3. 2. 2

Иллюстрация взята из Интернета


Воздух сгустился, стал вязким, и в этой вязкости зазвучал тихий, искаженный мотив — обрывок той самой песни «Прочь отсюда», но сыгранный на расстроенной гитаре, эхом из другого подвала. Тимофей (словно растрескавшийся внутри) повернул голову к источнику звука. Он вел на улицу. К промзоне. Он не пошел — его понесло, как щепку в возникшем течении.
Это был не ветер, а  т я г а. Тяга в воронку, где оседали все отблески когда-то живого искусства, превращаясь в пыльцу тренда. Лабиринт начинался здесь, у края тротуара, и стены его были сложены не из кирпича, а из лозунгов. Обрывки манифестов, имена кураторов, звучащие как пароли, цитаты из философов, которых никто не читал, но должен был цитировать. Каждый поворот сулил выход к «актуальному». Он бежал по этим коридорам, и стены меняли цвет: ядовито-неоновый после биеннале, благородно-минималистичный серый после фэшн-коллаборации, яркие кляксы на грубом бетоне после всплеска урбанистического протеста.
Его рука, когда-то знавшая вес и предательство каждого мазка, теперь двигалась сама собой, нанося на холст то, что ожидали. Она писала то в стилистике «новой искренности», то «цифрового нео-брутализма», то «ностальгического постанализа». Палитра его трескалась, как старая штукатурка: под слоем ультрамарина проступала его собственная, выцветшая охра, но он спешно замазывал ее свежим, «актуальным» розовым. Он стал мастером поверхностей. Глубина пугала — в ней могло оказаться пустое место, лицо, которое он, лихорадочно примеряя чужие маски, растерял по всем этим коридорам.
Он встречал своих двойников — таких же щепок в потоке. Они кивали, обменивались знакомыми словами: «дискурс», «репрезентация», «постправда». Их речи были похожи на скрип ржавых шестерен в машине, которая давно ехала по инерции. Звук расстроенной гитары преследовал его, сливаясь с гулом вентиляции в белых кубах галерей. То был призрак его собственного, несыгранного мотива — грубого, живого, рожденного в том самом подвале от тоски и ярости.
Крах пришел не громом, а тишиной. Однажды, перед очередным вернисажем, он взглянул на свою новую работу — сложную инсталляцию из света, звука и найденных на свалке объектов, одобренную важным критиком. И не увидел НИЧЕГО. Ни себя, ни своей боли, ни радости. Только безупречно собранный конструкт, мертвую раковину, из которой давно выели моллюска. В этой точке тишины воздух достиг предельной вязкости, превратившись в стеклянную капсулу. Он застыл внутри, наблюдая, как сквозь прозрачные стены движутся призраки — мода, критика, публика. Они жестикулировали, что-то говорили, но звук не достигал его. Он был в аквариуме. Отдельно от всего и всех.
Личность его не взорвалась — она распалась, как песчаный замок под волной очередного модного течения, пришедшего с Запада. Не осталось даже осколков, которые можно было бы собрать. Осталась лишь абсолютная, стерильная проходимость насквозь. Он стал пустым местом в центре лабиринта — местом, куда сходились все тропы, чтобы бесследно в нем раствориться.
И тогда, сквозь толщу стекла, до него снова донесся тот самый мотив. «Прочь отсюда». Он был тише шепота, но отчетлив, как удар собственного сердца, которое он считал остановившимся. Но куда идти, если все выходы ведут только вглубь лабиринта, а тебя, того, кто мог бы идти, больше нет? Он остался стоять. Прозрачный. Невидимый. Окончательный продукт распада.

***
Разведка Эммы с воздуха не принесла хороших новостей. У стен мрачного замка Вальграва, в загоне из черного камня, она увидела их. «Спящих ящеров». Но они не спали. Тускло поблескивая чешуей цвета окаменевшей крови, они методично, под присмотром магов в багровых мантиях, разрывали когтями и плавили кислотою дыхания груды… металлолома. Старые доспехи, оружие, механизмы. Они пожирали металл, накапливая силу для чего-то. А на башне, над всем этим, в неподвижном воздухе висела и пульсировала ТРЕЩИНА. Огромная, зияющая, похожая на шрам на лице неба. Из нее сочился свет, от которого слезились глаза и сжималось сердце.
Эмма вернулась к Зинаиде, бледная не от усталости.
— Это не королевство, — прошептала она. — Это гнойник. Они не ловят беженцев для рабства. Они скармливают их ящерам… или кидают в трещину, как топливо. Им нужна энергия. Они раскачивают дверь, которую кто-то приоткрыл.
В этот момент она почувствовала, как в Зинаиде что-то изменилось.
