Анна и зеркало

1.
Анна вздохнула и отложила карандаш. Нет, не идёт, хоть ты плачь! Собиралась закончить иллюстрации к новой сказке и вроде бы так хорошо представляла себе, что должно получиться, но стоило взяться за работу, как стало понятно: ничего не выйдет! И идея не ясна, и фигуры какие-то вялые, и вообще… Что — вообще? Да всё! Вообще всё в последние дни идёт наперекосяк.

Внезапно ожил, заливаясь бодрой трелью, мобильник. На экранчике высветилось: «Венька». Хотела отклонить вызов, но передумала — нет, лучше пусть считает, что она не слышит. Дождалась, пока телефон умолк. Ну вот и славненько!

Через пару секунд упрямый гаджет затрезвонил снова. Нажала зелёную и бросила, перебивая робкое Венькино «Аннушка…»:

— Просила же: не звони больше. Что непонятно?

Голос в трубке принялся что-то торопливо объяснять, но она уже дала отбой.

Встала, в сердцах оттолкнув компьютерное кресло, оно откатилось, прошуршав колёсиками по дощатому полу, и обиженно замерло в самой середине комнаты. Подошла к окну, с усилием потянула верхний шпингалет (нижний-то давно перестал закрываться), подёргала присохшую раму, открыла, вспугнув задремавшую было на стекле жирную осеннюю муху, и та с противным жужжанием принялась метаться по комнате.

С улицы ворвался ветер, словно дожидавшийся, когда же его впустят, настежь распахнул неплотно прикрытую дверь в коридор, подхватил разложенные на столе наброски, разметал их по полу.

В комнату заглянула соседка:

— Опять ты мне в стенку дверью лупишь? Сколько тебя просить: придерживай её!

— Случайно, тёть Шур. Я окно открыла, а дверь сама от ветра в стену стукнула.

— Сама! Ишь отговорку нашла! И что тебе приспичило окно отворять, не лето, поди, не жара.

«Господи, как же надоела эта чёртова бабка!» — не вслушиваясь в брюзжание старой карги, Анна захлопнула дверь, повернула ключ. Замок щёлкнул, отсекая возможность продолжения беседы. Старуха зашаркала прочь, продолжая что-то бурчать, за неимением слушателей адресуя своё недовольство пустому коридору.

Анна вернулась к столу, уныло посмотрела на раскиданные по полу наброски. Пусть валяются, всё равно не работается! Пойти, разве, побродить — глядишь, настроение вернётся.

Затренькал неуёмный мобильник. Пять сообщений в мессенджере — и уж конечно, все от Веньки! Выключила телефон и забросила в угол дивана.

Подошла к большому — до самого пола — зеркалу, покрутилась так и сяк, поправила волосы. Встретилась глазами с отражением, смотревшим на неё неприветливо и, как почему-то подумалось, с укором.

— Ты мне тоже не нравишься, — сердито сказала зазеркальному двойнику.

Отражение отвернулось, на секунду явив удивлённой Анне её собственный затылок. Анна тряхнула головой — наваждение рассеялось.

«Заработалась, так и свихнуться недолго! — подумала она. — И как же мне всё осточертело! Бросить бы всё и…»

Дальше «бросить всё» планы никак не выстраивались. Отвернулась от зеркала, прихватила ветровку, воткнула в уши пробочки-наушники и вышла, осторожно прикрыв дверь, чтобы снова не навлечь на себя гнев вредной соседки.

Отражение грустно смотрело ей вслед.


Простучали, удаляясь, шаги, скрипнули ступеньки, — восьмая и вторая, — хлопнула уличная дверь.

«Ну наконец-то, — подумала аннА, — ушла! Осточертело ей, видите ли! А мне каково? Вот мне, действительно, тошно: сиди тут, повторяй за ней! Нет уж, голубушка, с меня хватит».

Вытянула ногу, осторожно, как пробуют, холодна ли вода, прежде чем решиться зайти в речку, тронула пол. Переступила в комнату, оглянулась на оставленную раму. Тихонько коснулась зеркала — по его глади, как по воде, разбежались круги. Ощутила, как оно пытается вернуть её, втянуть в свою глубину, усмехнулась и отняла руку — поверхность зеркала, потревоженная её прикосновением, постепенно успокоилась, снова застыла.

Закрыла окно. Прошлась по комнате, собирая разбросанные листы, сложила аккуратной стопкой на столе. Бегло просмотрела наброски. Следя из зеркальной глубины за Анной, склонившейся над столом с карандашом в руках, она всегда представляла, как могла бы рисовать — сама, не повторяя чужих движений! Пожалуй, ничему другому она не завидовала так отчаянно, как способности переносить на бумагу порождения собственной фантазии.

Оглянулась в поисках кресла — ага, вот оно! — левой рукой притянула беглеца, а правой, ещё не усевшись как следует, уже правила набросок, оставленный Анной. Так, так и так… Неровные линии обретали уверенность, штрихи — выразительность. Тени, полутени… Вот здесь должен падать свет, а тут ляжет блик…

В комнате начали сгущаться сумерки, но аннА, увлечённая своим занятием, не замечала ничего. Отложив в сторону законченный рисунок, собиралась было приняться за следующий, но, услышав, как в замке начал поворачиваться ключ, поспешно бросила карандаш, вскочила и отступила к окну, притаившись за шторой.


Анна открыла дверь, щёлкнула выключателем, но свет не загорелся. Вот чёрт, опять забыла лампочку поменять! Подошла к столу, зажгла настольную лампу. Внимание привлёк рисунок — когда это она успела его закончить? Странно… Ей помнилось, как сквозняк раскидал наброски по полу, а она, уходя, не удосужилась их подобрать. Но окно закрыто, а листы — вот они, лежат стопочкой на столе. Она всё-таки их подняла, сложила — и начисто забыла об этом? Нет, точно, переутомилась!

«Надо сделать перерыв, завтра целый день отдыхаю, — решила Анна. — И всё-таки странно: этот рисунок… Хоть убей, не помню, чтоб я его дорисовала. Он у меня не получался, потому я и… а, ладно, неважно!»

Бросила ветровку на стул, раскинула диван, расстелила постель.

«Спать! Утро вечера мудренее, денёк побездельничаю, а там, глядишь, и…» — Анна зевнула, направилась было к столу выключить лампу, мимоходом скользнула взглядом по зеркалу — и резко остановилась: ей показалось, что… Но как такое может быть? Анна ошалело смотрела в зеркало на отражение своей комнаты: застеленный диван у стены, уголок стола, освещённый лампой под зелёным абажуром, — всё как обычно, но в этой зазеркальной комнате собственного её отражения не было!

