65-68 Москвее некуда. Нестоящее настоящее

         МОСКВЕЕ НЕКУДА. (БАЛКОНЫ.)
                2018.   

Высоко подняла настроение. 
Сейчас, почти без столь любимых  мною пауз, узнаете зачем. 
Итак, мы на Трубецкой, прямо напротив весьма оригинальных искомых  дверей,
и тут она замечает  домовой знак и читает название улицы.
- Ах, вот она.  Я три (3) круга сделала, не могла найти. На карте смотрю – есть.
А в окно – нет.  Не там повернула. Вот она – ваша ТрубЕцкая.
Да, так. Именно так, с ударением на «Е».  От «трубы».
И на что я надеялся, она же родом из Восточной Сибири.
(Не обижайтесь те,  к кому это не относиться. Помните один (1) из моих рефренов.)
Всё!  Подняла повыше, чтобы больнее уронить.   
Кто-то найдёт меня излишне впечатлительным.
Подумаешь, оговорилась.  Поверьте, нет.
Я побежал домой, благо балкон уже виден.
Сейчас расскажу, какие ассоциации возникли у меня прямо на бегу,
какие  случаи мне вспомнились.
Возможно, кто-нибудь после таких аналогий, посчитает меня созревшим пациентом, но большинство, надеюсь, правильно поймёт.   

                65-68 Москвее некуда. Нестоящее настоящее.    
 
                65 Москвее некуда.   Клопы и приёмы самбо.   

