Просто грустно

Пролог

Иногда нет ссор. Нет дедлайнов, которые горят синим пламенем. Нет громких трагедий, разрывающих жизнь на «до» и «после». Иногда ты просто просыпаешься — и что-то не так.

Воздух в спальне кажется густым, как сироп. Солнечный луч, обычно такой игривый и теплый, сегодня режет глаза холодным лезвием. Сердце бьется глухо,  завернутое в несколько слоев ваты. Тело тяжелое, непослушное, не твое. Мысли плывут в густом, липком тумане, цепляясь за края сознания и растворяясь, не успев оформиться.

И ты говоришь себе, еще не встав с кровати, уткнувшись лицом в подушку, которая пахнет слезами, которых вроде бы не было: «Просто настроение. Сегодня не мой день. Пройдет».

Но не проходит.

Часть первая: Туман

Глава 1

Алиса открыла глаза и сразу поняла: сегодня будет трудно. Не трудно в смысле дел — их как раз было немного, редкая суббота без планов. Трудно — просто быть. Дышать. Существовать в собственном теле, которое с утра казалось чужим, неподъемным.

Она лежала, глядя в потолок. Белый, ровный, идеальный. Как и все в ее жизни, казалось бы. Квартира в престижном районе, купленная три года назад после головокружительного карьерного взлета. Карьера старшего арт-директора в крупном рекламном агентстве «Вертикаль». Уважение коллег. Вполне приличная зарплата, позволявшая не считать деньги в супермаркете. Кот, породистый британец по имени Цезарь, обладал безупречными манерами и не драл диван.

Все было «как у людей». Даже лучше.

И все же по утрам все чаще наступали вот эти дни. Дни тумана.

Алиса перевернулась на бок, к окну. За стеклом пылил сентябрьский дождь, превращая город в размытую акварель. Серо, скучно, безнадежно. Именно таким сегодня виделся ей весь мир. Она потянулась за телефоном на прикроватной тумбочке. Экран осветил ее лицо в полутьме — бледное, с темными кругами под глазами, которые не скрывал даже дорогой крем. Десять утра. Соцсети пестрели улыбками. Подруга Катя выложила фото с тренировки: яркий лоснящийся от пота восторг. Коллега Максим — кадры с горного похода. Даже тетя Люда из глухой провинции делилась рецептом пирога с брусникой и сияющей улыбкой.

Всем было хорошо. У всех был смысл, радость, энергия.

У Алисы было тяжелое тело и туман в голове.

«Просто не выспалась», — упрямо прошептала она, заставляя себя сесть. Пружины кровати жалобно скрипнули. «Надо встать, сделать кофе, заняться делами. Разобрать шкаф. Ответить на рабочие письма. Сходить в спортзал».

Слово «надо» прозвучало в тишине комнаты особенно гулко. Оно висело в воздухе, обрастая новыми пунктами, становясь тяжелее с каждой секундой. Надо быть продуктивной. Надо быть в форме. Надо быть на связи. Надо улыбаться. Надо соответствовать.

А что насчет «хочу»?

Вопрос возник сам собой, незваный и острый. Алиса моргнула, стараясь отогнать его. «Хочу» было роскошью, непозволительной слабостью. «Хочу» приводило к опозданиям, срыву дедлайнов, лишним килограммам и разочарованиям. «Надо» было безопасно. «Надо» давало результат, одобрение, чувство контроля.

Она спустила ноги с кровати. Паркет был холодным. Она прошла в ванную, избегая взгляда в зеркало. Зубная паста мятная, освежающая, почти едкая. Душ — горячий, почти обжигающий. Она терла кожу мочалкой, как будто пыталась стереть с себя это странное, липкое состояние. Но оно было внутри. Оно не смывалось.

Так начинались почти все ее «просто грустные» дни.

Глава 2

Кофе в любимой синей кружке не имел вкуса. Он был просто горькой горячей жидкостью. Алиса сидела на кухонном барном стуле, глядя на дождь за окном. Цезарь терся о ее ноги, требуя завтрака, но даже его привычное мурлыканье сегодня раздражало.

Телефон завибрировал. Мама.

— Алло, дочка! Что делаешь? — голос был бодрым, слишком бодрым для субботнего утра.
— Ничего, мам. Пью кофе.
— Опять одна? Надо бы тебе, Алисочка, выйти куда. Познакомиться с кем-нибудь. Нельзя так, в четырех стенах киснуть. В твои-то годы я уже замуж вышла и тебя носила!

Старая пластинка. Алиса автоматически поднесла телефон к уху и придержала его плечом, продолжая смотреть в окно.
— Мам, у меня работа, проекты. Некогда киснуть.
— Работа-работой, а жизнь проходит! Вот соседка Ирина Петровна говорит, у ее племянника сын как раз из Америки вернулся, программист, перспективный…
— Мама, пожалуйста. Не надо.
В голосе прозвучала усталость, которую она не смогла скрыть. На другом конце провисала пауза.
— Алиса, ты в порядке? Звучишь… не очень.
«Не очень». Эвфемизм для «ты звучишь так, будто мир тебе опостылел».
— Все в порядке, мам. Просто не выспалась. Дай отдохнуть в выходные.
— Ладно, ладно… Позвони, если что. Целую.
— И я тебя.

Она положила телефон. Разговор оставил послевкусие вины. Мама волновалась. Мама хотела для нее счастья, правильного, проверенного: муж, дети, дача. Алиса же предлагала ей только успешную карьеру и одинокую жизнь в идеальной квартире. Это было не то счастье. Это было даже не несчастье. Это было что-то третье, не имеющее названия. Что-то серое.

Она взяла планшет, собираясь проверить почту. Вместо этого пальцы сами вывели в поисковой строке: «постоянная усталость и апатия». «Синдром выгорания». «Тревожность». «Депрессия». Она быстро пролистала статьи, чувствуя гнетущее ощущение. Симптомы совпадали. Почти все. Но ставить себе диагноз по интернету было глупо. Да и страшно. Депрессия — это же серьезно. Это таблетки, врачи, клеймо. У нее не депрессия. У нее просто… периодически бывает грустно. Просто накатывает. Просто туман.

Она отложила планшет. Надо было заняться чем-то практичным. Разобрать шкаф. Отличная идея. Физический труд, видимый результат.

Час спустя она сидела на полу среди гор одежды. Платья, блузки, брюки — все дорогое, стильное, купленное с мыслью «это мне идет» или «это пригодится для важной встречи». Но сейчас, глядя на эту гору ткани, Алиса чувствовала только опустошение. Она не помнила, когда в последний раз испытывала радость от покупки. Процесс превратился в рутину: нужно выглядеть соответствующе — значит, нужно купить. Нужно обновить гардероб — значит, нужно потратить выходной в торговом центре.

Она взяла в руки черное платье-футляр. Классика. Куплено к защите первого крупного проекта в «Вертикали». Тогда, три года назад, она надела его с трепетом и диким приступом неуверенности. Но проект прошел на ура. Платье стало «счастливым». Теперь оно висело в шкафу без дела. Последний год она избегала слишком уж официальных мероприятий, находя отговорки.

Почему?

Ответ пришел сам: потому что больше не чувствовала того азарта. Того драйва. Потому что каждая новая победа на работе стала похожа не на взлет, а на следующую ступеньку на бесконечной лестнице, ведущей в никуда. Потому что за аплодисментами на совещаниях она начала слышать тишину внутри себя.

Она прижала платье к лицу. Ткань пахла нафталином и тоской.