«Сплю! — пронеслось в голове. — То-то и рисунок закончен, и окно закрыто».

Коснулась ладонью холодного стекла — и почувствовала притяжение, исходящее из его глубины. Испуганно отдёрнула руку. Да что же это?! Уловив какое-то движение за спиной, вздрогнула, хотела обернуться, но сильный толчок чуть не сбил её с ног. Пытаясь сохранить равновесие, качнулась к зеркалу, подняла руку, чтоб не удариться о стекло, но удара не последовало, словно перед ней не было никакого зеркала, а его рама была просто дверным проёмом, ведущим в соседнюю комнату…

2.
Зачем она это сделала, аннА не смогла бы объяснить, всё произошло как-то само собой: увидела Анну, стоящую у зеркала, и, повинуясь внезапному порыву, толкнула её в спину. Анна покачнулась, непроизвольно шагнула вперёд, стараясь не упасть, — этого оказалось достаточно, чтобы зеркало затянуло её в свою глубину. Ну что же, всё к лучшему — раз уж они поменялись местами, значит, так и было нужно! Взглянула на испуганное лицо Анны — лицо своего отражения! — пожала плечами:

— Ничего, голубушка, привыкай. Столько лет я повторяла каждое твоё движение, теперь твоя очередь. Ну-ка, посмотрим, как у тебя будет получаться.

Медленно подняла руку — но Анна не повторила её жест. Ладно, ещё разок! Опустила руку, повертела головой, наклонилась вправо-влево, выпрямилась… Нет! Анна, упрямо сжав губы, смотрела на неё в упор, и в этом взгляде уже не было страха, а была только отчаянная решимость. Вот, значит, как?

Немного подумав, аннА накинула на зеркало плед. Пусть упрямица посидит пока в темноте, а там видно будет.

Погасила лампу, разделась и легла, укрывшись одеялом. Немного поворочалась, лениво раздумывая в полудремоте: кем ей приходится девушка в зеркале — двойником или двойницей? Двойница! Смешное такое слово получилось! — аннА тихонько хихикнула — и уснула.


Утром аннА не сразу поняла, где находится, потом вспомнила всё, засмеялась и, вскочив, закружилась по комнате. Хорошо-то как! Она теперь не чьё-то отражение, она сама себе хозяйка! А что касается Анны, то так ей и надо, уж больно надоело смотреть на её плохое настроение. Пусть в зеркале посидит, полюбуется, как она, аннА, распрекрасно будет проживать её жизнь!

Нет, аннА не злорадствовала, но внезапно обретённая свобода кружила голову, а от открывшихся возможностей, о которых до сих пор она и мечтать не осмеливалась, сладко замирало в груди.

Оделась, убрала постель. Когда складывала диван, заметила мобильник. Вспомнила: вчера Анна его бросила, осерчав на что-то. Любопытно. Раз уж она собирается жить жизнью своей двойницы, надо вникать в проблемы Анны, ведь теперь это её — её! — проблемы. Нажала кнопку, экранчик засветился.

Без труда разобравшись с нехитрой наукой обращения с мобилой, аннА принялась читать недавние сообщения. Их набралось уже с десяток, и все от одного и того же отправителя — Веньки. Раньше он часто приходил к Анне. Смешной такой, веснушчатый и вихрастый, он читал ей свои стихи и подолгу с интересом разглядывал её рисунки. С его зеркальным двойником аннА даже успела сдружиться. Впрочем, тут без вариантов: раз у оригиналов всё складывается, то и отражениям судьба быть вместе.

Потом Венька пропал. Вот уже недели две. Теперь, читая в мессенджере его послания, аннА поняла: была какая-то ссора. Однако причину конфликта, ей выяснить так и не удалось.

Тем временем высветилось ещё одно сообщение: «Давай встретимся, надо всё-таки поговорить!» Не раздумывая, аннА написала: «Давай. Где?» Ответ пришёл почти в ту же секунду: «Где всегда — у Золотой рыбки. Через час, ладно?»


Ну вот! У Золотой рыбки! А что это? Кафе? Фонтан? Зоомагазин? Хотела переспросить, но подумала, что, раз он написал: «Где всегда», такое уточнение может показаться насмешкой.

«Ладно, найду! В крайнем случае, спрошу у кого-нибудь», — решила аннА и стала собираться.

Вышла на лестницу — и увидела внизу соседку, ту самую, которую Анна называла «тётя Шура». Старуха, видно, ходила к колонке за водой: в каждой руке у неё было по ведру, полному до краёв. То ли она стирку затевала, то ли генеральную уборку, бог весть, но воды ей понадобилось много, а ходить два раза туда-сюда не хотелось.

Как на зло, старушечьи силы иссякли ещё по пути от колонки к дому, и теперь, поставив свою ношу у подножья лестницы, бабка присела на нижнюю ступеньку, одной рукой держась за поясницу, другой за сердце. Анна сказала бы: «За то место, где у нормальных людей сердце». Не любила она соседку, впрочем, та отвечала ей взаимностью. Но аннА в тонкости их взаимных симпатий-антипатий посвящена не была и, увидев несчастную бабку, легко сбежала по лестнице, подхватила вёдра:

— Я донесу, тёть Шур, а вы поднимайтесь потихоньку.

Старуха подозрительно посмотрела на неожиданную помощницу, но ничего не сказала, только поджала губы и, вцепившись одной рукой в перила, тяжело встала со ступеньки и начала кое-как карабкаться наверх.

Поставив вёдра у соседкиных дверей, аннА вернулась было помочь старухе преодолеть лестницу, но та уже и сама управилась и теперь медленно брела по длинному коридору, придерживаясь одной рукой за стену.

— Вам нехорошо, тёть Шур? Может, врача?
— Не надо мне никакого врача, — отмахнулась соседка. Помолчала, пожевала губами и добавила: — А что вёдра донесла — спасибо, не ожидала я от тебя, прости уж старую! Мож, чайком тебя угостить по такому случаю, аль спешишь куда?

— Спешу, тёть Шур, извините, — ответила аннА уже на ходу. Возле лестницы обернулась и спросила: — А вы не знаете случайно, что это — Золотая рыбка и где она?

