Кэрри. Воля ветра и белой шерсти

       На самом краю земли, где Тихий океан, словно исполинское животное, лениво вздыхает о былых эпохах, раскинулся поселок Корф. Это было уникальное место, примостившееся на тонкой, бесконечной косе, врезавшейся в седые воды. Ни единого деревца, ни кустика – только бескрайняя, ковыльная тундра, уходящая к горизонту, да надрывный, вечно поющий ветер, несущий с собой запахи соли, льда и дикой, первозданной красоты. Каждый день в Корфе был на грани, между суровой реальностью и магией этого дикого края.

       В этом удивительном, лишенном привычных радостей мире, жила я, маленькая девочка, и моя белоснежная лайка по имени Кэрри. Она была воплощением тех самых героев Джека Лондона, о которых папа читал мне перед сном: сильная, грациозная, с гордо поднятой головой и умными глазами цвета замерзшей воды. Кэрри была не просто собакой, она была моей тенью, моим молчаливым собеседником, моим компаньоном во всех выдуманных приключениях, которые рождало мое детское воображение в этом суровом ландшафте.

       Мы проводили вместе бесконечные часы. Бежали по кромке прибоя, где волны, вздымая пену, откатывались назад, оставляя на песке таинственные узоры. Гоняли крикливых чаек, взлетающих над нами белыми пятнами на фоне серого неба. Прятались среди гигантских дрейфующих брёвен, выброшенных штормом на берег, представляя их то кораблями, то древними чудовищами. Её звонкий, счастливый лай был самой лучшей музыкой, заглушающей шум ветра и волн. В Корфе, где не было ни качелей, ни клумб, ни соседских детей в таком количестве, чтобы хватало для шумных игр, Кэрри была моим единственным и самым верным другом, окном в мир свободы и приключений. Она знала каждый камень на косе, каждый укромный уголок, и её присутствие делало эту суровую землю для меня уютной и волшебной.

       Работа геолога – это  вечная дорога, долгие экспедиции в "поля". Так назывались эти многомесячные отъезды отца в глубь Камчатки: к вулканам, к горячим источникам, в непроходимую тундру, где царила дикая природа. И всегда, всегда Кэрри отправлялась с ним. Она знала этот ритуал: сбор рюкзаков, проверка снаряжения, прощальный взгляд на меня, и вот уже верный вездеход, ревя мотором, увозил их за горизонт. Из окошка мне весело торчала морда Кэрри, прощаясь своим собачьим способом.

       Я ждала. Ждала папу, конечно, но не меньше – мою Кэрри. Месяцы тянулись бесконечно долго, заполненные детской тоской и бескрайним терпением. Каждый раз, когда по поселку разносился гул приближающегося вездехода, мое сердце замирало, а потом билось с такой силой, что, казалось, я могла его слышать. Я бежала к окну, а затем сломя голову на улицу, первой выискивая знакомый силуэт. Папа – усталый, обветренный, но всегда улыбающийся. И рядом с ним… конечно же, Кэрри! С громким, радостным лаем она неслась ко мне, чтобы сбить меня с ног в снег или песок от переполнявшей ее, такой же долгожданной, радости.

       И вот однажды настал тот день. Привычный гул вездехода. Я, как всегда, выбегаю навстречу, глазами отчаянно ищу знакомую белую шерсть. Дверь кабины открывается, и из неё выпрыгивает папа. Один. Его руки пусты, глаза усталы, а на лице – тень чего-то непонятного, тяжелого.

       — Папа! А где Кэрри? — мой голос дрогнул, ком подступил к горлу.
       Он обнял меня так крепко, как будто хотел защитить от всего на свете, прижал к себе, и я почувствовала, как стучит его сердце. Голос его был глухим, непривычным.

       — Доченька… Кэрри осталась в полях.

       Мой детский мир в одно мгновение разбился вдребезги. Осталась? Почему? Предательство? Как же так? Моя верная Кэрри, моя тень, мой лучший друг – она оставила меня? Папа, как мог, успокаивал меня, гладил по волосам, его слова звучали мягко, убедительно.

       — Она сама так решила, малышка. Там, в тундре, ей же раздолье, воля! Охота, простор, природа… А в поселке ей грустно, тесно. Она выбрала свободу. Она там счастлива.

       Мой папа был для меня волшебником. А ведь волшебники умеют разговаривать с животными, они понимают их язык! И я, хоть и со слезами на глазах, хоть и с горьким чувством пустоты в груди, поверила ему. Горевала, да. Свернувшись калачиком, оплакивала её уход, но в глубине души жила мысль: ей там лучше. Ведь так сказал папа. Моя Кэрри, свободная и счастливая, бегает по бескрайней тундре, гоняет зайцев и песцов, наслаждается дикой, необузданной жизнью. Эта мысль смягчала боль утраты, превращая ее в светлую, почти благородную грусть.

       Шло время. Боль отступила, но образ моей Кэрри, белоснежной лайки, словно ожившей легенды Камчатки, всегда был со мной. Я часто представляла её там, в далёких "полях", дикой и вольной, такой, какой она и должна была быть.

       И вот однажды,  я случайно услышала разговор взрослых на кухне. Они говорили приглушёнными голосами, словно оберегая меня от чего-то. Но ведь детские уши порой слышат то, что не предназначено для них.

       — Помнишь ту белую лайку, Кэрри? – произнёс чей-то голос.

       — Да, жалко её… Пришлось пристрелить. — Она погнала стадо оленей… Погубила многих. Что же делать было?

       Мир рухнул снова. Не предательство. Не воля. Не счастье. Просто смерть. Моя Кэрри не осталась в "полях", потому что выбрала свободу. Она погибла, трагически и нелепо, потому что в ней бурлила дикая, первобытная кровь лайки, инстинкт охотника, который не смог устоять перед стадом оленей. Её пристрелили, потому что она, повинуясь зову предков, погнала их, и это привело к беде. И папа, мой волшебник, не хотел, чтобы я знала эту жестокую правду. Он защищал моё детское сердце, подарив мне красивую сказку о свободе, вместо горькой правды о потере и нелепой, вынужденной гибели.

       Белоснежная лайка, как из рассказов Джека Лондона, по имени Кэрри. Мой верный друг, символ дикой Камчатки, навсегда оставшийся в моей памяти. Теперь я понимаю, что её уход был не выбором свободной воли, а трагическим исходом её дикой, прекрасной, но необузданной натуры. И эта любовь, которая сильнее боли, живет во мне, как эхо соленого ветра, как крик чаек над бескрайним, вечно зовущим Тихим океаном, навсегда связанная с образом моей Кэрри – свободной даже в своей гибели.