделся по сторонам… а чего смотреть – темнотища кругом и опустился на колени. «Жидовок у меня ещё не было!» — резко задрал подол пальто...
Пенсионер вздохнул… «Что за люди?! Из-за сумки и сережек человека на тот свет закинули… Совсем народ озверел!»                Он постоял ещё немного, снова вздохнул и пошёл звонить в милицию, в которой отпахал всю жизнь и знал – она не подведёт. Отыщет этого упыря во что было не стало…               
А тёте Тусе было уже абсолютно всё равно, есть у неё сумка и серёжки или их нет. Ей совсем не было страшно, ведь она была не одна. Рядом стояли отец и мама. Они выглядели очень молодо, наверное, даже моложе её самой. Родители улыбались и тянули к дочери свои руки! Туся обернулась, её тело лежало на земле, а над ним склонился какой-то мужик… Она подумала, что не знакома с ним, но это тоже было всё равно! Она отметила, что ей легко и свободно: как будто она – семнадцатилетняя девчонка, голова ясная и настроение радушное. Туся улыбнулась сама себе и пошла. Навстречу родителям.
                —————————————
А город гудел, словно разворошённый улей!                Зверское убийство парикмахерши, которую многие знали и уважали никого не оставило равнодушным. Какой-то упырь из соседнего села, не раз отбывавший срок!.. Местный участковый — герой, пристрелил его, как собаку! Говорят, прямо в лоб попал! Вот таких продвигать нужно — один пошёл против убийцы, вооружённого молотком!                Мать моя, куда жизнь катится?!.. За какие-то серёжки человека жизни лишить!.. Гудит народ… Какой там смысла в суде и смертной казни?  «Валить» таких при задержании и дело с концом! Как тот участковый! Пожалуй, он и Ордена заслуживает!
                ___________________________
Ян сидел на маминой кровати и смотрел на белую стену напротив. Удобно смотреть на белую стену, на которой нет ничего. Белое полотно. Так спокойнее… Сейчас хотелось только одного: покоя и безмыслия… Но мысли всё равно откуда-то являются. Лезут и лезут в голову, мешают... быть никем.
«Пусто в доме… Нет её голоса, нет её утренних сырников, нет её самой... Папа «ушёл» совсем рано, затем дедушка… Когда дедушка умер, тяжело было… За ним, как за каменной стеной жил… Он всё знал и всё мог объяснить… Потом привык… Теперь, вот, мама… В восемнадцать лет один остался… Господи, пустота-то какая! Как жить?! Для кого? Для чего?!»
 Женщины с парикмахерской приходили, сказали – сами всё устроят: и похороны, и поминки… Попросили мамин шкаф показать… Ну, чтоб одежду выбрать и чтоб она в гробу красивая была. Ян открыл шкаф… Мамина одежда…                «Куда её теперь?.. Кому?.. Да никому!.. Пусть висит!..  Сказали, что вычислили того, кто убил её и, вроде участковый кончил его! Теперь ему награда и почёт!.. Только не с моей стороны! Хрен он получит от меня почёт! Он же у меня месть отобрал, паскуда! Это я его убить был должен! Я! А участковый – он никто нам! Не его право мстить, а только лишь моё!» — сердце сжалось от ненависти к убийце.                «Мама, мамочка… И ты тоже меня покинула!» — Ян упал на кровать и зарыдал. Но не как восемнадцатилетний мальчишка, размазывая по лицу слёзы и сопли, а как мужчина! Не из жалости к себе горемычному, а из-за полного отсутствия справедливости! Ведь дураку ясно – нельзя такой умной и красивой женщине уходить из жизни так ужасно! Не заслужила она! Будь проклята та, другая мать, которая родила этого человекоубийцу! Будь проклят дом, в котором он рос! Будь проклят весь его род!
