Иван Грозный

 ИВАН ГРОЗНЫЙ

**Роман о природе власти**

  ПРОЛОГ. ПАРТИЯ С ТЕНЬЮ

**Москва, Кремль. 18 марта 1584 года.**

В этой комнате время сгустилось, превратившись в темную, вязкую жижу.
Смерть здесь пахла не торжественным ладаном, как положено у помазанников Божьих. Она пахла застарелым потом, гниющими заживо ногами и мокрой псиной. Этот запах въедался в бархат, в парчу, в дерево икон.

Царь всея Руси Иван Васильевич сидел в глубоком кресле, обложенный подушками, которые теперь казались ему камнями. Каждый вздох был битвой. В груди хрипело, словно там перекатывались мельничные жернова.
Его тело — некогда мощное, способное сутками не вылезать из седла — теперь расплылось. Это был огромный, выброшенный на берег корабль, чьи трюмы полны гнили.

Но лицо оставалось живым. Пергаментная кожа обтянула череп, орлиный нос заострился, а глаза — выцветшие, почти белесые — лихорадочно бегали. Они не смотрели на иконы. Они шарили по черно-белым клеткам доски.

Напротив стоял Борис Годунов. Он старался дышать через раз. Он знал: сейчас, на пороге вечности, Царь опаснее всего. Подранки кусают насмерть.

— Твой ход, Борис... — прохрипел Царь. Звук вырывался из горла со скрежетом, будто кто-то тащил железо по булыжнику.

Пальцы Годунова дрогнули над пешкой.

— Не спеши. — Голос Ивана стал тихим, вкрадчивым. — Спешка — удел мертвецов. Ты смотришь на дерево, Борис. А надо смотреть в суть. Что ты видишь?
— Вижу фигуры, государь.

— Дурак, — беззлобно, почти с отеческой лаской произнес Иван. — Ты видишь Государство.

Узловатый палец с черным, слоящимся ногтем коснулся черного короля.
— Вот он. Король. Он всегда один. Пешки — народ — дохнут тысячами. Ладьи — воеводы — рушатся. Ферзь — предаст первым. А Король должен стоять. Даже если вся доска в дерьме и крови. Даже если играть больше некем.

Иван закашлялся. Тело содрогнулось, лицо посинело, на губах запузырилась розовая пена. Лекари в углу дернулись.
— Прочь! — Царь остановил их взглядом.

Он отдышался, с свистом втягивая воздух.
— Я умираю, Борис. Я чую это. Как зверь чует грозу. И я знаю, что будет дальше. Бельские уже делят казну. Шуйские точат ножи. Мой сын Федор... блаженный Федя... он уронит скипетр, как только я закрою глаза.

— Бог милостив, государь... — прошептал Годунов.

— Бог? — Иван осклабился, показав пеньки гнилых зубов. — Бог — это Судья, Борис. А я был его Палачом. Я делал грязную работу. Я выжигал каленым железом то, что нельзя было вылечить молитвой. Я взял этот рыхлый народ и сковал его страхом.
Он сжал шахматного короля так, что побелели костяшки.
— Я научил их главному: бояться Власти больше, чем Смерти. Смерть — это миг. А Власть — это вечность. Я уйду, но Страх останется. Он въелся в стены Кремля. И пока они боятся — Россия стоит.

Внезапно взгляд царя остекленел. Ноздри раздулись.
Ему в нос ударил резкий, забытый запах. Не лекарств.
Запах мокрой овчины. Сырого мяса. И звериной преданности.
Запах псарни.

— Слышишь? — прошептал Иван, глядя в темный угол. — Они пришли.
— Кто, государь?
— Псы. Мои псы. За хозяина.

Пальцы разжались. Черный король покатился по доске, сбивая белые пешки, и с сухим стуком упал на пол.

Иван Грозный запрокинул голову. В последний миг он увидел не лики святых.
Он увидел серое утро 1543 года. И почувствовал на своей руке горячий, шершавый язык гончей.
Там, в начале, была не корона. Там была собака.

---

  ЧАСТЬ I. СТАНОВЛЕНИЕ

  Глава 1. ВОЛЧОНОК В КЛЕТКЕ

**Москва, Кремль. Декабрь 1543 года.**

Ему было тринадцать, и он был никем. Титул «Великий Князь» был красивой вышивкой на тряпке, которой бояре вытирали столы.