Это был не просто плохой день. Это был маячок. Туманный, мигающий с перебоями, но маячок. Кричащий о том, что она давно, очень давно не прислушивалась к тихому голосу где-то глубоко в груди. К голосу, который когда-то шептал: «Я хочу рисовать». «Я хочу ехать на поезде в неизвестном направлении». «Я хочу влюбиться так, чтобы сердце выпрыгивало из груди». «Я хочу просто сидеть на берегу реки и смотреть, как течет вода».

Голос, который она успешно заглушила грохотом метро, гулом офисных вечеринок, треском телевизора, включенного для фона, и бесконечным скроллингом лент соцсетей.

Алиса аккуратно сложила платье и отложила его в стопку «на выброс». Рука дрогнула. Выбросить счастливое платье? Это казалось кощунством. Признанием поражения. Признанием того, что счастливое время прошло, и новое не наступит.

Она оставила платье на полу, встала и пошла на кухню за новым кофе, который снова не будет иметь вкуса. Туман сгущался.

Глава 3

Вечером приехала Катя. Она ворвалась в квартиру, как ураган, принося с собой запах дорогих духов, энергию и пакеты с едой.
— Я тебя спасать! — объявила она, расставляя по кухонному столу контейнеры с тайской едой. — Мама сказала, ты на самоубийцу походишь. А я как истинная подруга самоубийства допустить не могу. Тем более что у меня свои корыстные цели — нужно выпить вина и пожаловаться на очередного идиота с социальных сетей.

Катя была ее противоположностью. Яркая, громкая, эмоционально неустойчивая, но невероятно живая. Она меняла работы, мужчин и хобби с частотой, достойной скоростного слалома. И при этом всегда казалась счастливее Алисы, замершей в своей идеальной, но безвоздушной жизни.

— Я в порядке, — автоматически сказала Алиса, принимаясь раскладывать по тарелкам лапшу.
— Врешь как дышишь. У тебя глаза как у побитой собаки. Опять этот… туман? — Катя произнесла это слово без кавычек, серьезно. Именно она несколько месяцев назад, выслушав сбивчивые жалобы Алисы, дала состоянию это название. «У тебя, похоже, опять туман».

Алиса кивнула, не в силах отрицать.
— Да. С утра.
— И что на этот раз? Работа? Одиночество? Экзистенциальный кризис среднего возраста, хотя до среднего еще ой как далеко?
— Не знаю, Кать. Просто… все бессмысленно. Просыпаюсь — и нет никакого желания жить этот день. Нет ожидания. Нет интереса. Просто набор действий.
— Надо что-то менять! — Катя хлопнула ладонью по столу. — Резко! Кардинально! Уволиться! Уехать! Влюбиться!
— Это не решение, — тихо сказала Алиса. — Это бегство. Я и так все время от себя бегу. В работу. В заботы. В интернет. Бегу, бегу, а когда останавливаюсь — наступает этот туман. Он меня все равно догоняет.

Катя притихла, разглядывая подругу.
— Ты это так… аналитически сказала. Как будто не про себя, а про какую-то постороннюю женщину.
— Так и есть. Я себя чувствую посторонней в собственной жизни, — призналась Алиса, и от этих слов стало чуть легче, как будто выпустила из груди немного тяжелого воздуха.
— А что хочет эта женщина? Посторонняя? — спросила Катя, наливая вино.
Вопрос повис в воздухе. Тот же, что и утром. Что я хочу?
— Не знаю, — честно ответила Алиса. — Я отучилась хотеть. Это неэффективно. Хотеть — значит разочаровываться.
— Ой, какая ты у нас умная, — Катя покачала головой. — А живая где? Та, которая в пятнадцать лет красила волосы в фиолетовый и мечтала стать великим художником? Которая могла засмеяться просто потому, что солнце светит?
— Ее нет, — прошептала Алиса. — Я ее похоронила где-то между дипломами и повышениями.
— Может, откопать? — Катя улыбнулась, но в глазах у нее была серьезность. — Не все же мне одной быть сумасшедшей в нашей паре. Давай и ты спятишь немного. Для разнообразия.

Они пили вино, и Катя рассказывала о своих свиданиях, смешных и нелепых. Алиса смеялась, и это было почти по-настоящему. Почти. Потому что где-то глубоко внутри сидела посторонняя женщина и наблюдала за этой сценой: две подруги на кухне, вино, смех. И женщина эта думала: «А я здесь при чем?»

Перед сном, после того как Катя уехала на такси, обещая звонить каждые два часа, Алиса стояла в темной гостиной. Город за окном светился миллионами огней, каждый из которых отмечал чью-то жизнь. Чью-то суету, радость, печаль.

Она положила ладонь на холодное стекло.
«Что со мной?» — спросила она себя впервые не с раздражением, а с тихим, неподдельным интересом. Как будто обращалась к незнакомке, которую встретила в поезде и которая показалась ей странно знакомой.

Ответа не было. Только туман за стеклом и в душе.

Но вопрос, однажды заданный, уже не мог быть отозван назад. Он начал свою невидимую работу.

Часть вторая: Сигнал

Глава 4

Понедельник встретил Алису привычной суетой. «Вертикаль» располагалась в стеклянной башне в самом центре города. Лифт, несущийся на двадцатый этаж, был битком набит такими же, как она, людьми в дорогих костюмах, с гладкими прическами и напряженными лицами. Все пахло кофе, парфюмом и амбициями.

Ее кабинет был минималистичным, как и подобает арт-директору: белые стены, стол из светлого дерева, пара дизайнерских кресел, огромный монитор. Вид из окна открывался потрясающий, почти как с открытки. Алиса села в кресло, включила компьютер. В почте уже было сорок три непрочитанных письма. Чат мигал десятком сообщений.

Она сделала глубокий вдох и погрузилась в работу. Это было спасением. Здесь было просто. Были задачи: креативная концепция для нового бренда косметики, утверждение макетов для баннерной кампании, встреча с заказчиком в три, совещание в пять. Были цифры, графики, логика. Не было места туману. Не было места вопросу «что я хочу?». Было только «что нужно сделать?».

К обеду она уже чувствовала себя почти собой. Собой прежней, эффективной, слегка циничной, уверенной. Она шутила с коллегами у кофемашины, обсуждала с подчиненными правки, четко и холодно отчитывала стажера за глупую ошибку в верстке. Все было как обычно.

И только когда в тринадцать часов она на минуту осталась одна, глядя на экран с графиком работ, туман ненадолго вернулся. Легкой дымкой. Воспоминанием о субботе. О вопросе, заданном в темноте.

Она потрясла головой, как бы отгоняя назойливую муху, и позвонила секретарю:
— Марина, принесите мне, пожалуйста, двойной эспрессо. Без сахара.
Кофеин должен был помочь. Он всегда помогал.

На встрече с заказчиком, владельцем сети эко-продуктов, она была блестяща. Легко парировала его сомнения, щедро сыпала терминами, рисовала на флип-чарте стремительные графики роста продаж. Заказчик, немолодой мужчина с умными глазами, слушал ее внимательно, а потом сказал:
— Вы знаете, Алиса, вы производите впечатление очень… сфокусированного человека. Целеустремленного. Но мне интересно, а вы сами верите в то, что рисуете? В этот образ «естественной гармонии»?

Вопрос застал ее врасплох. Она на секунду запнулась.
— Конечно. Это же основа концепции. Экологичность, осознанность, возвращение к истокам.
— Это я понимаю, — заказчик улыбнулся. — Я спрашиваю про вас лично. Вам близка эта идея? Гармонии с собой?