— Зинна! Готова к тому, что нас сожрут? — с мрачным юмором спросила Эмма, проверяя заговоренные клинки.
— А ты?
— Меня вряд ли... Я костистая, — буркнула Эмма, но руки ее дрожали.
Ветер в степи завыл по-звериному. Эмма и Зинна, замаскировавшись чарами, пробрались к подножию холма, с которого был виден замок. Их план был безумен: проникнуть внутрь, добраться до башни и попытаться зашить, запечатать, заткнуть эту трещину хотя бы временно, пока не найдут способа закрыть ее навсегда.
— Ты видишь нити? — тихо спросила Эмма, кивнув в сторону замка.
— Вижу, — голос Зинны сорвался. — Они все ведут туда, к башне. И некоторые… некоторые тянутся обратно, к нам.
— Я слышу, как скрипит дверь, — сказала Эмма. Ее взгляд был прикован к шраму на небе. — И голоса. Они ищут проводника...
— Они уже нашли, — мрачно сказала Зинна. — Эти ящеры, их маги… они и есть проводники, только в одну сторону.
— Они вытягивают силу оттуда, но дверь держится на этом мире. На его металле, на его жизни. Ее нужно закрыть с обеих сторон.
Молчание повисло между ними, пронзенное воем ветра.
— Я могу найти "точку сборки", — сказала Эмма. — Точку, где завязан весь узел. Там, где призрак из нашего мира встретился с металлом из их мира. И придал форму их кошмарам... Мы доберемся туда. Прямо до чертовой башни. Долго не продержимся...
— Этого и не нужно, — Зинна неожиданно улыбнулась. Это была не счастливая улыбка, а улыбка обреченного, нашедшего наконец свое место. — Нужно только добраться до точки. А там… я думаю, я знаю, что делать.
Она посмотрела на свои ладони, на которые когда-то смотрела как на карту неизведанной местности. Теперь карта обрела ясные контуры. Их путь вел не к «нормальности», а к эпицентру анормальности. Ее уникальная частота оказалась ключевой настройкой для починки вселенной.
Эмма кивнула. Путь ведьмы привел ее к факту величайшего преступления – нарушения цельности бытия. И единственным способом закрыть трещину было не найти виновного, а зашить рану.
Эмма и Зинна переглянулись. Им предстояло не спасти заколдованное королевство, а сохранить баланс миров.

***
Нора, чьи глаза видели не только плоть, но и плетение эфирных нитей, чьи пальцы чувствовали дрожь реальности, изучала врага его же оружием. Она знала, что сила не всегда кроется в заклинаниях на древнем наречии. Иногда она прячется в серебристой ленте, в магнитных узорах, запечатлевших миг распада.
В новом ее убежище, скрытом завесой от чужих глаз, где тлели благовония в курильницах из драконьей кости, среди сухих трав и пыльных фолиантов, были и иные артефакты. Бронзовый диск с вращающимися кольцами, испещрёнными рунами, мерно тикал на стене, отсчитывая не часы, а фазы лун в иных мирах. На столе лежали кристаллы, в глубине которых пульсировал свет далеких звёзд. И среди этого наследства древних, на груде пергаментов с картами загадочных материков, лежал предмет чужой, почти кощунственный в своей простоте – черный пластиковый параллелепипед. Видеомагнитофон.
Кассета, принесенная из мира «обычных», была холодной на ощупь. Не холодом льда, а холодом пустоты, вакуума между мирами. Нора вставила ее в пасть аппарата. Медленно, с механическим рокотом, катушки начали крутиться. На экране старого кинескопного телевизора, который она выбрала за его способность иногда показывать больше, чем должно, заплясали тени.
Вот они: факелы, не свет, а лишь его подобие. Люди, не ведающие, что играют с углями под пеплом трона Ур-Хаддата. Художник в личине Ханьи – жалкая пародия на истинных стражей порталов. И сам ритуал… ртуть (проводник душ), пепел (прах утраченной формы), голубая глина (первичная плоть земли). Алхимический треугольник, начертанный рукой дилетанта. Бутафория. Кукольный театр на краю бездны.
И вот – тот момент. Нора затаила дыхание. Ее внутреннее зрение, "третий глаз", открылся, накладывая на плоское изображение слои эфирной топографии. Воздух в цехе на экране не просто дрогнул. Он разорвался. Не трещиной в штукатурке, а разрывом в полотне реальности, кровавой нитью, прошившей несколько слоев бытия сразу. И из этого разрыва, как заноза из пальца божества, вышел он. Станислав.
Нора нажала на кнопку паузы. Изображение застыло. Мужчина в кожаном плаще, лицо искажено замешательством. В руке – механические часы на стальной цепочке. Артефакт его мира, символ линейного времени, столь чуждый текучей вечности Бездны.
