3. 2. 2

Иллюстрация взята из Интернета


Нора, чьи глаза видели не только плоть, но и плетение эфирных нитей, чьи пальцы чувствовали дрожь реальности, изучала врага его же оружием. Она знала, что сила не всегда кроется в заклинаниях на древнем наречии. Иногда она прячется в серебристой ленте, в магнитных узорах, запечатлевших миг распада.
В новом ее убежище, скрытом завесой от чужих глаз, где тлели благовония в курильницах из драконьей кости, среди сухих трав и пыльных фолиантов, были и иные артефакты. Бронзовый диск с вращающимися кольцами, испещрёнными рунами, мерно тикал на стене, отсчитывая не часы, а фазы лун в иных мирах. На столе лежали кристаллы, в глубине которых пульсировал свет далеких звёзд. И среди этого наследства древних, на груде пергаментов с картами загадочных материков, лежал предмет чужой, почти кощунственный в своей простоте – черный пластиковый параллелепипед. Видеомагнитофон.
Кассета, принесенная из мира «обычных», была холодной на ощупь. Не холодом льда, а холодом пустоты, вакуума между мирами. Нора вставила ее в пасть аппарата. Медленно, с механическим рокотом, катушки начали крутиться. На экране старого кинескопного телевизора, который она выбрала за его способность иногда показывать больше, чем должно, заплясали тени.
Вот они: факелы, не свет, а лишь его подобие. Люди, не ведающие, что играют с углями под пеплом трона Ур-Хаддата. Художник в личине Ханьи – жалкая пародия на истинных стражей порталов. И сам ритуал… ртуть (проводник душ), пепел (прах утраченной формы), голубая глина (первичная плоть земли). Алхимический треугольник, начертанный рукой дилетанта. Бутафория. Кукольный театр на краю бездны.
И вот – тот момент. Нора затаила дыхание. Ее внутреннее зрение, "третий глаз", открылся, накладывая на плоское изображение слои эфирной топографии. Воздух в цехе на экране не просто дрогнул. Он разорвался. Не трещиной в штукатурке, а разрывом в полотне реальности, кровавой нитью, прошившей несколько слоев бытия сразу. И из этого разрыва, как заноза из пальца божества, вышел он. Станислав.
Нора нажала на кнопку паузы. Изображение застыло. Мужчина в кожаном плаще, лицо искажено замешательством. В руке – механические часы на стальной цепочке. Артефакт его мира, символ линейного времени, столь чуждый текучей вечности Бездны.
Но что-то било по ее восприятию, как диссонанс. Она моргнула, сбросив наваждение плоского экрана, и посмотрела  с к в о з ь  него. И увидела: изображение мерцало на грани реальностей. Она перемотала на мгновение назад и снова остановила.
Одежда изменилась. Теперь это был не плащ, а облегающий комбинезон из материала, которого она не знала – не ткань, не кожа. А в руке – не часы, а гладкий жезл с тускло светящимся наконечником, испещрённый геометрическими знаками холодного разума.
Она повторила. Снова кожа. Снова комбинезон. Часы. Жезл. При каждом повторе, в этом застывшем кадре, он был разным. Как будто сам момент его появления был не точкой, а веером возможностей, и плёнка, этот примитивный кристалл памяти, не могла решить, какую ветвь выбрать для показа. Реальность кассеты была нестабильна, заражена вирусом инобытия.
Внезапно телевизор вздохнул. Глубоко, как живое существо. Экран погас, поглотив застывшее изображение. Затем он вспыхнул снова, но это был уже не отснятый материал. Это было "здесь и сейчас"... Прямая трансляция, которую не вёл ни один оператор в мире людей. На экране – тот же цех. Ночь. Пустота. Лунный свет, пробивающийся сквозь дыры в крыше, отбрасывал длинные, неестественно острые тени, которые шевелились без ветра.
И тогда из этих теней, как из водной глади, вышел старик. Согбенный, в рваной одежде, но Нора узнала осанку. И энергетический отпечаток – Тимофей. Вернее, то, во что превратился его дух, навеки привязанный к месту своего преступления против реальности. Он подошел к точке, где когда-то выросла трещина, и повернул к камере лицо, изъеденное не годами, а иным видом времени. Его губы пошевелились, и его шепот, полный скрежета разрываемой ткани, заполнил комнату, исторгаясь из самих стен:
– Он… разорвал… завесу… Там, где мы лишь чертили углём по холсту… он вогнал стальной клин.
Экран снова погас, на этот раз окончательно. В комнате запахло озоном и горьким миндалем – запахом распадающихся элементарных частиц.
Сердце ведьмы билось, как пойманная птица. Она выдернула кассету. Инстинктивно, почти не глядя, она перевернула ее. С обратной стороны не было ничего. Но ее пальцы, чувствительные к малейшим вибрациям, почувствовали шероховатость. Она поднесла кассету к свету кристалла, лежащего на столе.
И там, проступая сквозь пластмассу, будто написанные не чернилами, а самой тревогой, виднелись слова. Они были нанесены фломастером, почерком спешащего, испуганного человека. Возможно, самого Тимофея, когда он еще был человеком и только собирал реквизит.
«Рецепт врат:
Ртуть – зеркало для духов,
Пепел – прах прошлого,
Голубая глина – слепок пустоты.
Смешать в круге призыва.
НЕ ДОПУСКАТЬ МЕТАЛЛ.
Он даёт форму призраку.
Он делает сон – явью».
Нора опустила кассету. Всё стало на свои места с леденящей ясностью. Тимофей и его группа, самозванные жрецы, играли с формулой, которую не понимали. Они хотели визга и блеска, им нужен был лишь  о б р а з  врат. Они создали хрупкую, иллюзорную конструкцию, мыльный пузырь на грани миров. Он должен был лопнуть с эффектным хлопком и дымом, не оставив ничего.
Но появился Станислав. Странник из мира, где правит металл и логика. Путешественник во времени, державший в руке артефакт своей эпохи – будь то часы или навигационный жезл. И этот артефакт, этот кусок переработанной реальности, он бросил прямо в эпицентр их бутафорского круга.
Металл, особенно легкий, податливый алюминий его прибора, стал тем самым якорем, которого так боялся древний автор рецепта. Он прошил мыльный пузырь и закрепил его. Он дал эфемерному видению структуру. Из трещины в воображении он создал трещину в самой ткани бытия. Он не призвал древние силы – они были слишком велики для этого жалкого обряда. Но он открыл дверь для чего-то другого. Для тварей из межмирового пространства, для паразитов реальности, существ, для которых металл – это лестница, а сломанная магия – распахнутые ворота.
Бутафорский обряд стал ключом. А ключ, повернутый в скважине неподходящим металлическим предметом, сломал замок, который не должен был открываться. Станислав, сам того не ведая, стал архитектором катастрофы. Он не разорвал завесу – но он вбил в нее гвоздь и навесил на нее дверь. И теперь эта дверь осталась приоткрытой, скрипя на петлях из сплавов иного мира, пропуская сквозняки из мест, о которых не повествуют даже самые темные гримуары.


(продолжение следует)