                ___________________________
Тепловы завтракали. Овсяная каша на молоке и гренки с джемом к чаю. Всё, как вчера. И как позавчера. Всё, как всегда!..                Иван Петрович с газетой в руке. Она знала, как он любит её гренки и в это раз приготовила больше. А ещё, за завтраком, она любила наблюдать за мужем. Он весь поглощён чтением газеты и поэтому не замечает её взглядов, и ей это нравится.                Зазвонил телефон в прихожей. Иван чертыхнулся, (не любит, когда мешают утреннему чтению)… Мария слышала, как он ответил в трубку: «Теплов слушает!» И всё!                Больше он не сказал ни слова … Затих… Минута… Другая… Третья... Странно.      Мария, почуяв неладное, вышла в коридор — Иван стоял, низко опустив голову.                В майке, в пижамных штанах и домашних тапочках, он теперь выглядел абсолютно беззащитным и растерянным. Телефонная трубка одиноко раскачивалась на проводе. У Марии похолодело в груди:                — Что, Ваня? — получилось шёпотом, как будто боялась спугнуть кого-то или что-то. Он медленно повернулся к ней:                — Что?! — Его дрожащий голос не предвещал ничего хорошего. Иван взял трубку, аккуратно положил её на аппарат и направился к Марии. А дальше случилось то, что не случалось в их жизни никогда – он со всей силы  залепил ей пощёчину! Она не ожидала, ноги не выдержали, подкосились, и Мария рухнула на пол. Иван наклонился над ней и прокричал:                — Ты спрашиваешь, что случилось?! Так я тебе скажу! Тусю убили! — Он наблюдал за ней, за её реакцией, а она, побелев до желтизны, испуганно и затравленно смотрела на него снизу. Она уже боялась не только его слов, но и его самого!                И снова крик:                — А знаешь кто убил? Твой хахаль бывший, Тополь, вот кто!  — Теплов сглотнул ком в горле. — Это же твоих рук дело?! Да?! Я знаю, знаю!.. Убийца! Стерва! — он переступил через неё, как через вещь, и скрылся в спальне… Затем вновь выглянул оттуда:                — Я... я тебя посажу!..  В тюрьме и сдохнешь!                «Что это было?!.. Это же не по правде?!.. Не может быть!» — нестерпимо больно горела щека после удара, но ещё больней было на сердце:                «Как убил?! Почему?! Я не хотела, чтоб убил… Я не просила… И я... я — не убийца!»                Она, вдруг вспомнила, как там, на кладбище, Колька насиловал её на глазах родителей. Грязное, вонючее существо… А она терпела, потому что это нужно было для дела… Для какого дела? Для её дела!                И теперь, после этих воспоминаний её стошнило! Она с трудом поднялась и, одной рукой держась за стенку, а второй прикрывая рот, чтобы не вырвало прямо на пол, переместилась в ванную; опустилась перед унитазом на колени и тут же освободила желудок – это вышло громко, и одноразово…                Затем перелезла в ванну, легла на спину и, не снимая с себя одежду, включила воду – нужно смыть с себя даже запах этого урода и запах кладбища. Она закрыла глаза и затихла.
                II
Глеб, Мишка и Вера!                Теперь, когда мама погибла от рук того ублюдка, они стали самыми близкими Яну людьми. Между собой ребята решили не оставлять друга одного и до похорон, и после тоже. Ни днём, ни ночью. Одно было непонятно – как вообще правильно надо утешать друга! Никто не знал, что нужно делать, что говорить, какие слова изыскивать…                А посему, в квартире стояла гробовая тишина. Ребята сидели на диванах и стульях, по очереди подсаживались к Яну, обнимали его и продолжали молчать.                Ян тоже рта не открывал. Он понимал, что ребятам, как и ему, невыносимо трудно в этой ситуации, понимал, что её просто надо пережить.