В горле у Алисы встал ком. Она почувствовала, как по спине бегут мурашки. Как будто ее поймали с поличным. Поймали на лжи. Она продавала идею гармонии, сама будучи полным ее антиподом.
— В современном мире это актуально для многих, — уклончиво ответила она, надевая профессиональную улыбку. — Мы все ищем баланс.

Заказчик кивнул, но в его взгляде читалось легкое разочарование. Встреча закончилась хорошо, проект был практически утвержден, но после его ухода Алиса долго сидела в переговорке, глядя на свои каракули на флип-чарте. «Гармония». «Баланс». «Осознанность».

Пустые слова. Красивая обертка для пустоты внутри.

Это был сигнал. Яркий и недвусмысленный. Сигнал похороненной когда-то живой девчонки. Сигнал, который говорил: «Ты живешь не свою жизнь. Ты говоришь не свои слова. Ты продаешь то, во что сама не веришь».

Она медленно стерла рисунки с доски. След от маркера остался, призрачный, как ее собственные несбывшиеся мечты.

Глава 5

Вернувшись в кабинет, Алиса не смогла заставить себя снова взяться за работу. Она открыла нижний ящик стола, который всегда был на замке. Там, под стопкой старых документов, лежала тонкая, потрепанная тетрадь в кожаном переплете. Дневник. Вернее, не дневник, а альбом для эскизов. Она не открывала его года три.

Пальцы дрожали, когда она достала его и положила на стол. Кожа переплета была теплой на ощупь. Она провела по ней ладонью, зажмурилась, а потом открыла.

Первые страницы были заполнены набросками, сделанными еще в институте. Быстрые, живые линии. Набросок спящей кошки. Вид из окна общаги. Этюды с натуры в метро. Потом пошли более осмысленные работы. Серия «Городские сны» — здания, растворяющиеся в облаках. Серия «Лица в толпе» — усталые, задумчивые, равнодушные.

Она перелистывала страницы, и с каждой из них на нее смотрела другая Алиса. Та, для которой мир был полон линий, пятен, смыслов и тайн. Та, которая могла просидеть всю ночь, добиваясь нужного оттенка серого на акварельном небе. Та, которая верила, что искусство может что-то изменить.

Потом набросков стало меньше. Появились списки дел, идеи для проектов, номера телефонов. А потом — чистые страницы. Много чистых страниц. Последний рисунок был датирован пять лет назад. Простой набросок — ветка сирени в стакане. Под ним подпись: «Цветет. А я нет».

Алиса прикоснулась к этим словам. Они жгли, как раскаленное железо. Она резко захлопнула альбом, как будто боялась, что из него вырвется что-то страшное. Но было уже поздно. Дамба прорвана. Чувства, похороненные годами под слоями прагматизма и усталости, хлынули наружу.

Это была не просто грусть. Это была тоска. Глубокая, пронзительная тоска по себе. По той девушке с альбомом, которая куда-то исчезла, оставив вместо себя успешную, уставшую и пустую женщину в кабинете с видом на город.

Она положила голову на альбом и заплакала. Впервые за много лет. Не тихо, не украдкой, а горько, навзрыд, как плачут дети. Плакала о потерянном времени. О неосуществленных мечтах. О каждом «надо», которое заглушило «хочу». О каждом случае, когда она говорила себе: «Потом. Когда будет время. Когда будет достаточно денег. Когда устроюсь».

А время утекло, как песок сквозь пальцы. Деньги были, а счастье — нет. Она устроилась — в красивую, удобную, золотую клетку.

Сигнал был услышан. Игнорировать его больше было невозможно.

Глава 6

Она ушла с работы раньше, сославшись на мигрень. На улице снова моросил дождь. Алиса не поехала на метро, а пошла пешком, куда глаза глядят. Город шумел вокруг, но она его почти не слышала. Внутри был шум громче — гул пробудившихся чувств, крик осознания.

Она вышла к набережной. Широкая река, серая под низким небом, текла не спеша, унося с собой отражения огней и мусор. Алиса прислонилась к холодным перилам. Ветер трепал ее волосы, забирался под воротник пальто.

«Что же я наделала?» — думала она. — «Я построила идеальную жизнь, в которой мне невыносимо жить».

В голове крутились обрывки мыслей, как листья на ветру. Вытесненные желания. Огромная усталость от бесконечного «надо». Одиночество, которое она сама же и культивировала, отгораживаясь от мира карьерой и независимостью. Страх. Страх оказаться недостаточно хорошей. Недостаточно успешной. Недостаточно сильной. Страх снова захотеть и обжечься.

Она достала из сумки телефон и открыла приложение для заметок. Пальцы замерли над экраном. С чего начать? Как описать этот хаос внутри?

И она начала писать. Не связно, не красиво, а так, как шло. Обрывками. Вспышками.

«Сегодня заказчик спросил, верю ли я в гармонию. А я соврала. Я продаю гармонию, а сама разваливаюсь на части.
Я открыла старый альбом. Там была настоящая я. Та, которая умела видеть красоту в луже после дождя. Куда она делась? Когда я её потеряла?
Мне снятся сны, в которых я бегу по длинному коридору, а все двери закрыты. Или я кричу, но нет звука.
Я устала просыпаться с чувством, что день — это тяжелая ноша, которую надо донести до вечера.
Я хочу снова почувствовать вкус кофе. По-настоящему. Хочу увидеть цвет неба, а не просто констатировать: «сегодня пасмурно».
Я боюсь, что уже слишком поздно. Что я навсегда останусь этой женщиной в идеальном кабинете с пустотой внутри.
Мне просто грустно. И это «просто» длится уже годами. Это крик души, на который я долго не обращала внимания».

Она писала, и слезы текли по щекам, смешиваясь с каплями дождя. Она писала, пока пальцы не задеревенели от холода, а экран телефона не стал мокрым. Она писала, пока не почувствовала, что внутри что-то сдвинулось. Не стало легче. Наоборот, стало больнее, острее, реальнее. Но туман начал рассеиваться. На смену ему пришла ясная, холодная, неумолимая реальность.

Она была несчастна. По-настоящему, глубоко несчастна. Никто не заставлял ее выбирать карьеру вместо живописи. Никто не заставлял ее отказываться от отношений, которые казались «недостаточно серьезными». Никто не заставлял ее хоронить свои мечты под грудой обязанностей. Она сделала это сама. Из страха. Из желания быть «правильной». Из иллюзии, что успех, измеряемый в деньгах и статусе, принесет счастье.

Алиса вытерла лицо и убрала телефон. Она смотрела на реку, и вдруг в разрыве туч показался кусочек вечернего неба, окрашенный в грязно-розовый цвет. Красиво. Жалко и красиво. Она заметила это. Впервые за долгое время она просто увидела цвет. Не проанализировала, не оценила с точки зрения цветовой палитры для проекта. Просто увидела.

Это был маленький росток внимания к себе, к миру.

Алиса повернулась и пошла домой. Ноги были тяжелыми, сердце — разбитым, но в голове было чище. Туман уступил место боли. А боль, как ни странно, была лучше. Боль означала, что она еще жива.

Часть третья: Остановка

Глава 7

На следующее утро Алиса позвонила на работу и взяла неделю отпуска за свой счет. Решение пришло внезапно, но было твердым. Ей нужно было остановиться. По-настоящему. Не на выходные, забитые делами и чувством вины за безделье, а на полноценную остановку.