Иван сидел на узком сундуке в углу Грановитой палаты. Он грыз ноготь до крови, пытаясь заглушить урчание в животе. Обед снова подали поздно, каша была остывшей, подернутой пленкой.

Посреди палаты, развалившись на лавке с алым бархатом, пировал князь Андрей Шуйский.
Он был огромен и вонюч. Борода лоснилась от жира. Он был пьян той наглой пьяностью человека, который знает: закона нет.
Князь жрал лебедя, бросая кости на пол. Там их с хрустом перемалывали худые дворцовые псы.

Но страшнее всего было не чавканье.
Шуйский положил ноги — в грязных, навозных сапогах — на постель. На ту самую постель, где когда-то спал отец Ивана.
Это был плевок. Шуйский говорил мальчику: *«Смотри, щенок. Твой отец умер. Мать сгнила от яда. А ты — кукла. Сиди в углу и бойся».*

Иван смотрел на сапоги. Внутри, в солнечном сплетении, начало расти что-то новое. Холодное. Острое, как сосулька.
*Они не уважают кровь. Они уважают только клыки.*

— Что смотришь, волчонок? — рыгнул Шуйский. — Глаза не мозоль.
Иван молчал. Урок первый: молчи. Слова — это оружие, которое враг направит тебе в горло.
— Иди к себе, — махнул рукой боярин. — Не мешай государственным людям думать.

Иван встал. Поклонился — низко, как холоп.
— Прости, князь. Ухожу.

Он вышел аккуратно, без стука. Стража у дверей даже не шелохнулась. Для них он был пустым местом.
Но Иван пошел не в покои. Он свернул вниз, по узкой лестнице.
Туда, откуда тянуло сквозняком и тяжелым звериным духом.
На псарню.

Здесь не было золота и лжи. Здесь были солома, железо и клыки.
— Государь? — Псарь Федор, человек со шрамами вместо лица, поднялся с лавки. — Зачем пожаловал в нашу грязь?

Иван прошел к клетке с огромным волкодавом Лютым. Пес зарычал, но, почуяв запах мальчика, успокоился и ткнул мокрый нос в ладонь.
— Федор, — тихо сказал Иван. — Твои псы любят бояр?
Псарь криво усмехнулся:
— Псы в политике не разумеют. Псы любят того, кто кормит. И рвут того, на кого укажет хозяин.
— А кто хозяин, Федор?

Псарь посмотрел на мальчика. В полумраке глаза Ивана казались черными провалами.
— Ты, государь. По праву. Мы все — твои псы.

Иван медленно повернулся. Он смотрел не мигая. Тяжелым, свинцовым взглядом, от которого позже будут седеть воеводы.
Федор почувствовал холод. Перед ним стоял не ребенок. Перед ним стояла Власть.

— Перстень матери, — Иван достал золото. — Возьми. Как залог.
— Залог чего? — хрипло спросил Федор.
— Того, что когда я стану царем, ты будешь стоять выше Шуйских. А сейчас мне нужны твои звери. Люди разучились служить.

Иван вложил перстень в мозолистую ладонь и сжал пальцы псаря.
— Собери людей. Не кормите псов сегодня. Пусть их голод будет моим голодом.
— На кого охота, государь? На медведя?
Иван покачал головой. Тень превратила его лицо в маску.
— Нет. На зверя пострашнее. На Шуйского.

Федор замер. Убить бога этого мира?
Но он посмотрел на мальчика. И кивнул.
— Когда?
— Завтра. Когда они выйдут из Думы.

У двери Иван остановился.
— Запомни, Федор. Волки сильны стаей. Но даже волк боится бешеной собаки. Завтра мы покажем им бешенство.

---

  Глава 2. ОХОТА НА МЕДВЕДЯ

**Москва, Кремль. 29 декабря 1543 года.**

Утро выдалось серым, как сукно нищего. Вороны на крестах хрипло каркали, предчувствуя поживу.
Боярская дума расходилась.
Князь Андрей Шуйский шел первым, щурясь от ветра. Он только что продавил налог на соль. Казна наполнится, половина осядет у него. Он был доволен.

— А что, князь, — заискивающе спросил боярин Куракин, — слышно, наш волчонок опять с собаками ночевал?
Шуйский хохотнул:
— Пусть играет. Вырастет — в монастырь сошлем. А пока пусть к своим тянется. Ровня к ровне.

Они спустились во двор. И замерли.
Посреди грязного снега стоял Иван.
Один. Без шапки. Ветер трепал волосы. В руках — посох с железным набалдашником.
Он дрожал. Не от холода. От напряжения тетивы.