— Как это ты не знаешь? — удивилась бабка. — Почитай уж полгода, как её на набережной-то поставили, на Пушкинской, да не у моста, а в другом конце, ближе к больничным лавам. А ты желание что ль решила загадать, попросить чего у рыбки-то?

— Встреча у меня возле рыбки этой, — засмеялась аннА, — я про неё как-то и не слыхала, всё гадала, где это может быть, а переспросить было неудобно.

— Встреча-то небось с энтим, с лохматым твоим? Ну, беги, дело молодое…


Вечером аннА вернулась домой в отличном настроении. Новая жизнь в этом странном мире нравилась ей всё больше и больше. В зазеркалье, недавно покинутом ею, существовало только то, что отражалось в зеркале. Стоило выйти за дверь отражения комнаты (ну да, ещё и того кусочка коридора, что был виден зеркалу), — и надёжный, постоянный, устойчивый мир оригиналов исчезал, уступая место вечно волнующемуся и меняющемуся миру зазеркалья, куда люди могут только чуть-чуть заглянуть, если догадаются поставить два зеркала друг против друга.

Она, аннА, всегда хотела узнать, что же происходит за пределами комнаты, где находится её зеркало. Конечно, кое-какие уголки того загадочного мира ей удавалось увидеть, когда Анна отражалась в чём-нибудь — других зеркалах, витринах магазинов, оконных стёклах или в воде, но этого было мало! И вот теперь её желание исполнилось, она сможет взглянуть на все чудеса собственными глазами!

Решив встретиться с Венькой — настоящим! — она немного волновалась: сможет ли вести себя так, чтобы он не заподозрил подмены? Но Венька, обрадованный тем, что Анна наконец-то сменила гнев на милость и согласилась выслушать его, был просто не способен заметить разницу, если она и существовала. Едва поздоровавшись, он начал говорить — горячо и быстро, словно боясь, что она не станет слушать, а повернётся и уйдёт, на этот раз уже навсегда.

— Ты неправильно всё поняла! Я же совсем не то хотел сказать! Мне очень нравятся твои рисунки, и если я назвал их дурацкими, то только потому, что считаю — ты способна на большее, чем рисовать картинки к чужим фантазиям. Ты просто даром тратишь на это время и талант.

Он говорил, говорил, говорил — аннА слушала его и улыбалась. Она считала Анну капризной и взбалмошной: та и с соседкой, безобидной, в общем-то, старухой, умудрялась конфликтовать, и с Венькой поругалась. Было бы из-за чего ссориться!

— Я знаю, что была неправа, — сказала наконец аннА, прерывая поток Венькиных оправданий, — это я должна просить у тебя прощения. Давай забудем всё, как глупое недоразумение, и станем считать, что ничего не было, ладно? Пойдём лучше погуляем, все эти дни я почти никуда не выходила, сидела дома, думала о тебе и о нашей нелепой ссоре.

Это была почти правда — Анне и в самом деле было не до прогулок: она торопилась доделать срочный заказ от издательства, и ни на что другое у неё просто не оставалось времени.

Они бродили по городу до темноты, бесконечно кружа вдоль Кашинки, переходя по лавам с берега на берег. Иногда останавливались, глядя на неспешно текущую реку.

В зеркале холодной осенней воды отражался горделивый собор с синими куполами, облака в небе над ним, золото начинающих облетать деревьев и уже тронутая ранними заморозками, но упрямо не желающая желтеть, хотя и поникшая, трава. В подводной глубине слегка раскачивались тёмно-зелёные водоросли, среди которых шныряли стайки мелких рыбёшек. Утки, проплывая, оставляли за собой лёгкую волну, из-за чего отражения домов и деревьев дрожали, рассыпаясь пёстрой мозаикой.


Вернувшись домой, аннА заново переживала впечатления этого замечательного дня. Хотелось бы ей остаться здесь навсегда? Она задумалась. А почему бы и нет? В зазеркалье она, если захочет, сможет вернуться в любую минуту.

Покосившись на занавешенное пледом зеркало, вдруг ощутила раскаяние. Ей-то, конечно, весело, а вот Анне… Каково жительнице этого стабильного, незыблемого мира вдруг оказаться в переменчивом, трепещущем мире отражений?

«Ничего с ней не станется, — решила аннА. — Посидит немного и привыкнет, а как привыкнет, так и смирится. А я какое-то время обойдусь и без отражения, подумаешь!»

Утихомирив таким образом свою начинавшую бунтовать совесть, аннА присела к столу и, рассеянно перебирая рисунки, принялась вспоминать встречу с Венькой. Смешной он. И не совсем такой, как его зазеркальный двойник. Казалось бы, они должны быть абсолютно схожи, — но нет! Венька-отражение решительнее, энергичнее, увереннее в себе, но зато более упрям и самолюбив. Он никогда бы не стал в поисках примирения названивать или писать бесконечные послания в мессенджер, не начал бы извиняться, если не чувствует за собой вины. А Венька…

3.
А Венька пребывал в растерянности. Что это было? Обман зрения? Галлюцинация? Когда Анна, помахав ему на прощанье рукой, побежала по лавам, он вдруг увидел в реке… увидел… Нет! В том-то и дело, что он ничего не увидел. В зеркале холодной осенней реки чётко вырисовывались перевёрнутые лавы и — тоже перевёрнутые — идущие по ним пешеходы. Но отражения Анны там не было! Он даже тряхнул головой — не спит ли? — вот же она, торопливо идёт по лавам, обгоняет какого-то толстого лысого дядьку, но толстяк отражается в воде, а она — нет.

— Анна! — окликнул.

Она повернулась, ещё раз махнула ему рукой и побежала дальше. Венька растерянно глядел вслед. Мистика какая-то!

Он был уверен, что ему не показалось, но разум отказывался признавать то, что видели, вернее, не видели глаза. Пытался подыскать хоть какое-нибудь логичное объяснение — но сам понимал, что логика тут ни при чём. Ладно. Допустим, что есть какие-то неведомые ему физические законы, по которым такое может случиться. Мираж там какой-нибудь. Оптический обман. Допустим. Но было что-то ещё, что никак не укладывалось в его представление об Анне. Что-то ещё… Да! Прощаясь, она помахала ему рукой и потом ещё раз, когда он её окликнул. И в этом было что-то неправильное…

Прокрутил в памяти всю сцену: вот Анна ступает на лавы, кладёт левую руку на перила, слегка поворачивается, улыбается, машет ему… Машет правой рукой, — правой — потому что левой держится за перила. И второй раз — опять правой. Но Анна — левша!