 
Хочется также, чтобы были правильно поняты и мои персонажи со своими, совершенно разными, но вполне житейскими, обыденными и одновременно анекдотичными историями.  Думаю, надо с уважением относиться
к «психологии индивидуальных различий». 
И не записывать поделившихся со мной своими неудачами ребят
в привереды  и придиры.  А примерить ситуации «на себя»  и согласиться,
что порою, или даже очень часто детали, кажущиеся мелочами, становятся решающими, поворотными.
Мой старинный друг Саша Дегтярь, к сожалению уже ушедший в мир иной,
сын морского офицера, большой любитель, нет даже – профессионал водного туризма, парень приятной наружности и хорошо подвешенного языка, в молодости, до своей окончательной эмиграции в пьянство, пользовался определённым
успехом у девушек.  Недалеко от места его проживания находился настоящий цветник – московский кооперативной институт.  С девушкой, имени которой
он мне так и не назвал, он познакомился  в электричке.  Видимо, какие-то
их циклы хорошо согласовывались, и их знакомство немедленно стало преобразовываться в роман.  Именно тогда, по его же словам, он впервые (1) задумался о женитьбе.  Судя по тому, как он тщательно скрывал её
(в особенности от меня) так оно и было.   
Мама его (как и абсолютное большинство местных мам) с подозрением относилась
к обитательницам общежитий, и поначалу не одобряла его частые посещения широко известного ближайшего учебного заведения.
Однако скоро выяснилось, что ситуация диаметрально противоположная.
Девушка проживает в самом центре столице, и скорее самого Сашу можно заподозрить в скрытом желании улучшить свои жилищные условия.
(Так думала уже её мама, но, конечно, не те (не я), кто знал Сашку хорошо.)
И вот уже Дегтярь не появляется на Покровке, а мне докладывают, что он
постригся и записался в яхтклуб.   
В следующих  трёх десятках (30) строк я не позволю себе ни на йоту отступить
от его собственного рассказа.
Наконец настал вечер, когда пассия пригласила его к себе, отнюдь не  для
знакомства с родителями. Те, как раз были в отъезде. 
Они уже были близки, но провести всю ночь вместе в комфортных условиях
им предстояло впервые (1).  Они, каждый по-своему, хорошо подготовились и настроились, и встреча их с самого начала и до конца прошла, как говорится,
на высшем романтическом уровне. Не ждите от меня, по крайней мере, здесь, интимных подробностей, я в них не очень-то и посвящён, да и не стал бы повторять.
Но что могло помешать двум (2) молодым, здоровым, сытым, чуть подпившим организмам получить друг от друга максимальное удовольствие.   
Ещё вечером, поглядывая в окна, пусть не с видом на Кремль, но с вполне узнаваемым, присутствующим в кинофильмах урбанистическим пейзажем, 
Саша действительно задумался о переезде.  А не ранним утром, выйдя из подъезда
и оказавшись сразу у тыловых дверей кольцевой станции метро, и вовсе размечтался «на манер Бальзаминова».
Надо сказать, что на многих старых станциях шикарного московского метрополитена существуют (и до сих пор) архитектурные и конструктивные