— Чего тебе? — лениво спросил Шуйский. — Замерзнешь, княже. Иди к мамкам.
— Я не замерзну, — голос Ивана ломался, но звенел сталью. — А вот тебе сейчас жарко будет.

Шуйский нахмурился.
— Ты грозишь мне, щенок?
— Я выношу приговор.

Иван ударил посохом о землю. Сухо, как выстрел.
— Князь Андрей Шуйский! Ты обвиняешься в хищении казны и измене!
— В измене?! — лицо Шуйского налилось багровым. — Да я тебя выпорю на конюшне! Взять мальчишку!!!

Он махнул рукой. Никто не шелохнулся. Стража опустила глаза.
— Взять его!!! Я приказываю!!! — взвизгнул Шуйский, чувствуя ледяной укол страха.

— Они не слышат тебя, вор, — сказал Иван. — Твое время вышло.
Он посмотрел на темные арки псарни и свистнул.

Из темноты, беззвучно, вышли псари.
На натянутых поводках хрипели, скребя когтями лед, псы. Они не лаяли. Они смотрели на жирное, пахнущее страхом мясо в шубах.

— Федор, — выдохнул Иван, указывая посохом. — Взять.

Псарь разжал пальцы.
Свора сорвалась серой лавиной.

Шуйский не успел закричать.
Волкодав ударил его в грудь, сбив с ног. Шуба распахнулась. Второй пес вцепился в горло. Третий рванул парчу на бедре.
Снег мгновенно окрасился праздничным красным.

Бояре шарахнулись, давя друг друга, визжа, падая на четвереньки. Они ползли прочь от рычащего клубка. Псари стояли кольцом, держа дубины.

Это длилось минуту.
Андрей Шуйский, фактический правитель Руси, превратился в кучу окровавленного тряпья.

— Фу! — крикнул Иван.

Псы отскочили, облизываясь. Они сели на снег, ожидая награды.
Иван подошел к телу. Наступил сапогом в лужу крови, не глядя.
Он смотрел в остекленевшие глаза. С холодным, научным любопытством.
«Так вот что такое боярин. Мешок с костями. Порви мешок — и величие вытечет на снег».

— Он забыл, что он слуга, — произнес Иван в мертвую тишину двора. — А слуга, возомнивший себя хозяином — вор.
Он поднял взгляд на трясущихся бояр.
— Кто из вас тоже забыл своё место?

Ответа не было. Только ветер свистел, трепля мех на трупе.
В тот день в Кремле умерло Боярское правление. И родился Грозный.

---

  Глава 3. ДОСПЕХИ БОГА

**Москва, Кремль. 16 января 1547 года.**

В этот день Иван надевал на себя роль Бога.
В гардеробной было душно. Стольники натягивали на шестнадцатилетнего юношу слои священных тканей. Сорочка, зипун, золотой плат, бармы с ликами святых.
Каждый слой давил. Физическая тяжесть власти пригибала к земле.

Митрополит Макарий, старый мудрый лис, наблюдал.
— Готов ли ты, сын мой?
— Я готов. А они?
— Они ждут идола.

— Объясни еще раз, владыка, — спросил Иван, пока застегивали пуговицы. — Зачем новый титул? Чем плох "Великий Князь"?
Макарий подошел ближе.
— Князь — это первый среди равных. У тебя есть родня. Родственника можно отравить. Но Царь...
Митрополит поднял палец.
— Царь — это Кесарь. У Царя нет родни. Царь не человек. Царь одинок перед Богом.
— Одиночество — это сила?
— Одиночество — это недосягаемость.

В Успенском соборе плавился воздух от свечей.
Иван шел к алтарю, не видя лиц, только согнутые спины.
Когда Макарий опустил на его голову Шапку Мономаха, Иван задержал дыхание.
Тяжесть. Ледяной обруч сжал виски.
«Это клетка, — понял он. — Золотая клетка. Я заперт здесь навсегда».

— Аксиос! — провозгласил митрополит. — Достоин!
— Аксиос! — ревел клир.

Иван поднялся. Теперь он был Царем.
Он видел, как изменились их лица. Старый Мстиславский коснулся лбом пола. Захарьин опустил глаза. Они видели не мальчика. Они видели Силу, способную казнить движением брови.