Первые два дня она просто… существовала. Позволяла себе спать до десяти. Не заставляла себя делать зарядку. Ела что хотела, когда хотела — иногда это был йогурт в два часа ночи. Смотрела старые глупые фильмы. Гуляла с Цезарем в парке, не думая о пройденных километрах, а просто наблюдая, как кот нюхает осенние листья.

И каждый день она задавала себе вопрос, честно и без спешки: «Что со мной сейчас?»

Ответы приходили разные, часто противоречивые.
«Мне страшно».
«Мне одиноко».
«Мне стыдно за свою слабость».
«Мне скучно».
«Мне хочется, чтобы кто-то обнял и сказал, что все будет хорошо, даже если это неправда».
«Мне хочется рисовать, но я боюсь взять в руки кисть».
«Мне хочется уехать очень далеко, где меня никто не знает».

Она записывала все это в приложение для заметок. Без цензуры. Без попыток себя утешить или приободрить. Просто фиксировала, как врач симптомы. И постепенно эти симптомы складывались в картину. Картину глубокого эмоционального и творческого голода. Картину усталости от роли, которую она играла. Картину тоски по простым, настоящим вещам: по искреннему разговору, по тишине, по возможности быть не идеальной.

На третий день отпуска она вынула краски. Не дизайнерские гуаши и планшет, а настоящие масляные краски, тюбики которых засохли и потрескались. Она разложила их на кухонном столе и просто смотрела. Страх был физическим, сжимал горло. Что, если она разучилась? Что, если ничего не получится? Что, если тот талант, в который она когда-то верила, был всего лишь детской иллюзией?

Она зажмурилась и вспомнила совет из какой-то психологической книги: «Начни с малого. С самого простого действия».

Она налила в банку воды, достала самую широкую кисть, взяла лист плотной бумаги. И просто начала водить по нему кистью, смоченной в чистой воде. Просто смотрела, как бумага темнеет, как вода растекается причудливыми узорами. Это было не искусство. Это была медитация. Простое, почти детское действие, которое, однако, заставило ее забыть о времени.

Потом она выдавила на палитру немного синей краски. Самый кончик тюбика еще был жив. Она смешала его с водой и провела по мокрой бумаге широкую, размытую полосу. Цвет ожил, поплыл, создал новые оттенки. Сердце Алисы екнуло. Что-то давно забытое шевельнулось в груди. Чувство, похожее на узнавание.

Она не стала рисовать картину. Она просто играла с цветом. Смешивала, наблюдала, делала мазки, стирала их мокрой тряпкой. И это было невероятно. Процесс, а не результат. Никаких целей. Никакого «надо создать шедевр». Только «я хочу посмотреть, что будет, если смешать это с этим».

Когда она наконец оторвалась, за окном уже смеркалось. Руки были в краске, бумага перед ней представляла собой абстрактное месиво синих, серых и фиолетовых пятен. И это было прекрасно. Потому что она провела эти несколько часов наедине с собой, не думая ни о чем, кроме того, что происходит здесь и сейчас.

Это была остановка. Настоящая. И в этой остановке она начала слышать собственное дыхание. Собственное сердцебиение. Тихий голос, который стал чуть громче: «Смотри, как красиво получается».

Глава 8

На четвертый день приехала мама. Алиса не звонила ей, но материнское чутье, похоже, сработало безотказно.
— Ты что, больна? — были первые слова Елены Сергеевны, едва она переступила порог. — Почему не на работе?
— Отпуск, мам. Просто отпуск.
— В октябре? Странно. У тебя что-то случилось? — мама пристально разглядывала ее, и Алиса поняла, что скрывать бесполезно. Она выглядела не больной, а… другой. Не накрашенной, в старых джинсах и растянутом свитере, с какими-то странными синими пятнами на пальцах.

Они сидели на кухне. Мама пила чай, Алиса — какао, которое ей вдруг захотелось выпить.
— Мам, а ты когда-нибудь чувствовала, что живешь не свою жизнь? — спросила Алиса неожиданно для самой себя.

Елена Сергеевна вздрогнула, поперхнулась.
— Что? Что за вопросы?
— Просто. Мне интересно.
Мама помолчала, крутя в руках чашку.
— Всякая жизнь — своя, дочка. Мы сами ее выбираем.
— А если ошиблась с выбором? Если проснулась однажды и поняла, что все, что ты строила, — не то? Что ты сама себе чужая?

В глазах матери мелькнула боль, быстро спрятанная.
— У всех бывают трудные периоды. Усталость. Надо отдохнуть, развеяться. Может, съездить куда? Я как раз хотела предложить — у Ирины Петровны есть домик в деревне, она сдает…
— Мам, это не про отдых! — голос Алисы дрогнул. — Это про то, что мне плохо. По-настоящему плохо. Мне грустно, пусто и страшно. И это «просто грустно» длится уже так долго, что я перестала замечать, каково это — быть счастливой.

Она не планировала признаваться. Но слова выплескивались сами, приступами, как выливается вода из полного кипящего чайника. Она говорила о тумане. О работе, которая больше не приносит радости. Об одиночестве. О забытых красках. О чувстве, что лучшие годы прошли мимо, пока она старалась соответствовать чьим-то ожиданиям, даже не поняв, своим ли.

Мама слушала, не перебивая. Лицо ее стало строгим, затем испуганным, затем печальным. Когда Алиса закончила, в кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов.
— Почему ты мне раньше ничего не говорила? — наконец спросила Елена Сергеевна тихо.
— Потому что ты бы сказала то, что всегда: «Возьми себя в руки», «У всех проблемы», «Посмотри, какая у тебя прекрасная жизнь». А мне не нужны были советы. Мне нужно было, чтобы кто-то просто признал: да, тебе плохо. И это нормально — чувствовать себя плохо, даже если для этого нет видимой причины.

Мама опустила глаза.
— Прости, — прошептала она. — Я просто… боялась за тебя. Хотела, чтобы у тебя все было надежно. Стабильно. Чтобы ты не наступала на те же грабли, что и я.
— Какие грабли, мам?
Елена Сергеевна вздохнула, подняла на дочь глаза, полые слез.
— Я всю жизнь мечтала петь. У меня был голос, меня приглашали в училище. Но мои родители сказали: «Это несерьезно. Иди в педагогический, это надежно». Я послушалась. Вышла замуж за твоего отца, потому что он был «надежный». Работала в школе, хотя дети меня раздражали. А потом… потом было поздно. Голос сел, мечты потускнели. Я видела, как ты рисуешь, как у тебя горят глаза… Я так боялась, что ты повторишь мой путь. Что увлечешься этим своим искусством, останешься без гроша, будешь несчастна. Поэтому я все время толкала тебя в сторону «надежности». Работа, карьера, стабильный доход. Я думала, это сделает тебя счастливой. А вышло… я просто навязала тебе свои страхи.

Алиса смотрела на мать, и впервые в жизни видела не строгую, всезнающую женщину, а просто человека. Испуганного, с несбывшимися мечтами, пытающегося уберечь дочь от собственных ошибок и совершающего новые.
— Мама, — она протянула руку через стол, взяла мамину ладонь. Та была шершавой, с натруженными пальцами. — Ты не виновата. Я сама делала выбор. Я сама боялась. Боялась оказаться бедной художницей. Боялась не оправдать твоих ожиданий. Боялась быть слабой. Я сама все это построила.

— Но я не помогла. Я не слушала. Я только подталкивала. — Мама вытерла слезы краем салфетки. — Что теперь делать?
— Не знаю, — честно сказала Алиса. — Но я, кажется, начала останавливаться. Слушать себя. Это больно. Но это лучше, чем туман.