Венька посмотрел на часы — поздновато, конечно, но ждать до завтра просто невозможно. С Анной — его Аннушкой — что-то не так, и он должен в этом разобраться, иначе не будет ему покоя.

Повернулся и побежал к дому Анны.

Окна занавешены, не разобрать — есть свет или нет. Взбежал по лестнице на второй этаж, нажал кнопку звонка. Глухо раздался слабый звяк — и смолк, судя по тишине за дверью так никем и не услышанный. Вспомнил: да, Анна жаловалась, что звонок никуда не годится, гостям приходится стучать, из-за этого у неё с соседкой вечные перепалки. Мысленно посочувствовал тёте Шуре: будешь тут возмущаться, если кто-то над ухом барабанит полночь-заполночь, но что поделать…

Постучал. Сначала осторожно, потом погромче. Прислушался — тишина. Спит? Опасливо покосился на соседкину дверь, не решаясь продолжать стучать: что если ему всё-таки примерещилось, и он зря шум подымает? Но тут за дверью прозвучали лёгкие шаги, щёлкнул замок — на пороге стояла Аннушка и недоуменно смотрела на него.

— Ты чего?

— Можно я войду? Всего на минутку! Мне у тебя одну вещь спросить надо.

Она нерешительно кивнула и посторонилась, пропуская нежданного визитёра. Венька прошёл в комнату, огляделся — и сразу увидел занавешенное зеркало.

— Так что случилось? — спросила аннА.

Он ещё секунду колебался: сейчас окажется, что все его тревоги и сомнения — полный бред, Аннушка рассердится, и состоявшееся было примирение покатится к чертям собачьим, но всё-таки сказал — тихо, так тихо, что сам едва услышал свой вопрос:

— Зачем ты закрыла зеркало?

— И только за этим ты примчался на ночь глядя? — попыталась изобразить удивление аннА, но голос дрогнул, и она замолчала, лихорадочно соображая: что могло его насторожить? Видя, что Венька ждёт ответа на свой вопрос, попробовала отшутиться: — Ты к зеркалу пришёл или ко мне?

Уловив неуверенность в её тоне, Венька решил идти напролом. Шагнул к зеркалу, сдёрнул покрывало. Он сам не знал, зачем это делает и что ожидает увидеть, — просто так уж всё совпало: река, в которой не отражалась Анна, и занавешенное зеркало.

Когда Венька сорвал плед, аннА даже зажмурилась, вот сейчас, сейчас он увидит эту упрямицу, которая не желает становиться её отражением, спросит: «Что это?» — и как отвечать?

Но он молчал. Тогда аннА робко приоткрыла глаза — и обмерла: Анны в зеркале не было…

4.
Когда аннА набросила на зеркало плед, для Анны, оставшейся по ту сторону стекла, не наступила темнота, и зазеркальная комната, в которой она находилась, не исчезла. Это противоречило всему, что Анна помнила из школьного курса оптики. Впрочем, в физике она никогда не была сильна.

Потрогала место, где только что в большом зеркале, как на экране, виднелась покинутая ею комната: стена как стена, никакого зеркала! Анна, пожала плечами, — приснится же! В том, что всё происходящее — сон, она уже не сомневалась: ну не может такая нелепость происходить наяву, а раз так, то и беспокоиться не о чем. Не раздеваясь, прилегла на диван и не заметила, как уснула.


Утром первой её мыслью было: «Господи, какая же чушь мне сегодня снилась!» Потянулась, открыла глаза — и оторопела: с комнатой явно было что-то не так. Вроде бы обстановка знакомая: стол, кресло, шкаф, вот только всё как будто… как будто перевёрнуто: то, что должно быть справа, находится слева — и наоборот, левая сторона комнаты стала правой. Так это всё-таки был не сон?! От этой мысли сердце сжалось и похолодело. Что происходит?!

Вскочила, подошла к окну, отдёрнула штору. На первый взгляд — ничего необычного. Но только на первый взгляд. Там, как и в комнате, лево-право поменялись местами, и это было не всё: заоконному пейзажу явно не хватало трёхмерности, он больше напоминал огромную фотографию.

Анна едва не закричала, но сдержалась и, кое-как справившись с приступом страха, решила не паниковать, а попытаться разобраться в происходящем.

Открыла дверь в коридор — и остановилась: коридора не было. Только маленький кусочек пола сразу за дверью, а дальше колыхалось, переливалось и мерцало туманное пространство. Хотела уже вернуться в комнату, но подумала: что там делать? Ждать, пока наглая двойница (что за странное слово пришло ей в голову?) передумает и впустит её обратно? А если та не пожелает возвращаться в своё зеркало, а захочет, заняв её место, остаться в настоящем мире навсегда? Нет, не будет она дожидаться, а станет искать выход — другой, раз уж тот, через который она попала сюда, теперь недоступен.

Повернула направо и осторожно попробовала идти вперёд, как если бы перед ней был не этот волнующийся и дрожащий морок, а знакомый и такой надёжный коридор. Шагнула, замирая от страха: а вдруг она сейчас тоже исчезнет, как исчез её привычный мир? Но ничего не произошло.

Анна прошла несколько шагов, стараясь придерживаться направления, в котором, по её мнению, должен был тянуться коридор. Так, где-то здесь должна быть дверь тёти Шуры. Хорошо бы попасть в комнату соседки, — возможно, там отыщется зеркало, через которое удастся вернуться. Анна неуверенно протянула руку, пытаясь нащупать дверную ручку, — напрасно!

Внезапно ей показалось, будто в сумерках, окружающих её, что-то переменилось, словно стало светлее. Анна оглянулась и увидела открытую дверь в комнату тёти Шуры и её саму, стоящую на пороге. Ну конечно! Как она сразу не сообразила! Если соседская дверь обычно находилась справа по коридору, то здесь, в зазеркалье, дверь должна оказаться слева. Она шла не в ту сторону! Анна почти бегом кинулась к светлому прямоугольнику, обозначившему вход в старухину комнату.

— Тётя Шура!

Соседка пристально взглянула на неё:

— Что ты здесь делаешь? Ты не из нашенских, как ты сюда попала?

Анна торопливо и сбивчиво залепетала в ответ. Старуха внимательно слушала, склонив голову к плечу, потом вздохнула и сказала, словно отвечая собственным мыслям:

— Напрасно она это затеяла, неча зазеркальным делать по ту сторону. Уйти-то ушла, а вот приживётся ли? — и, уже обращаясь к Анне, пояснила: — Я об отражении твоём говорю. Природа-то наша совсем другая, не для вашего плотного мира. А коли аннА там не приживётся, то и тебе тут долго не протянуть. Давно ты здесь?