Но один человек не отвел взгляд.
Владимир Старицкий. Двоюродный брат.
Он стоял у колонны. На губах — едва заметная полуулыбка. Он поклонился на долю секунды позже остальных. И в глазах не было страха.
В них читалось: *«Ты царь, Иван. Пока что. Но если ты упадешь под тяжестью этой шапки... она будет впору и мне».*

Иван ничего не сказал. Лицо осталось иконой.
Но внутри, в темном месте, где жил его страх, он поставил метку.
«Ты умрешь, брат. Не сегодня. Но ты умрешь».

После церемонии, под рев толпы на площади, Макарий шепнул:
— Видишь? Они любят тебя.
Иван посмотрел на перекошенные от восторга рты.
— Они любят не меня, владыка. Они любят Кнут, который защитит их от бояр. Я дал им идола. Теперь я должен накормить этого идола. Иначе они разочаруются.

---

  Глава 4. ПЕПЕЛ И ВЫБОР

**Москва. 21 июня 1547 года.**

В этот день Москва не проснулась. Она задохнулась.
Солнце взошло кровавым, но его никто не увидел. Огненная стена стояла над городом. Деревянная столица, высохшая от зноя, выла и умирала.
Ветер разносил головни. Они падали на крыши, как семена ада. Крики сгорающих заживо сливались с ревом пламени и звоном набатных колоколов, которые обрывались, падая с горящих башен.

В царских покоях было жарко, как в преисподней. Дым ел глаза.
Дверь распахнулась от удара ногой. Ввалился Алексей Адашев. Лицо черное от сажи, кафтан прожжен.
— Беда, Иван Васильевич! Народ взбесился. Страх лишил их разума!
— Что они кричат? — Иван стоял у окна, прижимая к лицу мокрый платок.
— Кричат, что Глинские — твоя родня — колдовством навели огонь. Что княгиня Анна сердца человеческие вырезала!

Иван резко обернулся. В глазах — презрение.
— Глупцы. Им проще поверить в ведьм, чем в собственную беспечность.

Дверь снова распахнулась. На пороге — князь Юрий Глинский. Родной дядя. Глава клана, правившего страной.
Сейчас он был загнанным животным. Кафтан порван, лицо перекошено, слюна на бороде.

— Иван! — взвизгнул он, бросаясь к ногам племянника. — Спаси! Они прорвали оцепление! Спрячь меня!

Иван медленно отнял платок от лица.
Он видел не родственника. Он видел жирную, перепуганную крысу, которая прибежала на корабль, который сама же раскачала.
Внизу, у стен, рев толпы стал громче пожара: «Глинских на колья!!!»

Иван считал варианты. Быстро. Как шахматист.
*Защитить дядю?* Стрельцов мало. Бунт перекинется на Кремль. Растерзают всех. Династия прервется сегодня.
*Отдать дядю?* Он теряет родственника. Но покупает жизнь и лояльность народа.

Выбора не было.

— Встань, дядя, — твердо сказал Иван.
— Ты спрячешь меня? — с надеждой зашептал Глинский, хватая его за рукав трясущимися руками. — В тайнике?
— Нет.
— Но я твоя семья! Мы одна кровь!
— Моя семья — это Россия, — голос Ивана стал металлическим. — А ты стал ее болезнью. Гангрену отрезают, дядя. Чтобы тело жило.

Иван кивнул Адашеву.
— Выведи князя Юрия. На Красное крыльцо. К людям. Пусть они сами спросят с него.

— Иван!!! — закричал Глинский диким, бабьим голосом, когда стражники схватили его. — Иуда! Кровью умоешься!

Иван отвернулся к окну. Он не смотрел. Он слушал.
Через минуту рев толпы изменился. В нем появилась торжествующая нота хищника, настигшего жертву. Потом — страшный, многоголосый вой. И, наконец, удовлетворенное урчание.

Час спустя Иван вышел на балкон.
Внизу лежало растерзанное, превращенное в месиво тело. Его невозможно было узнать. Толпа, насытившаяся кровью, затихла.
Иван поклонился убийцам своего дяди. Низко. В пояс.

— Люди! — его голос разнесся над площадью. — Зло наказано! Вы были орудием Божьего гнева! Я слышу вас!

Тишина висела секунду. А потом площадь взорвалась:
— Слава царю! Заступник!

Иван смотрел на них с брезгливостью и пьянящим чувством всемогущества.
Он только что скормил толпе своего родственника, как кусок мяса бешеной собаке. И собака, вместо того чтобы укусить, лизнула ему руку.