На следующий день пришли какие-то мужики.. Деловито осмотрели обе комнаты и даже кухню зачем-то. После осмотра пошептались между собой и принялись расставлять всю мебель по углам. Затем взяли стол и поставили его в центр комнаты. И ушли…                Снова появились через пару часов. Притащили с собой пару длинных лавок, которые разместили с двух сторон от стола. Висевшее зеркало занавесили тёмной тканью. Тоже, наверное, с собой приволокли.                Ребята смотрели на это без особого интереса – что ж, если делают, значит так нужно… А потом, в сопровождении Тусиных подруг из парикмахерской, в квартиру подняли гроб, обитый мрачной ржавокрасной тканью. Мужики поставили его на стол, сняли с него крышку и вынесли её на лестничную клетку.                Ян во все глаза смотрел на маму и не мог оторвать от неё глаз! Он бы очень хотел, но не мог! Она выглядела как будто не родной, не той, какую он знал и любил. Перед ним была и мама, и…не мама! Её, когда-то румяное лицо, осунулось, нос неприятно заострился и, самое главное, мама не дышала!..                Ян изменился в лице, побелел, тяжело задышал, а затем с ним случился обморок. Ребята сгрудились вокруг, не зная, что в таких случая делать. Наконец, Мишка догадался пошлёпать Яна по щекам и тот очнулся. Вера поднесла ему воды…                Вообще, по Вериному лицу никак нельзя была понять её настроение. Если Глеб и Мишка были по-настоящему грустны, искренне переживая за друга, то Вера была… отрешённой что ли… Она, как будто выполняла свою миссию, зная, что этому придёт конец и она, наконец, уйдёт из этого печального и скорбного места… Ян встал с дивана:
— Давайте водки! — сказал ко всем и ни к кому в отдельности. Ребята отправились на кухню. Женщины во всю хозяйничали у плиты и стола: что-то нарезали, доваривали, открывали консервы и наливали мужикам за упокой убиенной Туси.                Ян хорошо знал маминых подруг. Но сегодня они тоже были непривычно чужими. Сегодня они надели на головы платки, словно те бабульки, что вечно сидят у подъезда. Подруги жалели Яна, и он ясно это видел. Ему протянули стакан с водкой. Все смотрели на него, как будто ждали его команды. Ян вдруг подумал, что они собрались все тут, на кухне, а мама лежит там одна одинёшенька в гробу.
— За мою маму! За мамочку!.. Прости меня... — еле слышно произнёс он и опрокинул в себя стакан с водкой, которая показалась ему обычной водой, без вкуса и запаха.
Весь город был тому свидетель, что лишь на демонстрациях седьмого ноября и девятого мая собиралось больше людей, чем на похороны тёти Туси.                Хотя… если таскать транспаранты и идти строем вдоль трибун советскому люду приходилось под принуждением, то проводить тётю Тусю в последний путь люди пришли по зову души, добровольно. И тут имелось две причины: первая – почитай, уйма горожан и горожанок  у неё стриглось, делало причёски и всякие там кудри-мудри — Туся по праву считалась лучшим мастером парикмахерского искусства. Причина вторая и более грустная – то, как погибла эта женщина! Не часто убивают граждан с такой жестокостью! Да и парнишку жаль, говорят, сын у неё совсем один остался, нет более родственников. Вроде, ему вот-вот в армию идти, и тут такое горе. Кто-то даже кинул клич — собирать всем народом деньгу для несчастного парня, но энтузиазма особого никто не проявил, и сама идея тихонько растворилась в воздухе.
…Вынесли гроб. Бабы заголосили-запричитали. Ян держался, как мог. Он не принадлежал сам себе — женщины сказали, какую рубашку необходимо надеть согласно случаю, где стоять или сидеть. Признаться, за прошедшую ночь, что он провёл рядом с мамой, он, что ли, привык к ней такой. Она, в своём нынешнем виде больше не пугала его, Ян даже положил руку на её сложенные руки и так сидел. Ее рука была холодна, но это была рука мамы!..                Выйдя вслед за гробом из подъезда, он поразился, как много людей пришло на похороны. Ян и подумать не мог, что так будет, поэтому от жалостливых взглядов этих людей, он смутился, старался не поднимать голову и ещё крепче сжимал Верину руку – это хоть как-то бодрило его и успокаивало.                И только когда оркестр грянул траурным маршем, он не выдержал и расплакался. «Чёрт возьми! Кто придумал этот чёртов марш, от которого башка разрывается на части и хочется выть! Ну неужели непонятно, что в такие минуты  желается музыки грустной и не громкой. Скажите, уже, кто-нибудь этим бестолковым музыкантам, чтоб не дудели в свои дудки, и без них тошно!»                Гроб, наконец, закрыли крышкой, погрузили в «Пазик» и и народ, растянувшись длинной змеёй, потянулся за автобусом на городское кладбище. Поначалу людей было много, но, по мере приближения к кладбищу, ряды их редели. Люди возвращались к прежней жизни, торопились по своим делам, не понимая, что все их дела ничего не стоят, если помнишь о том, что и тебя когда-нибудь понесут на городское кладбище, и всё, что было до этого, не будет иметь никакого значения.