— Со вчерашнего вечера.

— Ну и что дальше делать будешь? Как обратно ворочаться собираешься?

— Я думала, — неуверенно сказала Анна, — что смогу вернуться через вашу комнату. У вас ведь есть зеркало, тётя Шура?

Старуха усмехнулась:

— Есть. Да не про твою честь.

Анна совсем растерялась. Старая карга не хочет ей помочь? Может быть, обижена на что-то?

Попыталась вспомнить, из-за чего у них с соседкой случались в последнее время стычки. Вроде бы ничего серьёзного не было. Просто старуха не нравилась ей. Не нравилась с того самого дня, когда год тому назад Анна перебралась в освободившуюся после смерти деда комнату, избавившись таким образом от докучливой опеки со стороны матери.


Впервые они с соседкой столкнулись в коридоре, когда Анна с помощью Веньки перетаскивала в новое жилище свои пожитки. Старуха куда-то направлялась, но, увидев их, остановилась аккурат посередине коридора, почти перегородив проход, и хмуро уставилась на пришельцев. Анна, одной рукой прижимая к себе пакет с какой-то одеждой, а другой нашаривая в кармане ключи, на ходу пробормотала: «Здрасьте», — и поторопилась пройти, чтобы открыть дверь Веньке, нагруженному коробками с красками и карандашами. Соседка взглянула на неё исподлобья, поджала губы и ничего не ответила, только покачала головой. Веньке пришлось повернуться боком, потому что вредная бабка и не подумала посторониться, чтобы пропустить его. Уже закрывая дверь, Анна услышала, как старуха, уходя, бормочет: «Ишь, наследнички-то как торопятся жилплощадь занять! А деду за хлебом сходить, когда он хворый лежал, никто не спешил».

Надо сказать, бабкин упрёк достиг цели и испортил Анне настроение на остаток вечера. Ей никогда и в голову не приходило проведать старика, которого она знала только по фотографии в семейном альбоме. Там он, в военной форме, молодой, черноволосый, с лихими усами, стоял, облокотившись на спинку кресла, где, как на троне, восседала нарядная бабушка с годовалой малышкой на руках.

Из скупых рассказов матери Анна знала, что дедушка был офицером. В конце восьмидесятых, выполняя, как тогда писали в газетах, интернациональный долг, был тяжело ранен и попал в госпиталь почти без шансов остаться в живых. Но он выжил и вернулся домой. Вернулся не один, а, как с усмешкой говорила мать, с афганской женой. Позднее кто-то рассказывал, что женщина эта была медсестрой и выходила его, буквально вытащив с того света, хотя хирург, залатавший многочисленные дедушкины раны, вздохнул, закончив операцию: «Даром только время потратили, не жилец он».

История, конечно, романтическая, но бабушка считала, что ничто не может служить оправданием измене, и категорически пресекала любые попытки бывшего мужа, «подлеца и негодяя», повидать дочь. Дочери же (матери Анны), лишь только та подросла и подступила с расспросами, было сказано, что отец бросил их ради какой-то бесстыжей вертихвостки и потому недостоин, чтобы о нём помнили. Впрочем, все мужчины таковы — это убеждение переходило в семье от матери к дочери вместе со ставшей уже преданием историей о дедушкиной «подлой измене».

Что же касается самого деда, то после смерти своей второй жены он так и остался одиноким. Несмотря на ранения, дожил до семидесяти четырёх лет почти не хворая. Хотя, конечно, с возрастом стал слабеть и в последние годы нуждался в заботе, но никак не соглашался на уговоры сердобольной соседки, помогавшей ему иногда по хозяйству, попытаться всё же сблизиться с родными. Когда же он умер, то оказалось, что единственное своё достояние — комнату — «подлец и негодяй» завещал внучке, которую видел только издалека, так и не решившись подойти.

Анна неожиданному наследству обрадовалась: жизнь с суровой и властной матерью ей уже изрядно осточертела. Сама она, как и все женщины в их семье, тоже не отличалась кротостью нрава, и конфликты в доме были делом обычным. Так что комната ей пришлась как раз кстати, и она даже испытала что-то похожее на благодарность к человеку, которым, пока он был жив, совсем не интересовалась.

С соседкой у них сразу не заладилось. Тётя Шура, преисполненная сочувствия к старику, всегда осуждала «родственничков», не желавших принять участие в его судьбе. Сама она воспитывалась в детском доме и втайне мечтала хоть о какой-никакой родной душе. С браком у неё не сложилось. Вечно нетрезвый муж был нрава тяжёлого, случалось, и поколачивал под пьяную руку. Поэтому, овдовев, она вздохнула с облегчением и решила доживать свои «остатние годы» в покое и одиночестве.

Старик-сосед тронул её упрямством, с которым он, офицер в отставке, справлялся с повседневными, такими не мужскими, заботами: готовкой, уборкой, постирушками. Аккуратный во всём, он даже пол в коридоре мыл, когда до него доходила очередь. И никогда — никогда! — не принимал предложенной помощи, неизменно отвечая: «Благодарствуйте, я уж как-нибудь сам управлюсь». И управлялся — до недавнего времени, когда здоровье начало ему изменять.

Как-то утром он постучал в её дверь и сказал, виновато улыбаясь: «Извините меня, Шурочка, не могли бы вы мне за хлебцем сходить, что-то ноги мои совсем служить отказываются».

С того дня тётя Шура взяла старика под опеку, ни в какую не соглашаясь принять за свои труды хотя бы скромное вознаграждение. «Ещё чего удумали, — как-то сказала она, когда сосед попытался вручить ей сотенную бумажку в благодарность за сваренный обед, — нешто это мне в заботу! Вы вот покушайте — глядишь, и силы прибудут, тогда и сочтёмся. Я вам помогла — и вы мне чем-нито поможете». Так оно и шло.

Однажды, заглянув к соседу, — не надо ли чего? — она обнаружила его лежащим на полу. Говорить он не мог и только слабо мычал, тщетно пытаясь приподняться. Перепуганная тётя Шура кинулась вызывать врача. Вскоре прибыла неотложка и увезла беднягу в больницу, где он через неделю и скончался.