Они просидели вместе весь вечер. Говорили не о будущем, не о том, «что делать». Просто говорили впервые за много-много лет. О детстве Алисы. О маминой юности. О мечтах, которые так и остались мечтами. О маленьких радостях, которые они обе разучились замечать.

Когда мама уезжала, она обняла Алису на пороге, крепко-крепко.
— Я всегда на твоей стороне, дочка. Даже если я не понимаю. Даже если мне страшно за тебя. Ты иди своей дорогой. Любой. Я буду здесь.

Это было самым важным, что Алиса слышала за последние годы. Не совет. Не упрек. Не инструкция к действию. Просто: «Я на твоей стороне».

Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В груди было тесно от нахлынувших чувств. Боль, благодарность, печаль, надежда — все смешалось. Но было одно принципиальное отличие от той тоски, что мучила ее раньше: теперь она это чувствовала. По-настоящему. Она не убегала в работу или соцсети. Она стояла и проживала этот момент. Со всей его сложностью и болью.

Остановка принесла первые, самые трудные открытия. И первое облегчение — облегчение от того, что тебя, наконец, услышали. Даже если этот кто-то — твоя мама.

Глава 9

На шестой день отпуска Алиса поехала за город. Не на дачу, где тоже все было связано с обязанностями — прополоть, полить, покрасить. Она просто села на электричку и вышла на маленькой станции, название которой ничего для нее не значило.

Была середина октября. Лес стоял огненно-золотой, багряный, медный. Воздух пах прелыми листьями, сырой землей и свободой. Алиса пошла по тропинке, ведущей от станции вглубь леса. Под ногами шуршала листва, в ветвях щебетали птицы, готовящиеся к отлету.

Она шла долго, никуда не торопясь. Иногда останавливалась, чтобы рассмотреть узор на шляпке гриба или прислушаться к стуку дятла. Она дышала полной грудью, и с каждым вдохом казалось, что внутри что-то расправляется, освобождается от тисков.

Она вышла на опушку. Там стоял старый, покосившийся дом, очевидно, давно заброшенный. Окна были выбиты, крыша провалилась в одном углу. Но вокруг цвели поздние осенние цветы — какие-то маленькие сиреневые колокольчики. А у самого крыльца росла огромная рябина, усыпанная гроздьями ярко-красных ягод.

Алиса села на скрипучее крыльцо, прислонилась спиной к рассохшейся двери. Тишина была абсолютной. Ни машин, ни голосов, ни гула города. Только ветер в кронах, далекое карканье вороны.

И тут ее накрыло. Не туманом. Чем-то другим. Волной чистой, пронзительной печали. Но печали светлой, какой-то очищающей. Она снова плакала. Плакала о том, что так много времени провела в каменных джунглях, отгородившись от этой простой, вечной красоты. Плакала о том, что разучилась чувствовать тишину и покой. Плакала от благодарности за то, что сейчас, в этот момент, она здесь. Что она еще может это видеть, слышать, чувствовать.

Она сидела так, может, час, может, больше. Пока не замерзла. Пока слезы не кончились. Пока внутри не установилась такая же тишина, как была вокруг.

Она достала из рюкзака блокнот и карандаш. И начала рисовать. Не думала о композиции, о технике. Просто рисовала то, что видела: покосившийся дом, рябину, сиреневые цветы у крыльца. Линии были нетвердыми, детскими. Но в них была жизнь. В них была ее рука, ее взгляд, ее чувство в этот момент.

Когда рисунок был готов, она аккуратно оторвала лист и приколола его к двери дома ржавым гвоздем, что валялся рядом. Подарок дому-призраку. Свидетельство того, что кто-то был здесь, увидел его красоту и запечатлел ее.

На обратном пути, в электричке, трясущейся и полупустой, Алиса смотрела в окно на мелькающие перелески и думала. Она не нашла ответов на глобальные вопросы. Не поняла, что делать дальше. Но она поняла кое-что более важное: чтобы жить, ей нужно это. Пространство. Тишина. Возможность быть наедине с миром и с собой. Возможность просто сидеть и смотреть, как падает лист, не думая о том, сколько минут осталось до следующей встречи.

Она поняла, что ее «просто грустно» было криком души по утраченной связи. С миром. С собой. С жизнью в ее простом, природном течении.

Вернувшись домой, она не включила телевизор. Не полезла в интернет. Она налила себе чаю, села на балконе, завернулась в плед и смотрела, как зажигаются огни в окнах напротив. И внутри у нее была тишина с опушки. Не пустота. А наполненная, живая тишина, в которой наконец-то можно было услышать собственное сердце.

Оно билось. Тихо, но уверенно. Оно было живо. И оно говорило: «Я здесь. Я еще здесь».

Часть четвертая: Прожить

Глава 10

Отпуск закончился. Алиса вернулась в офис совершенно другой. Она не совершила революционных изменений — не уволилась, не уехала в Тибет. Но внутренний сдвиг был колоссальным.

Она больше не пыталась убежать от тумана в работу. Наоборот, она стала сознательно замедлять темп. Если чувствовала, что начинает тонуть в рутине или что накатывает знакомое онемение, она вставала из-за стола, подходила к окну и просто дышала. Смотрела на облака. Находила в пейзаже что-то красивое — отблеск солнца на стекле соседнего небоскреба, стаю птиц, странную форму облака.

Коллеги заметили перемену.
— Ты как будто спокойнее стала, — сказала как-то Марина, секретарша, занося папку с документами. — Или медленнее. Не пойму.
— Я просто меньше суечусь, — улыбнулась Алиса.

Она начала привносить в рабочий процесс немного себя. На совещаниях, вместо того чтобы сыпать сухими цифрами, стала иногда говорить о чувствах, которые должен вызывать бренд. Обращалась к личному опыту. Сначала на нее смотрели с удивлением, но потом заметили, что идеи от этого становятся глубже, человечнее.

Тот заказчик, спросивший о гармонии, позвонил лично, чтобы поблагодарить за проект.
— Вы знаете, в последней презентации было что-то… настоящее, — сказал он. — Как будто вы сами поверили в то, что предлагаете.

Она поверила. Не в бренд косметики, а в то, что гармония возможна. Что начинается она с маленьких шагов. С паузы. С вопроса «что я сейчас чувствую?».

Она завела себе еще один блокнот. Не для эскизов, а для мыслей. Называла его «Карта чувств». Каждый вечер уделяла пятнадцать минут, чтобы записать, что происходило с ней в течение дня. Не события, а именно чувства.
«Утро: тревога перед большим совещанием, но меньше, чем обычно. Помогло глубокое дыхание.
Обед: разговор с коллегой Михаилом о его новой собаке — почувствовала тепло, умиление.
После обеда: раздражение из-за срыва сроков по проекту. Позволила себе злиться пять минут, потом стало легче.
Вечер: усталость, но приятная. Как после долгой прогулки. Заметила красивый закат по дороге домой».

Эти записи помогали ей не терять контакт с собой. Видеть закономерности. Замечать, что больше всего энергии отнимают не сами дела, а внутреннее сопротивление, борьба с собой. А что придает сил — маленькие моменты искренности, красоты, простого человеческого контакта.

Она также начала практиковать то, что называла «минутой присутствия». Несколько раз в день она полностью сосредотачивалась на том, что происходит здесь и сейчас. На вкусе кофе. На ощущении клавиш под пальцами. На звуке дождя за окном. Это вырывало ее из автоматизма, из вечной гонки мыслей, и возвращало в тело. В реальность.