Пожар сжег юношеские иллюзии. Из пепла вставал настоящий Царь, понявший главный урок: *Кровь — самый надежный цемент власти. Особенно чужая.*

---

  Глава 5. ЯД И СВОБОДА

**Коломенское. 7 августа 1560 года.**

Смерть здесь была тихой.
Она умирала. Царица Анастасия. Его «голубица», его единственный друг в этом змеином гнезде.
Она лежала на подушках — маленькая, прозрачная. Кожа обтянула череп. Красота ушла, осталась боль.
В комнате пахло лекарственными травами и безысходностью.

— Ваня... — шепнула она потрескавшимися губами. — Жжет... Внутри всё горит...

Иван сидел на коленях, сжимая её холодную руку.
Он посмотрел на столик с лекарствами. На серебряные кубки, которые приносили лекари, рекомендованные его советниками — Сильвестром и Адашевым.
Теми самыми, кто всегда ненавидел Анастасию.

Тело царицы выгнулось дугой. Пальцы сжали руку Ивана с неожиданной силой. А потом — расслабились.
Взгляд застыл.
Она умерла.

Иван сидел неподвижно. Слышал, как жужжит муха. Как капают его слезы.
Горе накрыло черной волной. Но в мозгу, сквозь боль, уже начал работать лязгающий механизм.
Зверь, убаюканный любовью этой женщины, открыл глаза.
«Она умерла. Это трагедия. Но это и шанс».

Иван встал. Закрыл жене глаза. Вытер слезы.
Лицо окаменело.
Он вышел в приемную палату.

Там стояла Избранная Рада. Сильвестр, Адашев, Курбский.
Увидев Царя, они переглянулись. И Иван, со своим звериным чутьем, заметил в их глазах скрытое облегчение. *Проблема решилась. Царицы нет. Царь снова наш.*

— Скорбите? — спросил Иван тихо.
В зале стало так тихо, что было слышно треск свечи.
— Вы скорбите о том, что яд действовал медленно?

— Яд? — прошептал Сильвестр, бледнея. — Окстись, государь! Болезнь это...
— Болезнь?! — Иван взорвался ревом раненого медведя.

Он схватил тяжелый серебряный кубок со стола и швырнул его в стену, над головой Адашева. Вино брызнуло красным пятном на икону.
— Молчать!!! Вы ненавидели её! Вы хотели, чтобы я был один! Вы отравили мою душу советами, а теперь отравили и жену!

Курбский отступил, положив руку на эфес, но тут же опустил. Перед ним был безумец.
— Вон! — Иван указал дрожащим пальцем на дверь. — Вон! Ты, Сильвестр — в Соловки! Ты, Адашев — в ссылку!
— Государь, мы верные слуги...
— Нет у меня слуг! Есть только предатели!

Дверь захлопнулась. Иван остался один.
Он подошел к иконе, с которой стекало вино.
Где-то в глубине он знал: *может быть, они и не травили*. Улик не было.
Но ему **нужно** было, чтобы это был яд.
Ему нужен был повод. Оправдание для террора.
Любовь умерла. Да здравствует Страх.

*«Ты всё сделал правильно, Иван, — шептал голос. — Теперь ты свободен. Теперь ты — Грозный».*

---

  ЧАСТЬ II. ЛЕВ

  Глава 6. ЧЕРНЫЕ РИЗЫ

**Александровская слобода. Зима 1565 года.**

В три часа ночи над лесом поплыл глухой, надтреснутый звон.
В кельях встали триста человек.
Они надевали черные подрясники прямо поверх кольчуг. На поясах — не лестовки, а ножи. В руках — посохи со стальными наконечниками.
Это была «Братия». Опричный орден. Секта, созданная Царем.

В храме Покрова, в мерцании свечей, их ждал Игумен.
Царь Иван стоял на клиросе в черной мантии. На лбу — багровый синяк от поклонов. Глаза горели фанатичным огнем.
— Господи, помилуй... — затянул он высоким, срывающимся тенором.
— Господи, помилуй! — ревела братия басом.
Это был хор убийц.

Служба длилась четыре часа. Иван молился так, словно торговался с Богом за индульгенцию.
Когда рассвело, он спустился, мокрый от пота.
— Брат Малюта, — тихо спросил он. — Где сегодняшний грешник?
Малюта Скуратов, с рыжей бородой и глазками-бусинками, выступил из тени.
— В трапезной, государь. Ждет причастия.

Князь Михаил Репнин сидел в центре зала, привязанный к стулу. Он был бледен, но спокоен.
Вокруг опричники пили вино и ели мясо (пост был отменен Царем). Они предвкушали.