Уже два дня Мария не покидала постели. Совсем не хотелось вставать, готовить себе еду, заниматься собой… Томительно ныло сердце, ухало в голове и медленно убивало одиночество.                «Глеб, кровинушка моя, пропадает у Яна, поддерживает друга в его беде, а Иван, скорее всего ночует у себя в кабинете в горисполкоме… Господи, как резко, в одночасье изменилась жизнь! Нет у меня теперь мужа, меня насиловали на кладбище и, самое страшное, я теперь — убийца!.. Но я же... я не желала ей смерти!.. Как это всё могло так повернуться?!.. И где я так ужасно нагрешила, что так жестоко наказывает меня судьба?.. Но ведь нигде!.. Нигде!.. Это Иван спровоцировал ситуацию! Он изменил мне!.. Разве я была плохой женой?!.. Если б не он, то ничего бы этого не было!» — Мария закрыла лицо руками и заплакала…                А за окном лаяла, сидевшая на цепи, собака… Своим звонким лаем, она мешала Маше жалеть себя одинокую и всеми покинутую.                «Кого она охраняет, наша собака? Семью?!.. Нет у нас больше семьи! Каждый сам по себе».                Мария всё же сделала над собой усилие, кое-как сползла с кровати и, медленно, старушечьими шажками, направилась к окну. Ещё одно усилие – раздвинуть гардины и тогда уже можно цыкнуть на собаку, столь усердно отравляющую и без того в конец отравленную жизнь Марии...                Лучше б она не вставала, лучше б не реагировала на собачий лай, не делала бы усилия над собой и может, тогда всё ещё было бы не так дурно! Но, видимо судьба имела на её жизнь другие планы.                Взглянув в окно, Мария поняла, отчего лаяла её собака – вдоль их забора, в сторону городского кладбища, медленно тянулась похоронная процессия. Первым шёл автобус. Страшная догадка осенила её! Это ЕЁ хоронят! Это сейчас ЕЁ тело везут в этом автобусе!                Внезапно Марию охватила дрожь, но она не покинула своего поста;  она припала лицом к оконному стеклу и попыталась разглядеть людей, которые шли сразу за автобусом. К сожалению, лиц нельзя разобрать, как не вглядывайся!                Тогда, Бог его знает зачем, Маша стала разглядывать окна автобуса, перескакивая взглядом с одного окна на другой, вдруг кого-то удастся увидеть!.. Хотя кого там можно различить – окна зашторены тёмными занавесками… А дрожь не унимается и такая сильная, как будто холодом со всех сторон бьёт…                «Вот, наконец! Вроде, чьё-то лицо! Кто? Кто же?! Чёрт, плохо видно!.. Ну же, ну!.. Ой, кажется, лицо увидело, что я слежу за ним!.. Да, верно, и оно на меня смотрит!»                Дрожь усилилась – это уже не озноб, всё тело лихорадит и колотит, так, что рук, лежащих на подоконнике, удержать невозможно!.. Маша никак не могла отвести глаз: «Лицо никуда не делось!..  Да кто же это, наконец!» Стала приглядываться. И вдруг...                «Не может быть!.. Не может быть!.. Это... Эсфирь?! Её лицо!.. Она восстала из гроба и смотрит на меня в упор!» —  Страх и ужас сковали тело…            Совсем мимолётно, на одно мгновенье, вспомнилось, как мама, тайком от отца, бегала в церковь.  «Наверное, и мне нужно тоже..» — Но не додумала…                Длинная, тонкая спица проткнула кожу, дошла до сердца… на миг замерла… И затем медленно, словно получая наслаждение от самого процесса, стало вползать в него, обволакивая давящей, жгучей болью, от которой захватывает дыхание; и тут же онемело левое плечо, а за ним рука… и пот… липкий пот… В глазах потемнело, всё вокруг пришло в движение и Мария свалилась на пол.                И сразу собака, верная, преданная семейству, собака, будто почуяв, что Марии срочно требуется помощь, снова залаяла, требуя от мира прийти на помощь своей слабой, но горячо любимой хозяйке.

                продолжение в Главе 2
                ————————