Соседка по лестничной клетке

Она переехала в квартиру напротив в октябре. Или в ноябре. В тот период года, когда месяцы притворяются друг другом, и только дождь знает правду, но молчит из принципа.

Лестница познакомила нас без спроса.

Она поднималась с сумками. Их было подозрительно много. Не продуктовых — каких-то странных, тканевых, с надписями на языке, который ещё не изобрели.

Я спускался. Площадка между вторым и третьим этажом решила, что мы должны постоять.

— Здравствуйте, — сказала она.

— Здравствуйте.

Я хотел пройти мимо, но пространство сжалось до размеров её багажа.

Вселенная иногда так шутит.

— Вы не подскажете, — сказала она, — тут лифт работает?

— Нет. Года три как ушёл в себя.

— Понятно.
Мы стояли. В одной из сумок что-то ворочалось.

— У вас там кто-то живой? — спросил я.

— А, — сказала она. — Это кот. Его нервы при переездах просыпаются.

Сумка мяукнула — тихо, как мяукают сумки, которые давно разминулись с верой в справедливость мира.

Я помог ей донести вещи. Не потому что хотел. Просто её взгляд уже записал меня в добровольцы. И отказ растворился сам собой.
Квартира зияла пустотой. Обои и пыль вели светскую беседу.

— Спасибо, — сказала она.

 — Меня зовут Алла.

— Пётр.

— Пётр, — повторила она. — Хорошее имя. Камень в нём прилёг.

Слова решили не приходить. Я кивнул и ушёл.

На следующий день она постучала. Дверь впустила её без моего разрешения. Она стояла в халате. Халат был розовый, с фламинго. Фламинго выглядели так, будто знали что-то важное, но не скажут.

— У вас соль есть?

— Есть.

Я протянул солонку.
Солонка не понравилась.

— А можно просто соль?
 
Солонку я не верну. Вещи сбегают от меня. Это хроническое.

Соль перекочевала в пакет.

Она улыбнулась.

— Спасибо, Пётр-камень.

Через день — спички. Потом чай похитился. Потом ложка эмигрировала. Потом просто так.

— Можно посидеть у вас? Стулья отказываются со мной жить.

— Уже неделю как отказываются?

— Да. Мебель чувствует во мне угрозу. Не физическую. Метафизическую.

Диван принял её. Кот занял позицию и уставился на меня, как следователь на подозреваемого.

— Он считает вас злодеем, — сообщила Алла.

— С чего бы?

— Интуиция. Правда, она у него сломана с завода.

Тишина заполнила комнату, как вода — аквариум. Я не знал, о чём говорить с женщиной, от которой убегает мебель. За окном дождь шёл правильно, по инструкции — сверху вниз, каплями. Инструкцию он, видимо, где-то нашёл.

— Вы работаете? — спросила она.

— Архив держит меня в заложниках. Двадцать лет сортирую чужие жизни по алфавиту.

— Это где бумаги ждут конца света?

— Примерно.

— Мрачное занятие. Кладбище, но для бюрократии.

Я хотел возразить. Сказать про историю, про важность. Но она уже ушла вперёд.

— А я в планетарии. Показываю звёзды. Поддельные. Настоящие слишком далеко и слишком заняты.

— Вы астроном?

— Нет. Я нажимаю кнопку. Но посетители видят во мне жрицу космоса. Разочаровывать жестоко.

Кот десантировался с дивана. Подошёл к окну. Впечатал нос в стекло, будто пытался прочитать что-то на той стороне.

— Тоскует по старой квартире, — пояснила Алла. — Там вид был другой.

— Какой?

— Стандартный. Дворы, голуби, безнадёжность. Тут то же самое, но он не верит. Для него это параллельная вселенная с подозрительно знакомым интерьером.

Чай кончился. Она поднялась.

— Спасибо за приют. Пойду. Смена скоро меня востребует.

Ушла. Кот остался. Уход его не заметил.

— Эй, — сказал я. — Твоя ушла.

Кот сделал вид, что он — предмет интерьера.

Убедительно.

Пришлось нести. Он был тяжёлый и преисполненный презрения. Когда я постучал, дверь открылась с задержкой, как будто думала.

— А, — сказала Алла. — Благодарю. Он практикует это. Остаётся в чужих квартирах. Проверяет, не его ли это дом на самом деле.