Вошел Иван.
— Иван Васильевич! — крикнул Репнин. — Что за маскарад? Ты Царь или скоморох? Сними рясу!

Зал затих.
Иван подошел к столу. Взял маску — зубастую харю скомороха с бубенчиками.
— Это не маскарад, Михаил. Это очищение. Надень. Стань одним из нас.

Он протянул маску князю.
Репнин посмотрел на раскрашенную рожу. Потом в глаза царю.
И плюнул. Прямо в маску.
Молча.

Иван тяжело вздохнул. Как учитель, расстроенный глупостью ученика.
— Гордыня — смертный грех, Михаил.
Он повернулся к братии.
— Что мы делаем с гнилым членом, который не хочет быть в теле Христовом?
— Отрезаем! — гаркнули триста глоток.

Малюта подошел сзади. Тихо. В его руке был тяжелый оловянный кубок с вином.
Иван кивнул.

Малюта размахнулся и ударил кубком в висок.
Влажный хруст кости, смешанный со звоном металла. Вино и кровь брызнули в одну черную лужу.
Голова князя мотнулась и повисла.

Иван перекрестился широким крестом.
— Упокой, Господи, душу раба твоего Михаила... — пробормотал он.
Потом вытер капли крови с лица рукавом рясы и весело крикнул:
— Подавайте горячее! Мы проголодались после молитвы.

Рядом сел молодой Федор Басманов, налил вина.
— Славная служба, игумен.
Иван отпил, глядя, как слуги волокут тело, оставляя красный след на половицах.
— Это не служба, Федя. Это прополка. Бог разберет, где зерно. Наше дело — жать. И серп должен быть острым.

---

  Глава 7. ГОРОД МЕРТВЫХ

**Великий Новгород. Январь 1570 года.**

Здесь было холоднее, чем в аду.
Река Волхов не замерзла. Опричники пробили лед, вскрыв черную вену реки. От воды шел пар. Но пахло не тиной. Пахло железом. Вода была теплой от крови.

Иван Грозный сидел в кресле прямо на Великом мосту. Он смотрел вниз, как зритель.
Перед ним двигался конвейер смерти.
Опричники действовали как рабочие на мануфактуре.
Подтащить. Связать «веревочкой» (руки к ногам). Сбросить.
— Пошел!
Всплеск. Тело исчезало в ледяной каше.
Тех, кто всплывал, добивали баграми с лодок. Деловито. Без злости. Просто работа.

— Смотри, сын, — говорил Иван царевичу, который прятал лицо в воротник. — Не отворачивайся. Это наука править.
— Отец, их так много... Вон та баба с младенцем... Разве младенец — изменник?
Иван посмотрел на сына с жалостью.
— Ты мыслишь как купец, Ваня. Считаешь вину по делам. А надо мыслить как хирург. Измена — это дух. Этот город пропитан вольностью. Они помнят вече. Этот яд у них в крови. Мы должны выжечь Новгород, чтобы само слово «свобода» здесь забыли.

Подошел Малюта. Тулуп в ледяной корке, борода — сосулька. Тяжело дышал.
— Государь, беда.
— Изменники кончились?
— Нет. Вода забивается. Тел слишком много. Застревают у быков моста, плотину сделали. Течение встало.

Иван встал, глянул в бурлящую кашу из тел и льда.
— Баграми проталкивайте. Ладога большая, всех примет. Не останавливаться.
— А монахи? Стоят, псалмы поют.
— Забейте палицами. Мы крестим этот город в смерть. Это их второе крещение. Чтобы он воскрес в покорности.

Иван поднял глаза к свинцовому небу. Казалось, Бог должен ударить молнией.
Но небо молчало. Снег падал равнодушно.
Иван улыбнулся страшной улыбкой.
— Слышишь, Ваня? Тишина. Бог не против. Значит, я — Его меч. А меч не спрашивает, чью голову сечет.

В этот день Иван Грозный убил не просто тысячи людей. Он убил Альтернативу. Он утопил в Волхове русскую демократию.
Теперь у России был только один путь.

---

  ЧАСТЬ III. КРАХ

  Глава 8. ШУБА И ПЕПЕЛ

**Дорога на Ростов. Май 1571 года.**

В возке было темно и душно. Иван запретил открывать шторки.
Снаружи был Ад.
Небо на юге было черным. Горела Москва. Крымский хан Девлет-Гирей сжег столицу за три часа. Десятки тысяч людей задохнулись в подвалах.