Туман не исчез полностью. Он все еще накатывал, особенно в дни перед критическими датами или после общения с токсичными людьми. Но теперь Алиса знала, что это не «просто настроение». Это сигнал. Сигнал о том, что она снова начинает игнорировать свои потребности, перегружает себя, теряет контакт.

И тогда она не ругала себя, а спрашивала с любопытством и заботой: «Что происходит? Что мне сейчас нужно?» Иногда ответом был сон. Иногда — прогулка. Иногда — позволить себе поплакать. Иногда — сказать «нет» лишней работе.

Это уже была не борьба с собой, а диалог. Первый в ее жизни настоящий диалог.

Глава 11

В один из ноябрьских вечеров, когда город окутал первый по-настоящему зимний снег, Алиса решилась на еще один шаг. Она нашла в интернете студию арт-терапии недалеко от дома. Групповые занятия, раз в неделю. Описание гласило: «Не важно, умеете ли вы рисовать. Важно то, что вы чувствуете».

Она записалась, охваченная смесью страха и надежды.

Первое занятие проходило в уютной мастерской, пахнущей краской, деревом и травяным чаем. Ведущая, женщина лет сорока с добрыми глазами и седыми прядями в темных волосах, представилась Мариной. Участников было человек восемь — разные люди, разного возраста. Была пожилая женщина с грустными глазами, молодая девушка, постоянно теребившая край свитера, мужчина в очках, похожий на бухгалтера.

— Сегодня мы не будем рисовать картину, — сказала Марина. — Мы будем рисовать… погоду в душе. Не думайте о красоте. Просто возьмите цвета, которые вам сейчас откликаются, и заполните лист так, как хочется. Можно пальцами, можно кистями, можно просто разбрызгивать.

Алиса взяла лист, краски. Сначала было страшно. Все эти люди, возможная оценка. Но потом она посмотрела на других — они уже погрузились в процесс, сосредоточенно смешивая цвета, размазывая их по бумаге. Никто не смотрел по сторонам.

Она закрыла глаза и спросила себя: «Какая у меня сейчас погода в душе?»

Вспомнился лес. Опушка. Тишина. Но также и легкая грусть, ностальгия по тому состоянию покоя.

Она взяла синий, зеленый, охру, белила. Сначала робко, потом все смелее стала покрывать лист цветом. Синие разводы — как небо в промозглый день. Зеленые пятна — воспоминание о траве под снегом. Охра — как последние листья на ветках. А потом она добавила белил — легких, полупрозрачных мазков. Снег. Снег, который укрывает все, смягчает контуры, приносит тишину.

Она рисовала, и время снова исчезло. Было только движение руки, игра цвета, тихое удовольствие от процесса. Когда она закончила, то отодвинула лист и ахнула. Перед ней была не картина, а именно погода души. Холодная, немного печальная, но чистая и умиротворенная.

— Теперь, — сказала Марина, — не анализируйте. Просто сядьте напротив своего рисунка. Побудьте с ним. Что вы чувствуете, глядя на него?

Алиса смотрела на сине-зеленые разводы, на легкую белую дымку. И почувствовала… признание. Да, сейчас именно так. Немножко грустно, немножко холодно, но есть и тишина. И это — нормально. Не надо это исправлять. Не надо гнать прочь. Надо просто быть с этим. Принять эту погоду в своей душе, как принимаешь ноябрьский день за окном.

После занятия, за чаем, Марина подошла к ней.
— Первый раз?
— Да. Я… я когда-то рисовала, но бросила. Очень давно.
— Чувствуется, — улыбнулась Марина. — Рука помнит. А душа, видимо, очень соскучилась. Возвращение к себе — это всегда больно и прекрасно одновременно.

Алиса кивнула, не находя слов. Да, именно так. Больно и прекрасно.

Она вышла на улицу. Снег тихо падал крупными хлопьями, превращая город в сказку. Она шла медленно, не пряча лицо от снежинок, ловила их на ресницы. И внутри нее тихо плескалась погода с рисунка. Но теперь она была не туманом, а чем-то осязаемым, живым, своим.

Она пришла домой, и вместо того чтобы включить компьютер, села на пол рядом с Цезарем, который сладко спал, свернувшись клубочком. Она гладила его мягкую шерсть, слушала его ровное посапывание, смотрела на огни города за окном. Без оценок. Без планов. Без анализа.

Это было проживание простого момента своей жизни. Без побега. Без отрицания. Без маски.

Она поняла, что ее «просто грустно» было криком о жизни. О настоящей, полной, чувственной жизни. Не той, что в лентах соцсетей, а той, что в дыхании. В биении сердца. В прикосновении к шерсти кота. Во вкусе вечернего чая. В краске под ногтями. В снежинках на лице.

Этот крик теперь был услышан.

Глава 12

Прошло несколько месяцев. Зима вступила в свои права. Алиса все еще работала в «Вертикали», но отношения с работой изменились кардинально. Она перестала видеть в ней смысл жизни. Это была просто работа. Интересная, хорошо оплачиваемая, но всего лишь работа. Она научилась оставлять ее в офисе, не таская домой в голове проблемы и тревоги.

Она продолжала ходить на арт-терапию. Познакомилась там с интересными людьми. С пожилой женщиной, Ольгой Николаевной, которая оказалась бывшей балериной, а теперь рисовала удивительно легкие, воздушные абстракции. С мужчиной-бухгалтером, Сергеем, который на занятиях выплескивал на холст всю свою подавленную агрессию и фрустрацию, а в жизни был тишайшим человеком.

Она начала рисовать дома. Сначала просто для себя. Потом рискнула показать несколько работ Марине. Та посмотрела внимательно и сказала:
— У тебя есть видение. Свое. Грустное, но очень честное. Не хочешь попробовать выставить что-то? У нас в студии иногда делаем небольшие показы для своих.

Идея привела Алису в ужас. Выставлять свои сокровенные, сырые эмоции на всеобщее обозрение? Это было страшнее, чем любая презентация для заказчика.
— Подумаю, — сказала она.

Но идея засела в голове. Как вызов. Как следующий шаг навстречу себе. Признание не только перед собой, но и перед миром: да, это я. Я такая. Иногда мне грустно. Иногда я вижу красоту в развалинах. И я не стыжусь этого.

Она начала готовиться. Не к выставке, а скорее к внутреннему событию. Отбирала работы, которые были для нее наиболее значимыми. Тот первый рисунок «Погода в душе». Несколько зарисовок из заброшенного дома. Серию быстрых скетчей в метро — лица людей, погруженных в свои мысли. Акварель «Кофе без вкуса» — пустая синяя кружка на фоне размытого окна.

Каждая работа была частью ее пути. Частью истории о том, как она потеряла и начала находить себя.

Выставка была назначена на конец февраля. Небольшое событие в студии, только для своих и нескольких друзей. Алиса пригласила маму и Катю.

Вечером перед выставкой ее снова накрыло волной паники. Что, если все это глупо? Что, если люди посмеются? Что, если ее работы — просто дилетантская мазня, и она выставит себя посмешищем?

Она сидела в гостиной, глядя на разложенные по полу рисунки, и дрожала. Цезарь, почуяв неладное, пришел и устроился у нее на коленях, громко мурлыча.

«Что со мной сейчас?» — спросила она себя привычным вопросом.
«Мне страшно. Мне стыдно. Мне хочется все отменить».
«Чего я боюсь?»
«Боюсь осуждения. Боюсь, что меня не примут. Боюсь, что мое внутреннее — слишком уродливо для внешнего мира».
«А что я хочу?»
«Я хочу… я хочу, чтобы меня увидели. Настоящую. Не успешного арт-директора, а ту женщину, которая рисует грустные акварели в три часа ночи. Хочу, чтобы это было нормально».

