Предел текучести. Глава 15. Троица

«То есть ты просто прикончил одного из главных подозреваемых в моем убийстве?» – мрачно прошелестел в голове Каланчи голос Ольги.

- Ну извини, бл*ть, - развел руками Степан Степанович, – что я не Эркюль Пуаро. Посмотрел бы я на тебя, если б ты пришла допрашивать подозреваемого, а там – мертвоход.

Тело Ольги шаталось туда-сюда по темному подвалу, хаотично взмахивая руками от досады. «Очень смешно, - огрызнулся дух. – То есть мы так и не узнали, кто были те дети, что окликнули меня прямо перед ударом, и кто, собственно, стукнул меня по башке. Все, что мы знаем, это лишь то, что ты – какой-то Потомок, я – неудачный результат некоего магического ритуала, а мое тело шарахается от книжки заклинаний. Прекрасно!»

Каланча следил за метаниями покойницами нетрезвым расфокусированным взглядом. Его неповоротливое тело клонило в сон, но он усилием воли оставался в сознании. От влажных каменных стен неприятно морозило, отчего кончик носа Степана Степановича противно задубел, как мясная ледышка.
- Мертвая, а суетишься, как живая, - сварливо проговорил он, протирая горячей ладонью лицо. – Успокойся. Я сказал, что разберусь, значит так тому и быть.

Каланча медленно поднялся со ступеней, крякнул от напряжения и, пошатываясь, поплелся вверх, неловко цепляясь за перила.

«Куда ты? – спросила Ольга».

- Костин сказал, что боль - это ключ, - пробормотал Степан Степанович. – Я должен кое-что проверить…

Он поднялся на свой этаж и толкнул дверь. Она коротко всхлипнула петлями, распахивая перед ним темный зев квартиры. Как только Каланча вошел, пространство коридора задрожало мелкой, частой рябью, как перед бурей, и неведомая сила медленно, но настойчиво потащила вялую тушку Степана Степановича вглубь жилища, как сосущая болотная топь. 

Оказавшись в комнате, он упал на колени перед фолиантом, валяющимся на цветастом ковре. Отзываясь на приближение Каланчи, обложка вздрогнула и тотчас же раскинулась, словно приглашая его в объятия. Степан Степанович застонал и отчаянно прильнул измученным лицом к книге, выделяющей странное гипнотическое тепло. Кожа его лба прижалась к коже страниц, и он испытал ласковое и тоскливое ощущение возвращения домой, а затем жгучая боль пробила его тело, будто ему под кожу влили расплавленный вольфрам. Каланча заорал, но оторваться от фолианта уже не мог.

Реальность начала лопаться со звуком рвущегося кумача, и знакомые Степану Степановичу желтоватые обои в полоску лоскутами поползли вниз, обнажая оклеенную газетами «Труд» штукатурку. Пространство стремительно расширилось, и в следующее мгновение взгляду Каланчи предстала не его квартира, а сырой, пропахший порохом и мочой подвал ЧК с округлыми краснокирпичными сводами. Степан Степанович почувствовал, как взмокли от пота его ладони и поднял их. В одной из них увесисто лежал револьвер, а вторая, чуть темная и изрезанная шрамами, мелко тряслась. Каланча понял, что руки принадлежат не ему. 

- Ликвидировать связь. Обеспечить чистоту процесса! – командует чей-то плоский голос, и рука Степана Степановича с револьвером вскидывается.

Перед ним на коленях, в разорванной рясе, стоит избитый священник. Глаза незнакомца, до боли похожие на глаза Каланчи, устремлены прямо на него, но в них нет мольбы, только печальный упрек. Палец сам собой отжимает спусковой крючок. Пуля прошибает череп батюшки, но выстрела не слышно. В глазах убитого вспыхивает чистый, холодный свет и тут же меркнет, смешиваясь с багровой лужей на полу, и поднимается в виде пара.