Царь бежал.
— Малюта! — рявкнул Иван, сорвавшись на визг.
Скуратов придвинулся к окну возка. Лицо серое.
— Где они? — с ненавистью спросил Иван. — Где твой хваленый опричный полк? Где Басманов? Где эти львы, которые так храбро резали безоружных в Новгороде?

Малюта опустил глаза.
— Нет их, государь. Как увидели крымскую лаву... как услышали свист стрел... рассыпались. В леса ушли. Бросили заставы. Не удержали.

Иван откинулся на подушки. Пальцы впились в бархат.
Его детище. Его «псы».
Они оказались трусами. Они умели пытать стариков, но когда пришла Война, они побежали.
— А Земские? — спросил он глухо. — Те, кого мы не дорезали?
— Земские стоят, государь. Князь Воротынский у Серпухова дерется. Зубами вцепились, отход прикрывают. Умирают, но стоят.

Иван сжал зубы.
Те, кого он унижал, сейчас умирали за него. А его любимцы спасали шкуры.
В темном возке Иван понял унизительную истину: *Палачи не спасают трон. Спасает тот, кто любит землю, а не царя.*

---

**Поле у села Молоди. Июль 1572 года.**

Год спустя хан вернулся добить Русь. Но его встретили.
В шатре князя Михаила Воротынского горели свечи. Князь был страшен: лицо в копоти, повязка на руке пропитана кровью.
Он смотрел на царского гонца.
— Государь приказал отступать?
— Государь в Новгороде. Сбежал, — гонец отвел глаза. — Казну в Вологду отправил. Пишет, чтоб ты держался.

Воротынский зло усмехнулся. Царь снова спрятался.
— Передай государю, — тихо сказал князь, вытирая меч тряпкой, — что мы не побежим. Нам бежать некуда. За нами не Англия, куда он собрался плыть. За нами бабы и дети.

На следующий день Воротынский заманил татар в ловушку и разбил Орду.
Он спас страну. И тем самым подписал себе смертный приговор.

---

  Глава 9. ОГНЕННЫЙ ВЕНЕЦ

**Москва, Кремль. Август 1573 года.**

Иван вернулся победителем. Чужая победа не жала плечи.
В Грановитой палате шел пир. Но атмосфера была тяжелой. Иван не любил героев. Живой герой — это живой упрек.

Князь Воротынский сидел по правую руку. Стар, изранен, горд. Спаситель Отечества.
Иван наблюдал за ним, вертя в пальцах острый нож для мяса.
*«Ты слишком велик, Михаил. Ты заслоняешь мне солнце».*

— Холодно нынче, — громко сказал Иван. Зал затих. — А ты, князь, легко одет. Не бережешь себя.

Царь медленно встал. Снял с плеч свою шубу. Парчовую, тяжелую, подбитую черным соболем. Символ власти.
— Прими, Михаил, — со змеиной улыбкой сказал Иван. — Ты заслужил. Носи с моего плеча. Будь как царь.

Воротынский побледнел. Он понял.
Это была черная метка. Царь одевал жертву перед закланием.
— Благодарю, государь...
Слуги накинули на него шубу. Она пахла царем, ладаном и страхом. Она давила, как плита.

---

**Пыточный двор. Неделю спустя.**

Князь Воротынский был привязан к столбу между двух костров. Он был в той самой шубе.
Иван ходил вокруг, опираясь на посох. Глаза горели безумием. Он был ревнивцем, уничтожающим соперника.

— Ты хотел быть царем, Михаил? — шептал Грозный. — Чародеи нашептали?
Воротынский молчал. Лицо разбито.
— Я спас твой трон... — прохрипел он.
— Ты спас себя! Своей гордыней! — взвизгнул Иван. — Но я исполню твое желание. Ты будешь царем!

Иван подошел к костру. Посохом подгреб раскаленные угли к ногам князя.
Шуба занялась.
Запахло паленой шерстью. Потом — сладковатым, тошнотворным запахом жареного мяса.

— Вот твой трон, Михаил! — кричал Иван. — Вот твой огненный венец! Гори!

Малюта и палачи стояли, опустив головы. Даже им было жутко.
Это была не казнь. Это был распад разума. Иван сжигал того единственного, кто мог защитить его трон.

— Царь... — прошептал умирающий Воротынский сквозь пламя. — Ты сжигаешь не меня... Ты сжигаешь Русь...