В пакете с документами, — паспортом, медицинским полисом и прочим, — который старик всегда держал при себе, обнаружился запечатанный конверт, а в нём — завещание: комната оставалась внучке, а скромные сбережения «в благодарность за сочувствие и заботу» — соседке, Александре Дмитриевне.

Первым желанием тёти Шуры было отказаться от неожиданно свалившегося на неё наследства — разве ж я за плату! — но, поразмыслив, деньги она всё же приняла и после похорон заказала на могилу старика гранитную доску с портретом — чтоб всё как у людей, родственнички-то разве озаботятся! Унаследованной суммы как раз хватило, и теперь тётя Шура, наведываясь по праздникам на кладбище, с чувством исполненного долга протирала гранит мягкой тряпочкой и повторяла про себя: «Ну вот и порядок, вот и замечательно».

К вселению наследницы в дедову комнату тётя Шура отнеслась неодобрительно и никогда не отказывала себе в удовольствии при встрече с «энтой самозванкой» смерить её презрительным взглядом и отпустить вслед замечание о «бессовестных людях, которые…» ну и так далее, в зависимости от настроения.


Неужели старуха до сих пор винит её в том, что она никогда даже и не пыталась познакомиться с дедом? Или дело в этой распроклятой двери, что нет-нет да стукала в бабкину стену? Конечно, надо было бы прибить к полу какой-нибудь ограничитель, да всё руки не доходили. Больше ничего не вспоминалось, и Анна решила попытаться задобрить соседку.

— Я вас чем-то обидела, тёть Шур? Вы простите меня, я ничего плохого…

— Чем ты могла меня обидеть? — удивилась та. — Мы с тобой и не встречались, я ж только отражение соседки твоей, а с твоим отражением у нас отношения замечательные. Она приветливая и добрая. Тебе бы поучиться у неё, а то моя-то уж больно на тебя разобижена: грубишь ты ей, за врага почитаешь, старой каргой за глаза зовёшь. А она, соседка-то твоя, не так уж и плоха, и если бы ты нос не воротила, глядишь, вам обеим какая ни на есть польза была бы.

Анна смутилась.

— Да я, в общем-то, не хотела вас… её, то есть, обидеть, если только случайно получилось. Я всегда к вам… к ней относилась хорошо.

Соседкина двойница рассмеялась:

— Да ты не оправдывайся! Это ваши с ней дела, они до меня никакого касательства не имеют. А вот что твоя-то, аннА-то, умеет с людьми ладить, так это я не в укор тебе говорю, а в науку!

— Но она же только моё отражение, значит, должна быть такой же, как я. А вы говорите…

Старуха покачала головой:

— Ничего-то ты не поняла. Ладно, зайди уж, пока моя ушла куда-то, чего в коридоре стоять, не зря люди говорят: «В ногах правды нет».

Она посторонилась, пропуская Анну в комнату, и когда та вошла, плотно закрыла за ней дверь. Анна огляделась. Всегда интересно, как живут другие, а к соседке она ни разу не заходила, хотя и прожила с ней бок о бок последние шесть лет.

Ничего особенного, комната как комната. Какой-то старый комод под кружевной салфеткой, на нём — ваза с павлиньими перьями, большая шкатулка, хрустальная конфетница с деревянными, ярко разрисованными пасхальными яйцами и семь белых слоников. Над комодом несколько пожелтевших фотографий в резных рамочках. Кровать с высокими никелированными спинками, укрытая пёстрым покрывалом, горка подушек на ней. Обеденный стол с шестью стульями. Старый трёхстворчатый шкаф с зеркалом в центральной дверке. Зеркало!

Старуха перехватила взгляд Анны и покачала головой:

— Даже не думай! Ты небось решила, что я из вредности тебя к зеркалу пускать не хочу? Ошибаешься. Просто уйти отсюда ты можешь только тем путём, которым пришла. Садись вот к столу. Чаем тебя не угощаю, не сможешь ты его пить.

Анна послушно опустилась на предложенный стул.

— Вы сказали, что моя двойница не такая, как я. Почему?

— Как ты её назвала? Двойница? — засмеялась старуха. — Сама такое слово придумала или в книжке какой вычитала?

— Не знаю, — неуверенно ответила Анна, — оно как-то само сказалось.

— Само? Нет, наверно, его эта выдумщица сочинила, что место твоё заняла. Вы же с ней связаны крепко-накрепко с рождения и до берёзки.

— До чего? До какой берёзки? — не поняла Анна.

— Так уж говорится: «до берёзки», до могилы, значит, — пояснила старуха, — берёзы раньше у могил сажали. Ну да не о том сейчас речь. Когда человек смотрится в зеркало, он старается выглядеть как можно лучше. Ты вот, когда к своему лохматому собираешься, к Веньке-то, тоже небось марафет наводишь. И улыбаешься, и взгляд у тебя сразу другой — не такой колючий. Так и любой человек хочет, чтоб его отражение ему показало, какой он умный, красивый, храбрый — ну, тут у каждого своё. Вот и получается, что мы, двойники ваши зазеркальные, становимся такими, какими вы себя представляете, какими хотели бы быть.

Анна собиралась что-то сказать, но старуха встрепенулась:

— Идёт! Куда ж тебя? В шкаф полезай. Быстренько! И чтоб сидела там и ни гугу — жди пока сама тебя не выпущу!

Анна проворно нырнула в глубину шкафа и затаилась среди пальто и платьев.

Скрипнув, отворилась входная дверь: тётя Шура вернулась домой.

5.

Поставив вёдра возле кухонного стола, тётя Шура прошла в комнату и тяжело опустилась в кресло. Да, сколько ни храбрись, годы дают о себе знать. Спасибо, Анька подмогла. Что это сегодня с ней — прям на себя не похожа! Вот, казалось бы, который год рядом живёт, а никогда от неё ничего, кроме неприятностей видеть не приходилось: и дверью всё время об стенку лупит, и вечно к ней какие-то гости шастают, только грязь наносят, а чтоб убрать, так этой свистушке и в голову не приходит, пока не напомнишь. Привыкла небось у мамаши-то белоручкой жить.

И чего старику вздумалось ей комнату отписать, непонятно. С другой стороны, конечно, кровиночка родная, но ведь кровиночка эта его и знать не знала. И он тоже хорош. Сколько говорила — объявись! Родня — она завсегда родня. А он своё заладил: «Ничего ты, Шурочка, не понимаешь. Так уж судьба рассудила. Я, конечно, перед женой виноват был, но от дочки-то никогда бы не отказался, помогал бы, чем мог. Да вишь, оно как вышло. И дочка без меня выросла, и внучка тоже без меня народилась. Что ж я теперь на старости лет обузой им явлюсь? Нет уж, пусть всё остаётся, как есть». Дело, конечно, хозяйское… Тётя Шура вздохнула.