нюансы, позволяющие войти в подземку незамеченным и, естественно, бесплатно.
Вот и здесь, прямо со двора, в постоянно открытые для служебных нужд двери,
мимо также стабильно закрытой двери с надписью «Милиция» можно было сразу оказаться на эскалаторе. Но можно было поступить и иначе – не прячась и не крадучись, на ходу здороваясь с дежурными и милиционерами, пройти
от «блатных» дверей через весь вестибюль к турникетам и демонстративно
оплатить вход. Так постоянно на правах знакомой со всем персоналом аборигенки на глазах Александра поступала возлюбленная.
Так сегодня решил сделать и Саша, чтобы подчеркнуть свой изменившийся статус.
Но на него, нагло шествующего по запрещённому маршруту, никто просто не обратил внимания, и пришлось ему вынужденным зайцем прошмыгнуть к поездам.               
Подобный поворот событий и вовсе выключил его из действительности, и он поплыл в полудрёме  по волнам своих мечтаний, оставив бодрствующим даже не одно (1) полушарие, как дельфин, а некий сектор мозга, отвечающий за веки.
Впрочем, и глаза, нет – нет, да закрывались.
Вдруг резкий отрицательный психологический импульс вырвал его из состояния эйфории. Две (2) симпатичные девушки с пристальным омерзением уставились прямо на него.  Саша, не чуждый франтовству, и всегда (тогда)  внимательный
к своему внешнему виду насторожился.  Тут, отвечая на его вопросительный взгляд, одна (1) из попутчиц, преодолевая очевидную брезгливость, протянула руку
к недоступному для его взгляда воротнику рубашки. 
Скосив глаза и оттянув ворот, он в ужасе увидел здоровенного, лениво ползущего клопа, и как ошпаренный выскочил  в весьма своевременно открывшиеся двери.
На рукаве сигналило красно – коричневое пятно. Этот, видимо, был машинально раздавлен. Сразу зачесалось ещё в нескольких местах.
В мгновение всё было кончено. Он никогда больше не переступит порог этой квартиры. И даже не позвонит.  Надо подумать, как расстаться, избежав
подробных выяснений. 
Да, не удивляйтесь, для меня её неверное ударение тот же «дегтярёвский клоп».

Не всем дано так радоваться любым проявлениям жизни, как англичанину
Джону Донну (Donne).  Мне всегда нравились его отношение к жизни и его стихи.
(Есть у меня замечательная подружка – как она его переводила.)
            
                БЛОХА.
Джон  Донн,  перевод  И.  Бродского.
                1.
Узри  в  блохе,  что  мирно  льнёт  к  стене,            
В  сколь  малом  ты  отказываешь  мне.               
Кровь  поровну  пила  она  из  нас:
Твоя  с  моей  в  ней  смешана  сейчас.               
Но  этого  ведь  мы  не  назовём               
Грехом,  потерей  девственности,  злом.               

Блоха  от  крови  смешанной  пьяна,               
Пред  вечным  сном  насытилась  сполна,
Достигла  больше  нашего  она.               

                2.
Узри  же  в  ней  три  жизни  и  почти
Её  вниманием.  Ибо  в  ней  почти,
Нет,  больше  чем  женаты  ты  и  я.
И  ложе  нам,  и  храм  блоха  сия.
Нас  связывают  крепче  алтаря
Живые  стены  цвета  янтаря.