Иван не слушал. Он смотрел на огонь и видел в нем очищение.

---

  Глава 10. СЫН

**Александровская слобода. 16 ноября 1581 года.**

В опочивальне пахло гноем и ртутными мазями. Окна завешаны. Иван боялся света.
Он лежал на подушках. У ног сидел Борис Годунов, читая Писание.

Дверь распахнулась. Ворвался Царевич Иван.
Запылен, с хлыстом в руке. Злой, сильный, пахнущий морозом и конем.
— Псков горит, отец! — крикнул он. — Баторий долбит стены! А мы сидим здесь и молимся?!

Иван открыл глаза. В них — мутный, стариковский страх.
— Молитва — щит надежнее меча, Ваня.

— Щит? — Царевич подошел вплотную. — Дай мне войско! Я сброшу Батория в реку! Мы теряем Русь, пока ты дрожишь за свою шкуру!

Лицо Ивана перекосилось.
Он видел не сына. Он видел Волка. Хищника, который пришел выгнать старого вожака.
— Ты не справишься.
— Я не погублю! Или ты боишься, что я справлюсь? Что народ полюбит победителя? Ты стал трусом, отец!

Это был триггер.
В голове Ивана лопнула струна. Голоса заорали: «Убей! Это бунт!»
— Мятежник! — взвизгнул Иван, вскакивая. — Ты хочешь трон?!

Рука нащупала посох. Тот самый. С острым стальным наконечником.
Посох взлетел.

Борис Годунов метнулся вперед. Он единственный понял, *что* будет.
— Государь, нет!!!

Он выставил руку, пытаясь перехватить удар.
Удар был чудовищной силы.
*Хрусть.*
Звук ломающейся кости был сухим и громким.
Годунов не закричал героически. Он взвыл, как побитая собака, и рухнул на колени, прижимая перебитую руку к животу. Его вырвало желчью от боли.

— Прочь, пес! — заревел Иван, перешагивая через него.
Путь был свободен.
— Царь — это я!

Посох опустился снова. Точно в висок сыну.
Страшный, влажный, чавкающий звук. Как будто разбили спелый арбуз.

Царевич Иван замер. В глазах — удивление.
Он качнулся и рухнул навзничь, прямо на блюющего от боли Годунова.

Ярость ушла мгновенно. Словно задули свечу.
— Ваня... — прошептал Иван. Голос сорвался на щенячий визг. — Ваня!

Он упал в кровь, схватил голову сына. Пальцы провалились в мягкое.
— Лекаря!!! — завыл он нечеловеческим голосом. — Спасите его!!! Я отдам всё!!!

Годунов, белый как мел, отполз к стене, теряя сознание от болевого шока. Сквозь пелену он видел: Царь убил не сына. Он убил Династию.
Рюриковичи закончились здесь, на этом ковре.

Иван Грозный прижимал к груди тело, качался и выл.
Он остался один.

---

  ЭПИЛОГ. ПАРТИЯ

**Москва, Кремль. 18 марта 1584 года.**

Призраков не было.
Была только тишина и хриплое дыхание умирающего.

Иван сидел перед шахматной доской.
Играть было не с кем. Сын мертв. Воротынский пепел. Друзья казнены.
Остался только Годунов. Но Годунов стоял рядом, живой и осторожный.

Царь потянулся к черному королю.
Его пальцы дрожали. В груди клокотало.
— Я... — попытался сказать он.

Вдруг рука ослабла.
Король выскользнул из пальцев. Покатился по доске. Сбил белую пешку. И упал на пол.
*Стук.*

Иван Васильевич дернулся. Глаза закатились.
Голова упала на грудь.

В палате повисла тишина.
Бояре, жавшиеся по углам, замерли.
— Лекаря! — крикнул кто-то неуверенно.

Борис Годунов не двинулся с места.
Он смотрел на тело. Потом на упавшего короля.
Он медленно нагнулся. Поднял фигуру с пола. Сжал в кулаке. Дерево было теплым.

Он выпрямился. Посмотрел на мертвеца. В его взгляде не было скорби. Только холодный расчет.
— Царь умер, — сказал он тихо, но так, что услышали все.
Он поставил короля на доску.
— Да здравствует Игра.

За окном занималась багровая заря. Заря Смутного времени.
А Иван Грозный больше ничего не видел. Для него наступила вечная, черная, глухая Тишина.
Без Рая. Без Ада.
Без всего.

**КОНЕЦ**

---