Надо бы приниматься за дела: хотела сегодня окна перед зимой в порядок привести, полы, опять же, неделю не мыты, и ещё хорошо бы постирать кое-что по мелочи. Но что-то уморилась с этими вёдрами, надо сначала дух перевести. Вот сейчас для начала чайку, а тогда и…

Рассудив таким образом, тетя Шура включила чайник, достала из холодильника масло в круглой маслёнке и варёную колбасу, поставила на обеденный стол сахарницу, чашку с блюдцем, баночку прошлогоднего варенья — засахарилось уже, но не выбрасывать же добро! Хотела включить телевизор, но, проходя мимо зеркала, увидела, что её отражение, приложив палец к губам, подаёт ей знаки.


Надо сказать, с отражением у тёти Шуры давно уже установилось полное взаимопонимание. После смерти мужа ей не хватало того, что люди называют единственной настоящей роскошью — человеческого общения. С мужем как-никак всё же можно было поговорить, хотя обычно все разговоры быстро перерастали в скандалы. Разумеется, оставались ещё знакомые, сослуживцы, соседки, но дома её окружала пустота тишины, которую не мог заполнить даже непрерывно работающий телевизор. Разговаривать сама с собой она считала признаком надвигающегося маразма, да и что это за разговор!

И вот в один из невыносимо долгих одиноких зимних вечеров тётя Шура обратилась к своему отражению — всё-таки хотя бы видимость собеседника:

— Ишь уставилась! Чево глядишь-то? Сказала бы хоть словечко, чучело ты немое!

И вдруг услышала в ответ:

— С чего это вдруг я чучело? Ежели тебе недосуг лохмы свои седые пригладить, чем я-то виновата?

Тётя Шура, судорожно глотая ртом воздух, опустилась на стул, а голос из зеркала продолжал:

— Ну и кто из нас уставился? Что зенки-то вытаращила?

— Вы кто? — только и смогла выдавить тётя Шура.

— Кто-кто, — насмешливо ответил голос, — конь в пальто! Не признала что ли? Вот ведь прямо на меня глядишь! Ну, кто я?

— Вы… вы… — бормотала старуха, не решаясь признать, что с ней говорит её собственное отражение.

Поначалу ей казалось странным и даже жутковатым разговаривать с отражением. Потом привыкла. Привыкла! И уже с порога искала глазами зеркало, кивала — и отражение отвечало ей кивком. Вечерами за чаем они вели долгие неторопливые разговоры о том о сём. Тётя Шура рассказывала, как прошёл день, кого повстречала, что нового слышала — отражение внимало, задумчиво склонив голову, подперев подбородок тыльной стороной ладони, время от времени вставляя замечания — иногда насмешливые, иногда одобрительные, иногда осуждающие:

— Калоша ты старая, неужто сразу-то не поняла: дурят тебя, а ты и уши развесила!

Как-то тётя Шура решила для удобства дать своему зеркальному двойнику какое-нибудь имя. Вспомнив старый детский фильм про кривые зеркала, примерила к отражению своё вывернутое наизнанку имя: Аруш — и получила в ответ сердитое:

— От такой слышу!

— Так как же мне тебя именовать прикажешь, чтоб путаницы не вышло? Хочешь, я тебя Сашей звать буду? — поспешила загладить свой промах тётя Шура.

— Вот ещё! Саша-каша-простокваша… Нет уж! Зови меня Александрой.

На том и порешили.
И вот теперь Александра, прижав палец к губам, другой рукой делала знаки, приглашая подойти поближе.

— Чего тебе? — спросила тётя Шура, наклоняясь к отражению.

— Поговорить надо, — шепнула Александра, — но не здесь! Ты вот что, возьми маленькое зеркало да ступай в коридор.

— Это что ещё за конспирация?

Ответом был взмах руки: ступай уже! Снедаемая любопытством, тётя Шура взяла с комода овальное зеркальце и вышла в коридор.

Остановившись под тусклой лампочкой, свисавшей с потолка на перемазанном побелкой проводе, строго посмотрела на Александру, спросила:

— Что случилось-то? Говори скорее, а то у меня чайник небось уже закипел…

6.

Так, значит, вот оно как: не Анька это, а отражение! То-то она давеча вдруг помогать вызвалась, от настоящей-то не то что помощи, слова доброго не дождёшься.

Тётя Шура покачала головой, задумалась. Александра, конечно, молодец. Давай, говорит, оставим всё как есть, раз уж так получилось. Тебе-то, дескать, от этого очевидный профит: аннА и нравом не вздорная, и на помощь завсегда придёт, если нужда случится, да и нету повода сердиться на неё за чёрствость к родному деду — не дед он ей!

Надо бы побеседовать с этой… Как её Александра назвала? Слово такое смешное… Да! Двойница! Поговорить, значит, с этой двойницей, посмотреть, что за цаца. Может, и правда, пусть остаётся? Только ведь той-то, настоящей, сейчас каково? Анна, конечно, не подарок, да ведь живая душа, а эта — всего лишь отражение, подделка!

Тётя Шура решительно распахнула соседкину дверь. То, что она увидела, в книжках называют немой сценой: аннА и Венька застыли перед зеркалом. Старуха быстро оценила ситуацию: видать, заметил этот вихрастый, что та, кого он принимает за свою подружку, в зеркалах не отражается, аннА же обнаружила пропажу своего оригинала и тоже, разумеется, растерялась. Сейчас главное не дать им начать выяснять, что происходит, прежде надо самой во всём разобраться и на что-то решиться. И тётя Шура громко сказала:

— Вы уж извиняйте, ежели я не ко времени, только дело у меня к тебе, Анюта, вот прям горит. Выйди-ка на минуточку. Молодой человек тебя подождёт, никуда не денется.

Неожиданная помощь оказалась как нельзя кстати, и аннА, уронив: «Извини, я сейчас вернусь», выскользнула за соседкой в коридор.

— Пойдём-ка, разговор у меня к тебе, — сказала старуха, внимательно приглядываясь к девушке: и правда, ежели рассмотреть как следует, то похожа, очень похожа, но всё-таки нет, не совсем Анна, словно чего-то в ней не хватает…

Распахнула дверь в свою комнату, кивнула: заходи.