Щелчком  ты  можешь  оборвать  мой  вздох,
Но  не  простит  самоубийства  бог.
И  святотатственно  убийство  трёх.

                3.
Ах,  всё  же  стал  твой  ноготь  палачом,
В  крови  невинной  обагрённым.  В  чём
Вообще  блоха  повинною  была?
В  той  капле,  что  случайно  отпила?
Но  раз  ты  шепчешь,  гордость  затая,
Что,  дескать,  не  ослабла  мощь  моя.

Не  будь  к  моим  претензиям  глуха:
Ты  меньше  потеряешь  от  греха,
Чем  выпила  убитая  блоха.
                музыка   октябрь  1988. 
 
Думаю, имею право, вставить их (стихи Донна) в свой текст.
Я ведь к нему такой музон дорисовал.
И, оказывается, четыреста (400) лет не помеха для творческого общения.
Отметить, правда, надо, что толмач, связующий нас, искусный – Иосиф Бродский. 
Обратите внимание, сам он (Донн) блоху не давил.
Но, может быть, в те времена без блох и спалось как-то не так!? (Неожиданность.)

Ущерб моего следующего  неудачника (потерпевшего? пострадавшего?), конечно, менее существенен,  как в возможном материальном, так и в присутствующем моральном плане.  Такое же  быстрое, внезапное, аварийное завершение романа,
но роман – то, в данном случае, курортный.   
Анапа, разгар лета.  Московские музыканты (одна не очень известная, но интересная, оригинальная группа), мои друзья, удачно договорившиеся
с руководством огромной туристической базы (речь идёт об официальном
выгодном контракте), совмещают, как было принято во все времена,
танцплощадку и другие, подворачивающиеся заработки с активным отдыхом.
Девочки при таком раскладе, как известно,  возникают сами собой непрерывными вереницами, цепочками, очередями.  Часто готовыми группами подружек, что, естественно, очень удобно для рок–группы.    
Бас – гитарист, Юра Хипура  (ой, боюсь, боюсь – это же он сам придумал для себя псевдоним, видимо от Uriah Heep,  но рискну…всю жизнь, без сбоев, нюансов и моментов, хорошо к нему отношусь), парень симпатичный,  прекрасно физически развитый, умный, весёлый,
в общем, с исчерпывающим набором необходимых и достаточных качеств,
замечает (подбирает) в очередном заезде вполне подходящую и весьма привлекательную кандидатуру.  Соблюдая все  установленные правила приличия, после обязательной прелюдии в виде «кафе с сухим» и приглашения на собственный концерт, назначает свидание на поздний вечер. Раньше не может, работа есть работа.
Во время продолжительного танцевального  вечера (официально – после ужина до двадцати трёх (23.00.))   то и дело подаёт ей смешные сигналы, говорит что-то персональное в микрофон и чаще обычного снимает гитару, чтобы потанцевать.
Уже значительно после полуночи (00ч.00м.) она оказываются в Верхнем городе, неподалёку от маяка.  Во многих городах, а уж в приморских обязательно,
есть такие широкие бульвары – парки, с укромными уголками и упрятанными
в зарослях скамеечками.  Они уже целовались, идут обнявшись, поэтому, заметив удобное во всех отношениях местечко, молодой человек решает, что настала пора присесть, а потом и прилечь.  И вот он уже уверенно тянет девушку к замеченной, 
как будто умышленно поставленной для них в кустах скамейке. 
В этот момент он даже не говорит ей ничего и почти не ощущает сопротивления. 
И вот оно – место привала.
Но тут внезапно происходит совершенно непредсказуемая развязка.
Я, собственно, знаю названия приёмов самбо, но в данном случае, как вы понимаете, совершенно не имеет значение, какой конкретно из них был применён.   
Он летит вверх тормашками, кувырком,  и заботливо подстрахованный профессиональной рукой почти не ударившись, плюхается  на газон.
(Ну, типичный мешок, сами знаете с чем.)
Мгновенно вскакивает (повторяю, он совсем не ушибся) и максимально быстрым шагом (бежать никак нельзя)  удаляется от места происшествия.
Она семенит за ним. Она извиняется.  Она что-то сбивчиво объясняет.
Она просто пошутила.  Но он непреклонно продолжает своё движение, вниз,
поближе к городскому песчаному пляжу, где они и обитают.
Извинения и объяснения становятся всё громче и настойчивее, дело доходит до стенаний и рыданий.  Но  он по-прежнему молча и упрямо стремится к своей цели – железной пружинной кровати в зелёном щитовом домике.
И чем ближе они к турбазе, тем больше свидетелей этой малопонятной сценки на быстром ходу. Те, кто бывал, вспомнят, что их маршрут проходил через самый
центр города.  Только чудом не повстречав милиционеров, дружинников и добровольных, пьяных заступников огни влетают на территорию и он, не мешкая, прячется  за дверями и под одеялом. Она ещё пытается что-то прокричать сквозь окна и стены,   но обитающий здесь же ударник, гораздо более простой в общении Тимоха (да, да – тот самый Тимоха), не желает ничего выслушивать и выяснять,
и предельно быстро и доходчиво объясняет ей, что она мешает ему спать.
Она вынуждена удалиться, впрочем, не туда, куда отправлял её наш с вами хорошо знакомый барабанщик.
Инцидент исчерпан?  Исчерпан… до утра.   

