2. 2. 2

Иллюстрация взята из Интернета


Клуб «Андеграунд» днём был похож на труп. Неон выключен, бар наглухо закрыт, в зале пахло вчерашним пивом, сигаретами и отчаянием. Савелий Петрович, сыщик с двадцатилетним стажем в отделе по особо запутанным делам (которые чаще всего называли «бредовые»), прошел мимо пустой сцены, миновал запертую дверь в «VIP-лаунж» и спустился в подвал по узкой лестнице.
Его вызвала сюда коллега, Кира, специалист по неформальным течениям и всему, что пахнет оккультизмом и психоделиками. Она уже была тут, стояла посреди низкого бетонного помещения, служившего то ли складом, то ли гримёркой. Стены были испещрены граффити – черепа, анархические знаки, цитаты из песен. Но Кира смотрела не на них. Она смотрела в угол.
– Сев, смотри, – тихо сказала она, не отводя взгляда.
В углу, на стене, кто-то нарисовал десятки, может, сотни глаз. Не художественно, а навязчиво, одержимо, одним и тем же синим маркером. Глаза с квадратными зрачками, глаза с вертикальными щелями, глаза, составленные из спиралей. И все они, под разными углами, были обращены к тому месту, где сейчас стояла Кира. Будто следили.
– Это она. Эля. Участница той самой арт-группы, – пояснила Кира. – Бывшая медсестра, диагноз F20. В ремиссии, говорят. Но живёт тут, в клубе, сторожит. Говорит, только здесь «они» ее не трогают.
Из-за груды старых колонок появилась тень. Женщина лет тридцати пяти, очень худая, в мешковатом свитере и рваных джинсах. Волосы цвета пакли были собраны в небрежный пучок. Лицо – маска напряжённого внимания, но глаза – живые, умные, и в них плескалась тревога, граничащая с паникой. Это была Эля.
– Вы видите их? – ее голос был хриплым шёпотом. Она не смотрела на них, а обводила взглядом пустой подвал.
– Кого видим, Эля? – спросил Савелий нейтрально, привычным к таким диалогам тоном.
– Тени. Они прилипают к стенам. Я рисую глаза, чтобы они знали – я их вижу. Тогда они не подходят так близко.» Она наконец посмотрела на Савелия. – Нора говорит, вы ищете правду про нашего лидера. Про «Крик Бездны».
– Да. Что ты помнишь о том вечере?
Эля нервно засмеялась, звук был сухим, как шелест паутины.
– Я помню всё. И ничего. Потому что тогда всё и началось по-настоящему. Тимофей… он думал, что играет с демонами. С древними силами. Читал книжки, смешивал химикаты, любил театральные эффекты. – Она подошла ближе. – Но демоны, детектив, играть не умеют. Они не понимают правил. Они только знают, как брать. Забирать. И тот вечер… он стал их кормушкой.
Савелий кивнул, делая в блокноте заметку.
– Кто ещё был там из группы?
Эля вдруг оживилась:
– Я покажу вам!
Она юркнула за колонны и вытащила потрепанный фотоальбом в яркой обложке. Присела на корточки, листая. Кира и Савелий наклонились.
Снимки. Группа людей в какой-то старой, заброшенной бане. Кафельные стены, полки, тусклый свет от фонарика. Люди в экстравагантной одежде – арт-группа. На одном снимке их пятеро, включая молодого Тимофея с горящими глазами и Элю, которая смотрит куда-то в сторону. На следующем снимке, сделанном, судя по ракурсу, через несколько минут – их уже семеро. Лица двух «дополнительных» людей были размыты движением, но они явно были там.
– Это… репетиция? – спросила Кира.
– Да. Следующий перформанс Тимофей хотел провести именно там, в бане. Он нашёл это место. Говорил, что там тонко. Что там «они» просачиваются. – Эля листала дальше. – Он надеялся… это звучало безумно даже для нас… он хотел «запечатать в перформансе» страшные тени-сущности. Увидеть их форму через ритуал и поймать в рамку действия. Как бабочку в сачок. Он называл их «рептилоидами», потому что в отблесках света они казались чешуйчатыми.
И тут её палец ткнул в одну из фотографий.
– Смотрите.
На снимке, среди смеющихся участников, стоял мужчина, которого Савелий сразу узнал – Олаф. И у него, спокойно сидящая на руке, была ящерица. Не обычная, а с яркой черно-оранжевой пятнистой кожей и толстым хвостом.
– Репетиция закончилась ужасно! – голос Эли стал резким, пронзительным. – Что-то пошло не так. Не так, как на заводе! Там была… тишина. А потом визг. И запах серы и мокрой шкуры. Все разбежались. Тимофей был в ярости и в ужасе. Он запретил нам говорить об этом. Выгнал нас. Сказал, что проект закрыт.
Она перевернула страницу. Следующее фото было вырезкой из местной газеты. Небольшой некролог. «Олаф Швепс, 34 года, скончался в результате несчастного случая».
– Что случилось с Олафом? – спросил Савелий, чувствуя, как в воздухе сгущается нечто тяжёлое, необъяснимое.
Эля посмотрела на него широко открытыми глазами, в которых отражались нарисованные на стене синие зрачки.
– Он умер. После той репетиции. Умер от укуса.
Савелий нахмурился.
– От укуса? Кого?
Эля медленно кивнула. Ее палец снова лег на фотографию с ящерицей в руках Олафа.
– От укуса ядозуба.
В подвале повисла гнетущая тишина. Никто не двигался.
– Какого ядозуба? – спросил Савелий, и его профессиональная нейтральность дала трещину. Голос прозвучал резче, чем он планировал.
Эля ткнула пальцем прямо в черно-оранжевую рептилию на руке Олафа. Ее шепот стал ледяным, отчётливым:
– Вот этого. Мексиканский ядозуб. Он его обожал. А тот… его убил. Один укус. В шею. Яд… он был каким-то другим, говорили. Не таким, каким должен быть.
Она закрыла альбом и прижала его к груди, обводя взглядом свои рисунки глаз на стенах.
– Тимофей хотел запечатать рептилоидов в перформансе. Но, похоже, – ее голос дрогнул, – похоже, один из них... ушёл, забрав свою цену.
Кира молча смотрела то на вырезку с некрологом, то на фото с безобидной, на первый взгляд, ящерицей. В голове выстраивалась чудовищная, невозможная цепь: бутафорский ритуал, случайный якорь, трещина в реальности, смерть от экзотического животного после «репетиции» в странном месте. И десятки нарисованных глаз, молчаливо следящих со стен подвала.
– Эля, – тихо спросила он. – А где сейчас эта ящерица?
Эля медленно подняла на нее взгляд. В ее глазах не было безумия. Только леденящая душу, кристально ясная уверенность.
– Ее не нашли. Олаф лежал, а она… исчезла. Тимофей сказал, что это знак. Что дверь не закрылась, а только приоткрылась. И теперь они могут приходить в разных формах.
Она повернулась и стала рисовать на стене новый глаз, с вертикальным зрачком, похожим на щель в самой реальности.
Савелий Невзоров понял, что его расследование только что перешло из разряда странных происшествий в нечто такое, для чего в уголовном кодексе не было статей. И что еще одной точкой на этой карте безумия стала баня.


(продолжение следует)