Рывок, и Каланча уже не в подвале, а в адском чреве «Красного пролетария». Не просто в цеху - он запечатан в нише у самой топки мартена, прикованный цепями из металла. Он ощущает жар, но не снаружи, а рвущийся изнутри него самого, сочащийся из его глаз, пор и ушей, как липкий оранжевый сок. Сквозь колышущееся пламя Степан Степанович видит, как рабочие цеха с пустыми лицами движутся в неестественном, идеальном ритме. Он не чувствует боли огня, лишь слышит чистый металлический звон - будто бьют в гигантское церковное клепало, но это - удар о рельс, сигнал об удачной плавке.

- На трактора, на танки, на новую власть! – кричат рабочие, фанатично сотворяя сталь.

Последнее, что Каланча видит перед собой - это неизвестного обугленного мужчину на бетонном полу, чье тело накрывают красным знаменем, как саваном. Во рту зудит привкус гари.

Вспышка. Опаляющая сухость завода сменяется глубинным холодом норильской шахты. Сознание переносится в новое тело - истощенное, с ноющей болью во всех перебитых когда-то костях. На языке Каланча ощущает противный, сладковато-горчащий, зернистый вкус баланды. Он сглатывает и давится обгорелым бумажным комком. Его сразу же рвет на собственную робу кусками капусты, склизкой мелкой рыбешкой и червями, облепленными песчинками чернозема, а в голове проносятся обрывки чужих воспоминаний – о жене, которой у него никогда не было, о запахе ее духов и звоне ее смеха. От этого фантома под ребрами становится больно, а в мозгу что-то откалывается, как мерзлый пласт породы, и летит в пропасть.

Мир моргает - и Каланча стоит в радиоактивном забое Челябинска, но не работает. Перед ним пятьдесят живых скелетов в бесполезно-белых защитных комбинезонах механически долбят породу. Их воля, их страх, их желание исчезнуть - все это стекается к нему невидимыми ручьями. Степан Степанович чувствует, как эти эмоции оседают в его костях, уплотняя их до состояния свинцовой руды. Его мозг, под постоянным давлением чужих страданий, медленно стекленеет, и по одному начинают отключаться чувства. Сначала запахи. Потом вкус. Затем цвета - мир теряет насыщенность, превращаясь в голубовато-серую сцинтилляционную пелену. Последним уходит осязание. Он больше не чувствует холода камня под ногами. Он сам становится частью породы.

Грубый толчок. Теперь он оказывается в уже знакомом ему месте – у Выставки достижений народного хозяйства на проспекте Мира. Но, в отличие от реальности, земля, небо и улица, простирающаяся во все стороны, здесь равномерно серые, начисто лишенные красок. С его губ сорвалось облачко пара, и этот легкий выдох прозвучал для Каланчи оглушительно в вакуумной тишине, наполняющей этот искаженный мир.

Откуда-то сверху раздается резкий скрежет. Степан Степанович запрокидывает голову и видит, что стоит у подножия павильона-постамента скульптуры «Рабочий и колхозница». Хромоникелевые титаны, словно парящие в небе, с медлительностью тектонических плит поворачиваются друг ко другу, и по поверхности их стальной кожи расходятся трещины, а давящее безмолвие разрезает визг деформирующихся конструкций. Замычав от острой боли, Каланча зажимает уши ладонями.

Завершив разворот лицом к лицу, фигура рабочего тяжело поднимает руку с молотом вверх и с хрустом опускает боёк на голову колхознице. В этот же момент она делает один взмах рукой с серпом и рассекает фигуре мужчины живот. Воздух набухает солено-металлическим запахом, а после с высоты пятидесяти восьми метров на Степана Степановича обрушается темно-алый водопад, сбивший его с ног. Жаркая кровь забивает его нос и рот, и он, наконец, чувствует облегчающую пустоту, словно нечто внутри, долго и мучительно тянувшееся, достигло своего предела и порвалось.