Она обняла кота, вжалась в его теплый бок. Страх не прошел, но он перестал быть всепоглощающим. Он был просто чувством. Одним из многих.

Утром она все-таки собрала работы и поехала в студию.

Часть пятая: Услышать и ответить

Глава 13

Студия преобразилась. Стены освободили от обычных работ, повесили ее рисунки. Их было не много, но они создавали целостное, меланхоличное и в то же время светлое настроение. Приглушенные цвета, размытые контуры, чувство тишины и ожидания.

Люди начали подходить. Пришли Марина, Ольга Николаевна, Сергей, еще несколько постоянных участников студии. Приехала Катя, разодетая, как на премьеру, и сразу начала громко восхищаться, привлекая всеобщее внимание. Потом пришла мама. Она долго молча стояла перед каждой работой, особенно перед рисунком заброшенного дома.

— Это то место, куда ты ездила? — тихо спросила она.
— Да.
— Красиво. Грустно, но… очень душевно.

Больше она ничего не сказала, но Алиса увидела в ее глазах понимание. И еще гордость, которой не было, когда дочь становилась арт-директором. Гордость за смелость быть собой.

Люди подходили, смотрели, задавали вопросы. Алиса, к своему удивлению, не чувствовала желания защищаться или оправдываться. Она просто говорила о том, что чувствовала, когда рисовала. О тумане. О поиске. О маленьких открытиях.

К концу вечера, когда большинство гостей разошлись, к ней подошел незнакомый мужчина, лет тридцати пяти. Он был высоким, немного сутулым, в очках в тонкой металлической оправе. У него была добрая, немного усталая улыбка.
— Простите за беспокойство, — сказал он. — Меня зовут Артем. Я друг Марины, она меня позвала. Ваши работы… они зацепили.

— Спасибо, — смущенно ответила Алиса.
— Нет, правда. У меня такое чувство, будто я читаю чей-то дневник. Очень личный. И очень честный. Особенно вот эта, — он кивнул на «Кофе без вкуса». — Я знаю это чувство. Просыпаешься, и все кажется пресным. Как будто краски потускнели.

Они разговорились. Оказалось, Артем — архитектор, но в последнее время больше занимается реставрацией старых усадеб. Он тоже рассказывал о своем выгорании несколько лет назад, о том, как забросил прибыльные проекты и ушел в историческую реставрацию, которая приносила меньше денег, но больше смысла.
— Иногда надо просто остановиться и спросить: а что для меня по-настоящему важно? — сказал он. — Не то, что должно быть важно по мнению общества, родителей, начальства. А что важно для меня. И потом иметь смелость последовать за ответом, даже если он ведет не туда, куда все.

Они простояли, разговаривая, почти час. И Алисе было… легко. Не нужно было казаться кем-то. Не нужно было поддерживать образ успешной и собранной женщины. Он видел ее грустные рисунки и понимал. Понимал без лишних слов.

Он попросил ее номер телефона, сказав, что хотел бы как-нибудь показать ей одну из своих реставрируемых усадеб — как раз такую же полуразрушенную, но с душой, как на ее рисунке.

Когда Алиса вернулась домой, она не могла уснуть. Но на этот раз не из-за тревоги или тумана. Из-за странного, давно забытого чувства — легкого волнения, похожего на предвкушение. Как будто в стройной, но безрадостной симфонии ее жизни прозвучала новая, незнакомая нота. Она еще не знала, к чему это ведет, но сама ее возможность казалась чудом.

Она подошла к окну. Город спал, укрытый снежным покрывалом. Тишина была густой и бархатной. Она положила ладонь на стекло, почувствовала холод.

«Что со мной сейчас?» — спросила она.
«Я… взволнована. Немного испугана. Но больше — заинтересована. Как будто я открыла дверь в комнату, которую давно не посещала, и обнаружила там не паутину и пыль, а окно в новый сад».

Она улыбнулась самой себе в темном отражении стекла. Улыбка была неуверенной, но настоящей. Не для соцсетей. Не для коллег. Для себя.

Глава 14

Весна пришла неожиданно, как всегда в большом городе — грязно, слякотно, но с упрямыми побегами зелени в палисадниках и птичьими трелями по утрам.

Алиса продолжала жить в новом ритме. Работа, арт-терапия, прогулки, иногда встречи с Артемом. Он оказался интересным собеседником — тихим, вдумчивым, с тонким чувством юмора. Он не пытался ее развлекать или производить впечатление. Они просто могли молча идти рядом, и это молчание не было неловким. Или говорить часами об искусстве, архитектуре, книгах, смыслах.

Он показал ей усадьбу за городом. Старый каменный дом с колоннами, полуразрушенный, но с остатками былого величия. Они бродили по заросшему парку, и Артем рассказывал историю каждого дерева, каждого камня. В его глазах горела страсть, которую Алиса когда-то чувствовала к рисунку.

— Вот видишь эту липу? — говорил он, кладя ладонь на шершавую кору. — Ей лет триста. Она помнит балы, которые давали здесь, помнит детей, которые бегали вокруг, помнит войну, когда здесь был госпиталь. Дерево — это память места. Мы, реставраторы, не просто восстанавливаем стены. Мы пытаемся вернуть память. Душу.

Алиса слушала и чувствовала, как что-то в ней откликается. Эта любовь к старому, к подлинному, к вещам, которые несут в себе следы времени и человеческих жизней. Это было очень близко к тому, что она пыталась выразить в своих рисунках — чувство утраты, ностальгию, красоту в несовершенстве.

Однажды вечером, когда они пили чай на кухне у Артема (его квартира была завалена чертежами, книгами и образцами старых обоев), он сказал:
— Знаешь, я иногда смотрю на твои рисунки и думаю: вот она, реставрация. Но не зданий, а души. Ты по крупицам собираешь себя. Находишь старые, забытые фрагменты и пытаешься понять, как они складывались в целое.

Алиса замолчала. Это было настолько точное определение того, что с ней происходило, что у нее перехватило дыхание.
— Да, — наконец выдохнула она. — Только я не знаю, каким было изначальное целое. Может, его и не было. Может, я создаю что-то новое из старых обломков.
— А разве в реставрации не так? — улыбнулся Артем. — Мы никогда не можем воссоздать все в точности, как было. Мы воссоздаем дух. Делаем так, чтобы место снова зажило своей жизнью, но уже в новых условиях. С душой, может, то же самое.

В эту ночь, возвращаясь домой, Алиса думала о его словах. Да, она не вернется к той девушке с альбомом. Та девушка умерла, и это было больно признавать. Но, может быть, она не должна возвращаться. Может быть, она должна создать новую себя. Не ту, что была до «надо», а ту, что родится из синтеза всего её опыта — и боли потерь, и радости маленьких открытий, и грусти, и надежды.

Она не была сломанной вазой, которую нужно склеить. Она была мозаикой. И  выбирала, как сложить осколки в новую картину.

Глава 15

В конце апреля на работе случился кризис. Крупный заказчик неожиданно разорвал контракт, уведя проект к конкурентам. В «Вертикали» началась паника. Руководство требовало срочных решений, поиска виноватых, новых идей. Давление на отдел Алисы возросло втрое.

И снова, после нескольких месяцев относительного покоя, она почувствовала, как подкрадывается старый знакомый — туман. Сначала просто усталость. Потом раздражение. Потом снова это чувство тяжести, бессмысленности суеты.

