2. 2. 2

Иллюстрация взята из Интернета


Клуб «Андеграунд» днем был похож на труп. Неон выключен, бар наглухо закрыт, в зале пахло вчерашним пивом, сигаретами и отчаянием. Савелий Петрович, сыщик с двадцатилетним стажем в отделе по особо запутанным делам (которые чаще всего называли «бредовые»), прошел мимо пустой сцены, миновал запертую дверь в «VIP-лаунж» и спустился в подвал по узкой лестнице.
Его вызвала сюда коллега, Кира, специалист по неформальным течениям и всему, что пахнет оккультизмом и психоделиками. Она уже была тут, стояла посреди низкого бетонного помещения, служившего то ли складом, то ли гримёркой. Стены были испещрены граффити – черепа, анархические знаки, цитаты из песен. Но Кира смотрела не на них. Она смотрела в угол.
– Сев, смотри, – тихо сказала она, не отводя взгляда.
В углу, на стене, кто-то нарисовал десятки, может, сотни глаз. Не художественно, а навязчиво, одержимо, одним и тем же синим маркером. Глаза с квадратными зрачками, глаза с вертикальными щелями, глаза, составленные из спиралей. И все они, под разными углами, были обращены к тому месту, где сейчас стояла Кира. Будто следили.
– Это она. Эля. Участница той самой арт-группы, – пояснила Кира. – Бывшая медсестра, диагноз F20. В ремиссии, говорят. Но живёт тут, в клубе, сторожит. Говорит, только здесь «они» ее не трогают.
Из-за груды старых колонок появилась тень. Женщина лет тридцати пяти, очень худая, в мешковатом свитере и рваных джинсах. Волосы цвета пакли были собраны в небрежный пучок. Лицо – маска напряжённого внимания, но глаза – живые, умные, и в них плескалась тревога, граничащая с паникой. Это была Эля.
– Вы видите их? – ее голос был хриплым шёпотом. Она не смотрела на них, а обводила взглядом пустой подвал.
– Кого видим, Эля? – спросил Савелий нейтрально, привычным к таким диалогам тоном.
– Тени. Они прилипают к стенам. Я рисую глаза, чтобы они знали – я их вижу. Тогда они не подходят так близко.» Она наконец посмотрела на Савелия. – Нора говорит, вы ищете правду про нашего лидера. Про «Крик Бездны».
– Да. Что ты помнишь о том вечере?
Эля нервно засмеялась, звук был сухим, как шелест паутины.
– Я помню всё. И ничего. Потому что тогда всё и началось по-настоящему. Тимофей… он думал, что играет с демонами. С древними силами. Читал книжки, смешивал химикаты, любил театральные эффекты. – Она подошла ближе. – Но демоны, детектив, играть не умеют. Они не понимают правил. Они только знают, как брать. Забирать. И тот вечер… он стал их кормушкой.
Савелий кивнул, делая в блокноте заметку.
– Кто еще был там из группы?
Эля вдруг оживилась:
– Я покажу вам!
Она юркнула за колонны и вытащила потрепанный фотоальбом в яркой обложке. Присела на корточки, листая. Кира и Савелий наклонились.
Снимки. Группа людей в какой-то старой, заброшенной бане. Кафельные стены, полки, тусклый свет от фонарика. Люди в экстравагантной одежде – арт-группа. На одном снимке их пятеро, включая молодого Тимофея с горящими глазами и Элю, которая смотрит куда-то в сторону. На следующем снимке, сделанном, судя по ракурсу, через несколько минут – их уже семеро. Лица двух «дополнительных» людей были размыты движением, но они явно были там.
– Это… репетиция? – спросила Кира.
– Да. Следующий перформанс Тимофей хотел провести именно там, в бане. Он нашёл это место. Говорил, что там тонко. Что там «они» просачиваются. – Эля листала дальше. – Он надеялся… это звучало безумно даже для нас… он хотел «запечатать в перформансе» страшные тени-сущности. Увидеть их форму через ритуал и поймать в рамку действия. Как бабочку в сачок. Он называл их «рептилоидами», потому что в отблесках света они казались чешуйчатыми.