                66 Москвее некуда.  Тонкая психическая организация.

После завтрака появляется  целая делегация переговорщиц.
Ребята тоже почти все присутствуют.
Но стороны представлены только вторыми  (2) лицами.
Самих фигурантов никто не видел с самого рассвета.
Ситуация начинает проясняться.  Девочки всей компанией учатся
в Высшей Школе Милиции. Но не это основное, даже самое неважное.
Они из общества «Динамо», тренируются в редкой, да что там, редчайшей
секции.   Тогда только-только зарождались спортивные женские единоборства.   
Запланированный поход в направлении Абрау-Дюрсо, часть их летнего сбора.
Общефизическая подготовка.   А она, виновница переполоха, просто лучшая,
уже успевшая стать чемпионкой в практически ещё неузаконенной спортивной дисциплине – женское самбо.
Юра ей очень понравился. Она серьёзно разговаривала с тренером,
просила оставить её на базе, и тот почти согласился. И вот беда.
Она, действительно, просто пошутила. Все согласны – неудачно.
- Ещё и всем рассказала, дурёха – замечает неожиданно самый мудрый Тимоха.
И опять все согласны.  Договариваются ни в коем случае не смеяться
и окончательно всё уладить на неизбежной вечерней встрече, на танцплощадке.
А сейчас надо их обоих найти.    
Но встретиться с  динамовскими самбистками ребятам уже не пришлось.
Не пришлось им и устраивать поиски.
Они явно недооценивали своего главного администратора (эти функции,
как и все остальные организационные и управленческие в ансамбле успешно совмещал с бас-гитарой сам Юра Хипура.) 
Очень скоро он появился  и абсолютно спокойным тоном объявил,
что они на несколько дней перебазируются в дельфинарий, где будут аккомпанировать какому-то феерическому представлению.
В то же мгновение они увидели въезжающий на территорию большой автобус.
Вернувшись через три (3) дня, как раз к субботним «большим танцам», группа узнала, что девочки  из «Динамо» благополучно и в полном составе отбыли
в пешее путешествие.  Затеянная ими вместе с такими же  добрыми подружками отвергнутой девушки  уморительная разборка не состоялась
Им оставалась только протрепаться об этом в Москве.
Что они все по очереди (даже включая «мудрого» Тимоху) и сделали.
И я услышал этот рассказ несколько раз, их было пятеро (5),  в разных  вариантах.
В свою очередь, и я не сдержался и спросил обо всём напрямую.
Правда, выбрав исключительно подходящий момент (он, будучи здоровяком, естественно, помогал мне с переездом),  и проявив всю свою дипломатическую сноровку.  Его короткое и простое объяснение не испортило бы никакого текста.
Он сразу всё понял. Конечно, простил дурочку. Контролировал ситуацию и выстроил всю последующую цепочку событий.
Но возобновить контакт просто не мог.
- «Что же делать? Я человек тонкой психической организации». (Цитата.)      
У меня, опять из соображений такта, был готов для него встречный рассказ.
Я, конечно, его отбарабанил, но он уже был не нужным.
Здесь, он, пожалуй, уместнее.
У нас в классе, то есть ещё раньше, когда о женских единоборствах
и речи не было, как ни странно, тоже была девочка, которая могла сделать
подсечку или какой-нибудь переворот не только на физкультуре, но и на ритмике.
Папа её, соответствующий государственный тренер за неимением сына 
учил всему дочь.   Но наш случай, конечно, совершенно, иной.
Во-первых (1) мы все знали об этом её умении. (Никаких неожиданностей.)
Во-вторых (2) мы зачастую сами делали провоцирующие движения, получая
двойное (2) удовольствие.   
В-третьих (3) ей совсем не всегда сопутствовал успех. Папа её работал
совсем рядом, и ей приходилось, быть особенно старательной именно
с его учениками.
И, наконец, в-четвёртых (4), всё это была возня малышей. Как только её папа увидел, что ей уже нельзя играть в такие игры с мальчиками, он немедленно прекратил их очень простым образом – дал строгие указания тем самым своим многочисленным ученикам.    (То есть, была соблюдена своевременность.)
Да, вот что сбивает – несвоевременность.
Я хорошо понимаю Хипуру.  Нападение без предупреждения. Применение
несанкционированного оружия. Обманутые ожидания. Неожиданный срыв планов. Облом!
Но он не стал ничего объяснять. То есть, не дал противной (а уж такая ли противная она была)  стороне последнего шанса.
Вот и у меня случилось практически то же самое.  Надеюсь, вы не будете считать мои аналогии притянутыми за уши, искусственными.
Но прежде чем вернуться на злополучную Трубецкую, я должен поделиться с вами весьма приятной и достаточно редкой для моего повествования информацией.
В отличии от многих моих персонажей,  Юра Хипура живёт и здравствует.
Я прямо сейчас буквально любуюсь его не очень старой фотографией.
Седобородый, но подтянутый, с неразлучным басом на правую руку, перед накрученным пультом, на котором простой листок, наверняка, с только возникшим креативом.   
Да, психологически я оказался ровно в такой же ситуации. Против меня был применён изощрённый запрещённый приём. И мне ничего другого не оставалось, как сделать крутой вираж и «выйти из боя».
Но ровно через две с половиной (2,5) минуты (дорога с работы давно тщательно измерена и прохронометрирована) уже под своими балконами, я понял, что должен, просто обязан был поправить, а лучше сказать несколько слов о знатной и славной русской княжеской фамилии.  Я не дал ей никакого шанса.
А вдруг она просто оговорилась.
Да, просто оговорилась. Но тогда это оговорка «по Фрейду».
Разве возможен с такими компромисс.
Разве можно с чужими договориться хоть о чём-нибудь сугубо нашем. 
Они существуют как бы параллельно.
Вот оно решение. Заложено в самой физике.
Параллельные миры сосуществуют рядышком, несомненно, подпитывают
друг друга, но изредка, что уж тут поделаешь, оставляют при соприкосновении болезненные заусенцы.
Поэтому, влетев домой, я не нырнул, как Хипура, под одеяло, а уселся за письменный стол и записал:
               