Но на этот раз она не игнорировала его. Она распознала сигнал сразу.

Вечером, после особенно тяжелого дня, она не поехала домой. Она пошла в парк. Села на скамейку у пруда, где уже плавали первые утки. Достала блокнот.

«Что со мной сейчас?»
«Я истощена. Меня раздражает эта беготня. Мне кажется, что мы все занимаемся ерундой, пытаясь продать то, что людям на самом деле не нужно. Мне страшно, что меня снова засосет в эту воронку. Что я заброшу все, что начала».

Она писала, и слезы капали на бумагу, размывая чернила. Она дала себе поплакать. Не сдерживаясь. Потом, когда слезы кончились, она спросила:
«А что я хочу?»
«Я хочу тишины. Хочу просто сидеть здесь и смотреть на воду. Хочу, чтобы этот проект меня не касался. Хочу рисовать, а не делать презентации. Хочу, чтобы кто-то сказал, что все будет хорошо, и чтобы я могла в это поверить».

Она сидела так еще долго, пока не стемнело. Потом достала телефон и написала сообщение Артему: «Сложный день. Туман возвращается».
Он ответил почти сразу: «Где ты?»
«В парке у пруда».
«Сиди. Я еду».

Он приехал через двадцать минут, принес два стаканчика горячего шоколада. Сел рядом, не говоря ни слова. Просто протянул ей стаканчик. Они молча пили шоколад, смотрели на темную воду, в которой отражались фонари.
— Спасибо, что приехал, — наконец сказала Алиса.
— Все в порядке. У меня тоже бывают такие дни. Особенно когда приходится иметь дело с чиновниками, которые не понимают, зачем сохранять старые развалины.

Она рассказала ему о ситуации на работе. Не жалуясь, а просто констатируя факты: давление, бессмысленность, страх снова потерять себя.
— И что ты будешь делать? — спросил он.
— Не знаю. Раньше я бы просто вкалывала сутками, пытаясь всех спасти и доказать, что я незаменима. Сейчас… сейчас я не хочу этого. Я хочу защитить пространство тишины, что нашла внутри. Но не знаю как.
— Может, не надо ничего решать прямо сейчас? — предложил Артем. — Может, просто признать, что сейчас тяжело. И быть с этим. А решение придет само. Или не придет. И тогда станет ясно, что делать дальше.

Просто быть с этим. Не бороться. Не убегать. Не отрицать. Быть.

Они просидели на скамейке еще час. Говорили о пустяках. Смеялись над утками, которые устроили ночную возню. Смотрели на звезды, которых почти не было видно из-за городской засветки.

И когда Алиса вернулась домой, туман не исчез полностью, но он перестал быть угрозой. Он был просто погодой. Погодой, которая бывает. И которая пройдет. Не потому, что она будет активно с ней бороться, а потому, что у всего есть свой цикл. У природы, у чувств, у жизни.

Она легла спать, не включая компьютер, не проверяя почту. Она просто легла и прислушалась к своему дыханию. К тихому мурлыканью Цезаря на подушке рядом. К далеким звукам города.

И внутри, под слоем усталости и грусти, она обнаружила маленький, но твердый стержень. Тот, что начал формироваться в дни остановки. Стержень самоуважения. Уважения к своим чувствам, к своим потребностям, к своему праву быть неидеальной, уставшей, грустной.

Она уснула с мыслью, что завтра будет новый день. И она встретит его такой, какая есть. Не обязательно сильной. Не обязательно собранной. Просто живой.

Эпилог: Не просто

Прошел год. Ровно год с той осени, когда Алиса впервые позволила себе задать честный вопрос: «Что со мной?»

Многое изменилось. Она все еще работала в «Вертикали», но перешла на частичную занятость. Теперь у нее было три рабочих дня в неделю. Остальное время она посвящала себе. Рисовала. Ходила на арт-терапию. Осваивала технику линогравюры. Иногда брала небольшие заказы на иллюстрации — для детских книг, для журналов о путешествиях. Деньги были скромные, но процесс приносил радость.

Она съездила с мамой в небольшое путешествие по старинным русским городам. Они молчали большую часть пути, просто смотрели в окно, но это было самое душевное общение за последние годы.

С Катей они по-прежнему виделись часто. Подруга по-прежнему носилась по жизни, как ураган, но теперь Алиса не чувствовала рядом с ней своей неполноценности. Они были разными. И это было нормально.

С Артемом… что-то начиналось. Что-то медленное, неспешное, основанное на взаимном уважении и понимании. Они не торопились давать этому название. Просто были рядом, когда это было нужно. Делились тишиной и словами. И этого было достаточно.

Но самое главное — Алиса научилась слышать себя. Она больше не игнорировала свои «просто грустные» дни. Она принимала их погоду души. Иногда — солнце и легкий ветерок. Иногда — затяжной дождь. Иногда — густой туман.

И когда туман накрывал, она не паниковала. Она знала алгоритм. Остановиться. Спросить: «Что со мной?» Проговорить, записать, прожить. Дать себе то, что нужно в этот момент — плакать, спать, молчать, гулять.

Она поняла, что ее настроение — это не сбой системы. Это язык. Древний, мудрый язык души, который говорит с нами образами, чувствами, телесными ощущениями. «Я устала», — шепчет грусть. «Я скучаю по чему-то важному», — говорит тоска. «Мне больно», — кричит отчаяние.

Игнорировать этот язык — все равно что игнорировать боль в теле. Можно заглушить ее таблетками, можно убежать в работу, но болезнь будет прогрессировать. Пока не станет неизлечимой.

Однажды весенним вечером Алиса сидела на том же балконе, с которого год назад наблюдала за зажигающимися огнями. В руках у нее была чашка чая, по-настоящему вкусного, с ароматом жасмина. Цезарь спал у ее ног. В воздухе пахло дождем и свежестью.

Она думала о прошедшем годе. О боли, о слезах, о страхе, о маленьких открытиях. О том, как она училась заново чувствовать вкус, видеть цвет, слышать тишину.

Она достала свой «блокнот чувств» и открыла первую запись. Поток сознания, записанный на набережной во время холодного осеннего дождя. Она перечитала его. Тогда эти слова были криком отчаяния. Теперь они были историей. Историей начала пути.

Она перелистнула страницу и написала:

«Сегодня. Весна. Пахнет дождем. Чай вкусный. Кот храпит. В душе — тихая радость, смешанная с легкой грустинкой. Как после хорошего, но немного печального фильма.
Я больше не боюсь своей грусти. Я подружилась с ней. Она часть меня. Та часть, что помнит, что чувствует, что живет.
«Просто грустно» — это не просто. Это целый мир. Мир теней и полутеней, без которого не было бы и света. Это голос моей души, который, наконец, был услышан. И на который я научилась отвечать.
Ответ мой прост: «Я здесь. Я с тобой. И мы будем жить. Со всей этой красотой и болью. Просто будем жить».

Она закрыла блокнот, сделала глоток чая. С неба начали падать первые капли теплого весеннего дождя. Она не стала уходить с балкона. Просто накинула на плечи плед и продолжала сидеть, глядя, как огни города расплываются в мокрой мгле.

И внутри у нее была гармония, которую она когда-то пыталась продать. Не идеальная, не статичная, а живая, дышащая. Гармония принятия себя — со всеми туманами, грустями, страхами и маленькими, хрупкими радостями.

Она была дома. И это было самое важное возвращение в ее жизни.