И тут её палец ткнул в одну из фотографий.
– Смотрите.
На снимке, среди смеющихся участников, стоял мужчина, которого Савелий сразу узнал – Олаф. И у него, спокойно сидящая на руке, была ящерица. Не обычная, а с яркой черно-оранжевой пятнистой кожей и толстым хвостом.
– Репетиция закончилась ужасно! – голос Эли стал резким, пронзительным. – Что-то пошло не так. Не так, как на заводе! Там была… тишина. А потом визг. И запах серы и мокрой шкуры. Все разбежались. Тимофей был в ярости и в ужасе. Он запретил нам говорить об этом. Выгнал нас. Сказал, что проект закрыт.
Она перевернула страницу. Следующее фото было вырезкой из местной газеты. Небольшой некролог. «Олаф Швепс, 34 года, скончался в результате несчастного случая».
– Что случилось с Олафом? – спросил Савелий, чувствуя, как в воздухе сгущается нечто тяжёлое, необъяснимое.
Эля посмотрела на него широко открытыми глазами, в которых отражались нарисованные на стене синие зрачки.
– Он умер. После той репетиции. Умер от укуса.
Савелий нахмурился.
– От укуса? Кого?
Эля медленно кивнула. Ее палец снова лег на фотографию с ящерицей в руках Олафа.
– От укуса ядозуба.
В подвале повисла гнетущая тишина. Никто не двигался.
– Какого ядозуба? – спросил Савелий, и его профессиональная нейтральность дала трещину. Голос прозвучал резче, чем он планировал.
Эля ткнула пальцем прямо в черно-оранжевую рептилию на руке Олафа. Ее шепот стал ледяным, отчётливым:
– Вот этого. Мексиканский ядозуб. Он его обожал. А тот… его убил. Один укус. В шею. Яд… он был каким-то другим, говорили. Не таким, каким должен быть.
Она закрыла альбом и прижала его к груди, обводя взглядом свои рисунки глаз на стенах.
– Тимофей хотел запечатать рептилоидов в перформансе. Но, похоже, – ее голос дрогнул, – похоже, один из них... ушёл, забрав свою цену.
Кира молча смотрела то на вырезку с некрологом, то на фото с безобидной, на первый взгляд, ящерицей. В голове выстраивалась чудовищная, невозможная цепь: бутафорский ритуал, случайный якорь, трещина в реальности, смерть от экзотического животного после «репетиции» в странном месте. И десятки нарисованных глаз, молчаливо следящих со стен подвала.
– Эля, – тихо спросила он. – А где сейчас эта ящерица?
Эля медленно подняла на нее взгляд. В ее глазах не было безумия. Только леденящая душу, кристально ясная уверенность.
– Ее не нашли. Олаф лежал, а она… исчезла. Тимофей сказал, что это знак. Что дверь не закрылась совсем, а только прикрылась. И теперь они могут приходить в разных формах.
Она повернулась и стала рисовать на стене новый глаз, с вертикальным зрачком, похожим на щель в самой реальности.
Савелий Невзоров понял, что его расследование только что перешло из разряда странных происшествий в нечто такое, для чего в уголовном кодексе не было статей. И что еще одной точкой на этой карте безумия стала баня.

***
Отчет Вероники лег на стол начальника управления на рассвете. Сорок три страницы безупречной логики, выстроенных фактов, экспертных заключений. Каждый абзац дышал холодной, неопровержимой рациональностью. Смерть Олафа Швепса была представлена как сложносочинённое самоубийство с элементами психического расстройства и неудачного экспериментирования с психоактивными веществами. Ядозуб упоминался лишь в контексте возможной аллергической реакции, усугублённой токсикологическим коктейлем.
Вероника сидела напротив начальника, ее поза была безупречно собранной, взгляд — спокойным и ясным. Она отвечала на вопросы коротко, четко, без единого лишнего слова.
— Вы уверены, что это исключает постороннее вмешательство? — спросил начальник, тяжело опираясь на стопку бумаг.