                ПУСТЬ.
Как на Комсомольском, угол Трубецкой,
Сербы дом растят, и уже не та
В окнах панорама, и не тот настрой.
Нынче застят Кремль, завтра – храм Христа.
Помню: были Кочки у московских Луж.
Жил повсюду здесь, аж в пяти дворах.
На реке, да в Центре благодать да глушь.
Знаю, что давно.      Будто бы вчера.
Раньше все высотки видел с высоты.
Лихо норовят всё загородить.
Жаловаться грех – годы не пусты.
Правда, всё равно ёкает в груди.
Кто – то туда въедет?  Смотрит пусть в окно.
Выше наших крыш пусть живёт народ.
Только пусть признают. Вспомнят пусть одно:
Трубецкой был князь – не трубопровод.
                5.6.2001.               

Видите, я как бы соглашаюсь с их пришествием.
Разрешаю им расположиться в непосредственной близости.
И при этом не ставлю никаких невыполнимых и неприемлемых условий. 
Из сегодня.  Осматриваясь с балконов, констатирую, они в моём разрешение абсолютно не нуждались. Быстренько огородили, и всё тут.
Впрочем, я и тогда понимал, что пишу своё стихотворение, прежде всего для самоуспокоения. Использую поэзию, как метод самовнушения. 

В моём рассказе о фамилии, об усадьбе отсутствуют пока
восемнадцатый  (XVIII) и двадцать первый (XXI) века.
Исправляюсь.
Как раз в середине восемнадцатого (XVIII) дом построил  Никита Трубецкой.
(Он был очень  большой начальник.)
Таким образом, строение было одним (1) из самых старых деревянных в городе.
И, следовательно, одним (1) из редких  не сгоревших при Наполеоне. 
Но в начале нынешнего двадцать первого  (XXI) века, в апреле  две тысячи
первого   (2001) он всё-таки чуть подгорел.
(Моя пятнадцатиминутная (15) знакомая усадьбы не увидела, она как раз
была вся замотана зелёными бннтами.)
Последовало незамедлительное решение московского правительства:
«Воссоздать памятник из несгораемых материалов».   
Наши строители очень быстро, когда хотят, умеют осваивать средства.
В мгновения ока выросла бетонная коробка, её немедленно оштукатурили
под оригинал.  А вокруг появились во много раз превышающие матку пристройки, как и полагается, с подземным гаражом.
(Под Кокоревским – Морозовским сквером тоже гараж.)
А у меня появилось контрольное стихотворение.
   
     ДОМ ТРУБЕЦКИХ. 

Дом Трубецких мешал.
Загромождал ландшафт.

Дом Трубецких под пресс.
Здесь, говорят, бывал
Пушкин. Каков нахал.
Наш тормозит прогресс.

Дом Трубецких в отвал.
Очередной лужок
Гладит наш утюжок.
Наша грядёт Москва.

Дом Трубецких угас.
Выдворим всех дворян.
Глазки у нас горят.
Шествует новый класс.

Дом Трубецких снесли.
Ходим по головам.
Мы не оставим вам
Пяди родной земли.

Дом Трубецких не в счёт.
Память временщика,
Как облака, легка.
Всё продаёт в улёт.

Правильно! Расчищай!
Чувства гони взашей.
Около размещай
То же, что и в душе.

Дом Трубецких, прощай!
                3.7.2002.

Вдруг представилось: сидит себе цензор из старых, вылавливает намёки.
В любом тексте найдёт блоху, подкусывающую хозяев жизни.
А нет клопов и колорадских жуков, так  часто по неведомым, нераспознаваемым
вовсе причинам, запишет самую что ни на есть работящую пчелу во вредные насекомые.   Здесь такое провоцирующее словечко просто в глаза бросается.
Лужок. Не скрою, писал – понимал, что тычу своей «фигой» в мэра.
Но, поверьте, и тогда, и сейчас считал главным словом в короткой строчке   
«Очередной лужок» первое (1).
По-прежнему разрешения на разрушения в порядке исключения  почти всего
без исключения возникают регулярно.
И своевременные пожары становятся  всё более своевременными.
А что делать, проводку-то тянули ещё для «лампочки Ильича».
И если, всё-таки, соглашаются на согласования (опять-таки по каким-то внутренним, тайным причинам), то в качестве компромисса предлагаются сублимации и муляжи.   