Но что-то било по ее восприятию, как диссонанс. Она моргнула, сбросив наваждение плоского экрана, и посмотрела  с к в о з ь  него. И увидела: изображение мерцало на грани реальностей. Она перемотала на мгновение назад и снова остановила.
Одежда изменилась. Теперь это был не плащ, а облегающий комбинезон из материала, которого она не знала – не ткань, не кожа. А в руке – не часы, а гладкий жезл с тускло светящимся наконечником, испещрённый геометрическими знаками холодного разума.
Она повторила. Снова кожа. Снова комбинезон. Часы. Жезл. При каждом повторе, в этом застывшем кадре, он был разным. Как будто сам момент его появления был не точкой, а веером возможностей, и плёнка, этот примитивный кристалл памяти, не могла решить, какую ветвь выбрать для показа. Реальность кассеты была нестабильна, заражена вирусом инобытия.
Внезапно телевизор вздохнул. Глубоко, как живое существо. Экран погас, поглотив застывшее изображение. Затем он вспыхнул снова, но это был уже не отснятый материал. Это было "здесь и сейчас"... Прямая трансляция, которую не вёл ни один оператор в мире людей. На экране – тот же цех. Ночь. Пустота. Лунный свет, пробивающийся сквозь дыры в крыше, отбрасывал длинные, неестественно острые тени, которые шевелились без ветра.
И тогда из этих теней, как из водной глади, вышел старик. Согбенный, в рваной одежде, но Нора узнала осанку. И энергетический отпечаток – Тимофей. Вернее, то, во что превратился его дух, навеки привязанный к месту своего преступления против реальности. Он подошел к точке, где когда-то выросла трещина, и повернул к камере лицо, изъеденное не годами, а иным видом времени. Его губы пошевелились, и его шепот, полный скрежета разрываемой ткани, заполнил комнату, исторгаясь из самих стен:
– Он… разорвал… завесу… Там, где мы лишь чертили углём по холсту… он вогнал стальной клин.
Экран снова погас, на этот раз окончательно. В комнате запахло озоном и горьким миндалем – запахом распадающихся элементарных частиц.
Сердце ведьмы билось, как пойманная птица. Она выдернула кассету. Инстинктивно, почти не глядя, она перевернула ее. С обратной стороны не было ничего. Но ее пальцы, чувствительные к малейшим вибрациям, почувствовали шероховатость. Она поднесла кассету к свету кристалла, лежащего на столе.
И там, проступая сквозь пластмассу, будто написанные не чернилами, а самой тревогой, виднелись слова. Они были нанесены фломастером, почерком спешащего, испуганного человека. Возможно, самого Тимофея, когда он еще был человеком и только собирал реквизит.
«Рецепт врат:
Ртуть – зеркало для духов,
Пепел – прах прошлого,
Голубая глина – слепок пустоты.
Смешать в круге призыва.
НЕ ДОПУСКАТЬ МЕТАЛЛ.
Он даёт форму призраку.
Он делает сон – явью».
Нора опустила кассету. Всё стало на свои места с леденящей ясностью. Тимофей и его группа, самозванные жрецы, играли с формулой, которую не понимали. Они хотели визга и блеска, им нужен был лишь  о б р а з  врат. Они создали хрупкую, иллюзорную конструкцию, мыльный пузырь на грани миров. Он должен был лопнуть с эффектным хлопком и дымом, не оставив ничего.
Но появился Станислав. Странник из мира, где правит металл и логика. Путешественник во времени, державший в руке артефакт своей эпохи – будь то часы или навигационный жезл. И этот артефакт, этот кусок переработанной реальности, он бросил прямо в эпицентр их бутафорского круга.
Металл, особенно легкий, податливый алюминий его прибора, стал тем самым якорем, которого так боялся древний автор рецепта. Он прошил мыльный пузырь и закрепил его. Он дал эфемерному видению структуру. Из трещины в воображении он создал трещину в самой ткани бытия. Он не призвал древние силы – они были слишком велики для этого жалкого обряда. Но он открыл дверь для чего-то другого. Для тварей из межмирового пространства, для паразитов реальности, существ, для которых металл – это лестница, а сломанная магия – распахнутые ворота.
Бутафорский обряд стал ключом. А ключ, повернутый в скважине неподходящим металлическим предметом, сломал замок, который не должен был открываться. Станислав, сам того не ведая, стал архитектором катастрофы. Он не разорвал завесу – но он вбил в нее гвоздь и навесил на нее дверь. И теперь эта дверь осталась приоткрытой, скрипя на петлях из сплавов иного мира, пропуская сквозняки из мест, о которых не повествуют даже самые темные гримуары.