— На основании представленных доказательств — да. Психологический портрет, история болезни, характер его поисков — всё указывает на внутренний кризис, закончившийся запланированным уходом. Баня, фото, арт-группа — всё это элементы его личного мифа, который он методично выстраивал. Он стал режиссёром собственной гибели.
Савелий Невзоров не присутствовал при этом разговоре. Его вызвали отдельно, днем позже.
— Савелий Петрович, — начал начальник, не предлагая сесть. — Отчет Мисниковой. Ознакомлен?
— Ознакомлен, — глухо буркнул Невзоров. Он выглядел осунувшимся, с недельной щетиной на впалых щеках.
— Мнение?
— Чушь. Она всё выстроила, как мебель в комнате, а дыру в полу ковриком прикрыла. Ядозуба нет. Где ядозуб? Кто его видел после смерти Швепса? Эти глаза на стенах… эта Эля Смирнова…
— Смирнова, — сухо перебил начальник, — состоит на учёте в ПНД с диагнозом параноидная шизофрения. Ее показания не могут служить доказательной базой. А ядозуб… — он махнул рукой. — Экзотическое животное. Мог сбежать, мог быть продан, мог быть попросту выброшен испуганными родственниками. Это не предмет расследования.
— Но связь! Связь между делом Норы, этими поисками, Швепсом и этой арт-группой! Я чувствую, тут что-то…
—Что вы чувствуете, Савелий Петрович, — голос начальника стал опасным, тихим, — это ваше личное дело. А мы работаем с фактами. Мисникова предоставила факты. Логичную, завершённую картину. Ту, которую можно положить на стол прокурора и в архив. Ваша же «к а р т и н а» состоит из ощущений, снов душевнобольной девочки и рисунков на стенах подвала. Вы предлагаете мне доложить вышестоящему руководству, что в городе орудует рептилоид, попавший к нам через дыру в реальности?
Невзоров молчал. Челюсти были сжаты так, что побелели мышцы.
— Вы — опытный сотрудник. Лучший в отделе по запутанным делам. Но последние ваши материалы… они всё больше напоминают не отчеты, а черновики мистического романа. Выгорание, Савелий Петрович. Классическое выгорание. Вы перестали видеть грань между профессиональной интуицией и… одержимостью.
— Я не одержим, я просто вижу то, что другие не хотят замечать! — вырвалось у Невзорова, но прозвучало это слабо, почти жалобно.
Начальник откинулся в кресле, сложил пальцы домиком.
— Приказ об отпуске. С завтрашнего дня. На месяц. Минимум. Сдать все дела, в том числе по Швепсу и арт-группе, Мисниковой. Она доведёт их до формального закрытия. Вам же — отдых. Лечение, если потребуется. Отключитесь на время. Забудьте про ящеров, духов и прочие… чудеса. Когда вернетесь — посмотрим.
Протестовать было бесполезно. Это было не предложение, а приговор. Сметливый взгляд начальника видел больше, чем говорили бумаги: он видел, как трещит по швам железный рационализм Невзорова, как его начинает засасывать трясина сложных дел. Это было опасно. Для работы, для отдела, для самого Невзорова. Лучший способ остановить это — жестко и резко оборвать.
Вероника, получившая дела, не выразила ни торжества, ни сожаления. Она лишь кивнула, когда Невзоров, бледный от бессильной ярости, молча положил на ее стол папки.
— Я всё проверю ещё раз, Савелий Петрович. Всё, что можно проверить, — сказала она ровным голосом.
— Проверяй, — хрипло выдавил он. И вышел, хлопнув дверью.
Начальство приняло версию Вероники. Она была безупречной, как шахматная партия, где все фигуры расставлены по правилам. Мир должен был быть логичным, отчётность — ясной, а призраки — существовать лишь в диагнозах и художественных текстах. Невзоров отправился в отпуск. В тишину. Туда, где нет ни шёпота прошлого из радиоприемников, ни синих глаз на стенах, ни холодного белого пространства междумирья.