Кот перешёл к ней. Оглянулся на меня с видом победителя турнира, правила которого знал только он.

Неделя прошла. Алла приходила каждый вечер. Чай лился. Планетарий рассказывался. Про посетителей, спрашивающих, почему Луна не падает. Про старика, который каждую среду приходит смотреть на Сатурн, будто тот ему должен. Про школьников, которых слово "Уран" превращает в гиен.

Я слушал. Слова из неё выходили легко, как вода из крана.

— А в архиве что-нибудь интересное попадается? — спросила она однажды.

— Всякое. Письма. Дневники. Чей-то список покупок за 1973 год.

— И что там?

— Хлеб, молоко, сахар. Классика жанра.

— Печально. Человек исчез, а его список пережил хозяина. Наверное, горд собой.

Чайник бормотал что-то на своём языке.

— У вас есть кто-то? — спросила она.

— В смысле?

— Девушка. Собака. Кактус.

— Была девушка. Давно. Осела в прошлом, как осадок.

— Что случилось?

— Ничего драматического. Она была в одной точке, я в другой. Потом точки разошлись. Геометрия подвела.

— Это часто, — кивнула Алла. — Люди расходятся не от ссор. Просто идут в разные стороны и забывают оглянуться. Ноги виноваты.

Она встала. Подошла к окну. Город за стеклом светился, будто кто-то рассыпал угли и забыл потушить.

— Знаете, что странно? Звёзды в планетарии — проекция. Подделка. Но люди плачут. Смотрят на потолок и плачут. Как будто потолок — это важно.

— А это важно?

— Понятия не имею. Может, им нужно, чтобы что-то было больше, чем хлеб, молоко, сахар. Хотя бы иллюзия чего-то.

Повернулась.

— Можно завтра прийти?

— Можно.

Но завтра не пришла. И послезавтра. Дверь напротив молчала, как сейф. Я решил — уехала. Испарилась. Люди это умеют. Исчезать без титров.
Встретил через неделю. Подъезд выплюнул её наружу. Бледная, как черновик человека.

— Где были?

Она выглядела так, будто неделю спорила с чем-то и проиграла.

— Болезнь взяла в плен. Лежала.

— Почему не сказали? Я бы помог.

Она посмотрела на меня, как на говорящую мебель.

— Зачем? Вы не подписывались.

— Я сосед.

— Ну да, — сказала она. — Сосед. Железный аргумент.

Прошла мимо. Походка — как у человека, который ещё не договорился с гравитацией.

Вечером — стук. Она с пакетом.

— Печенье. Извинение за пропажу.

Сели. Печенье оказалось овсяным, сухим и честным в своей невкусности.

— Хорошее печенье, — соврал я.

— Отвратительное. Зато цена не кусается.

Кот дремал у её ног. Видел сны, вероятно, о мировом господстве.

— Вы думали когда-нибудь уехать? — спросила она.

— Куда?

— Куда угодно. Где иначе.

— Нет. Не думал.

— Я постоянно думаю. Но не еду. Потому что везде одно и то же. Дворы, дома, голуби. Только перетасованные.

Засиделись до поздна. Говорили о звёздах настоящих и фальшивых. О списках покупок, которые переживают авторов. О том, что коты не прощают. О том, что дождь приходит без приглашения.

Когда уходила, я сказал:

— Приходите ещё.

— Приду.

И пришла. На следующий день. И потом. И каждый день после.

Мы не были вместе. Мы просто сидели рядом. Чай. Молчание или слова. Кот занимал диван, как оккупант. Дождь за окном вёл статистику капель.

Не знаю, зачем ей это было нужно. Может, одиночество. Может, я оказался удобным — как старый диван, который лень выбрасывать. Или она видела что-то, чего я в зеркале не замечал.

Но когда она приходила, воздух становился теплее на полградуса. Как будто кто-то включал отопление, которого нет.

Этого хватало.

Она живёт напротив до сих пор. Приходит реже. Стулья наконец смирились с ней. И кто-то ещё появился, кроме кота. Голоса сочатся сквозь стену.

Но иногда стучит. Просит соль. Или спички. Или просто садится молча.

Я не спрашиваю зачем.

Люди приходят не за солью. Они просто хотят, чтобы кто-то помнил: они есть.

Даже если этот кто-то — просто сосед. Который однажды открыл дверь и забыл закрыть.