— Что случилось, тёть Шур? — спросила аннА, слегка озадаченная пристальным взглядом старухи.

— Вот смотрю на тебя и думаю: зачем тебе это понадобилось?

— Понадобилось?

— Да. Сейчас тебе кажется по эту сторону интересно да весело, так ведь это поначалу. Что если оглядишься как следует, да начнёшь по своему зазеркалью скучать, а обратно пути уже не будет? Тебе захотелось попутешествовать, но Анну-то зачем обижать? А ну как не приживётся она в зеркале, пропадёт? А не станет её — думаешь, ты надолго тут задержишься? Где ты видела отражение без оригинала?

Видя, что аннА молчит, старуха заговорила снова:

— Одумалась бы ты, пока не поздно! Возвращайся туда, откуда пришла. И пареньку Анниному голову не морочь! Не тебя он любит, ему Анна нужна.

— А вот и нет! — запальчиво возразила аннА. — Она его своими капризами замучила, заморочила. Мы сегодня с ним целый вечер по городу гуляли, он так рад был, что…

— Рад-то рад, но как ты думаешь, чего это он вдруг прибежал, не успели вы распрощаться? Почувствовал парень: что-то с его любимой не так, неправильно. Я, как вошла, да у зеркала вас увидала, сразу поняла, что надо вмешаться. Если бы я тебя не увела, что бы ты ему сейчас говорила? Как бы выкручивалась? Молчишь?

— Я бы что-нибудь придумала, — нерешительно сказала аннА. — И потом, знаете, мне здесь очень понравилось. А Анна… она же всё время была чем-то недовольна. И с вами ругалась, и Веньку изводила по пустякам. Вот пусть теперь у нас поживёт. И ничего с ней не случится. Привыкнет!

— Упряма ты, точь-в-точь как двойница твоя! — вздохнула старуха и повернулась к зеркалу: — Что делать-то будем, Александра?

Отражение пожало плечами:

— Силком мы её обратно не вернём. Если сама не захочет — ничего с ней не поделать. Вот только я никак в толк не возьму, из-за чего ты-то хлопочешь? Давай оставим всё как есть. Сама же сетовала, что соседка твоя — девица вздорная, ругала её, а теперь вдруг жалеть начала?

— Молодая она ещё, с годами поумнеет. Ты подумай, у никчёмного человека и двойник завсегда никудышный, как бы он перед зеркалом ни хорохорился. А вот аннА — она и внимательна, и добра. Может ли такое отражение быть у пустышки да злыдни бессердечной?

— Ну, коли так, — подождём. Возможно, у Анны получится вернуться.

— А я? — воскликнула аннА. — Что со мной тогда будет?

— Если Анна выберется, ты в тот же миг окажешься в зазеркалье. Ведь до сей поры тебя это вполне устраивало?

7.

Анна, притаившись в шкафу, прислушивалась к разговору. Значит, Венька здесь, пришёл её разыскивать?

Осторожно приоткрыла дверцу шкафа. В щёлочку была видна рама зеркала, словно окно в комнату старухи, и там, за окном, — сама бабка, стоящая почти вплотную к стеклу, а по эту сторону — Александра, бабкино отражение. Надеясь, что старухам, увлечённым беседой, не до неё, Анна потихоньку выбралась из шкафа, замирая от страха, — не скрипнула бы половица! — подобралась к двери, выскользнула в коридор — и на миг обмерла: за всеми треволнениями она успела забыть, что коридора-то за дверью нет, только колышущаяся туманная глубина зазеркалья! Стараясь не вглядываться в этот мерцающий морок, от которого у неё начинала кружиться голова, Анна повернула направо и увидела свет из двери своей комнаты. Отправившись на поиски выхода, она не закрыла её.

Первое, что бросилось ей в глаза, когда она вбежала в спасительную дверь — прямоугольник зеркала на стене, и в нём, как на экране, комната — настоящая, а не эта, вывернутая наизнанку! — и Венька, ошалело глядящий на неё.
Анна заколотила по зеркалу кулаками:

— Венька! Венечка! Помоги мне! Выпусти меня отсюда!

Стекло выгибалось, пружинило, словно гибкий пластик. Анна в отчаянии билась об эту прозрачную преграду, продолжая звать на помощь, — а Венька стоял, словно окаменев, не в силах осознать происходящее.

— Венька! — срывая голос, рыдала Анна. — Венька!

Он опомнился, с размаху ударил по зеркалу. Оно прогнулось под его ударом, но не более того. Ударил ещё раз. Ещё и ещё. Бесполезно.

Анна, видя бессмысленность его попыток, перестала колотить по зеркалу, а просто прижала к стеклу ладони, Венька повторил её жест.

Так они и стояли по обе стороны невидимой стены, не дававшей их пальцам соприкоснуться. Зеркало было словно лёд, и Венька вспомнил, как прошлой зимой они катались на лыжах: Анна потеряла варежки и стала жаловаться, что совсем застыла, а он согревал её ладони своим дыханием.

Воспоминание было таким ярким, что он машинально наклонился, совсем как тогда, стал дышать на пальцы Анны — и вдруг почувствовал, что касается уже не гладкого и холодного стекла, а её окоченевших рук. Подался вперёд, обхватил Анну за плечи, что было сил рванул на себя — прозрачная преграда раздалась, выпустила свою пленницу и с противным чмоком снова сомкнулась за её спиной. Не удержавшись на ногах, Венька упал, увлекая за собой Анну, но тут же поднялся, с опаской оглядываясь на зеркало, помог ей встать, обнял.

Анна уткнулась ему в плечо, продолжая всхлипывать.

— Я никогда… я обязательно… я постараюсь… — шептала она. — Прости меня!

В комнату осторожно заглянула тётя Шура, улыбнулась и так же тихонько скрылась, никем не замеченная, бесшумно притворив за собой дверь.


Вскоре состоялась скромная свадьба. Молодые поселились в Анниной комнате. Они жили дружно, но никогда не говорили о странных событиях тех дней.

Зеркало Венька обернул брезентом и оттащил на чердак, где оно и пребывало, пока не попалось на глаза одному из пришедших чинить крышу рабочих, который быстренько сбыл находку какому-то любителю старины.

Постепенно события утратили свою остроту, и Анне стало казаться, что это был просто страшный сон. Но когда порой приходилось примерить что-нибудь в магазине перед большим зеркалом, она на всякий случай крепко вцеплялась в руку мужа.


(рисунок автора)