                67 Москвее некуда.   Поперёк Трубецкой.   

Тогда, летом и осенью две тысячи второго года (2002) года, как я уже отмечал, строители были чрезвычайно шустры.  И я, проходя мимо, практически, ежедневно
мог наблюдать за развитием событий. Легко угадывалась и общая идея.
Так сказать, концепт.   И я, конечно, что-то записывал, отмечал для себя.
Сегодня пересмотрел свои записи, некоторые готовые уже строчки, и у меня вдруг возникло желание дописать их спустя двенадцать с половиной (12,5) лет.
Ведь мне сразу пришла в голову мысль, что
         здесь не хватает чучел князей Трубецких.

Вот дом – фантом. Вызывает фантомные боли.
Что-то родное должно здесь расти, и росло.               
Но прозвучал приговор трибунала: «На слом!».
Мемориальные доски в распыле, в расколе.

Мерзость прикрыта рисунком усопшего дома.  _
Монстр растёт, возвышаясь над воспоминаньем.
И разрушает сознанье реальность иная.    
Облик такой же  – сигналы  душе не знакомы.

Тот, кто даёт разрешение на разрушенье,
Знай, рукотворное, бренное можно снести.
То, что внутри никогда уже не обрести.
Так возрастает и множится опустошенье.

Душу бессмертную не укрепить арматуре.
Не возвратится туда, где в неё наплевали
Что-то зовущее «в завтра» возникнет едва ли.
Пусть бухгалтерия, пусть все заборы в ажуре.

Здравствуй, муляж, сотворённый с особым цинизмом.
Надо смириться, не вечно же выть от тоска.
Что ж, не журавль – золотая ручная синица.
Жаль, не хватает здесь чучел князей Трубецких.
                2002.  18.2.2014.

 А вы знаете, это первые (1) стихи написанные специально сюда.
Значит ли это, что даже не совсем осознанно для меня, рукопись (компьютеропись) становится всё более значимой.  Конечно, да.  Тенденции к самоуправляемости, набирающего объём и мощь, текстового материала давно и очень многими замечены. Есть и совсем простое, банальное объяснение. Чем толще пачка, тем тяжелее её нести, и тем обиднее её потерять.  Понятный вопрос.
Тяжелее с тем, что пока отсутствует, что только собираешься использовать.
Проще всего писать о будущем. Оно совсем не сопротивляется. Создаётся впечатление, что любая твоя выдумка не только будет принята читателем,
но и вообще сбудется, состоится, станет реальностью.
Из этого я сделал вывод, что его, действительно, не существует.
Нет, ровным счётом, ничего перед наконечником нашей «стрелы времени». 
Господь или природа, как кому угодно, оставляет за нами безусловное право выбора. Отсутствие будущего легко истолковывается с позиции любого мировоззрения.
Вот, к примеру, пресловутое «бытие определяет сознание». 
Есть ли бы, сколько-нибудь присутствовало, то сколько-нибудь
(с понятно вычисляемым коэффициентом)   и давало о себе знать.   
А как же предчувствия, сбывающиеся предсказания, предупреждения Господни.
Тоже вписываются в концепцию.   Настоящее ведь не мгновение.  (Интервал.)
Оно имеет некоторую продолжительность.   И часть этого интервала та область повышенного давления, то уплотнение, которое неизбежно возникает перед любым движущимся объектом в любой среде.  Наш интервал – наши знания (гипотезы, прогнозы, предсказания, предвосхищения).  А «за» нашего времени нет.
Время, вообще, внутренняя характеристика объекта. 
Настоящее оказывает просто яростное сопротивление.
Есть, конечно, объективный фактор.  Я уже упоминал, где-то в самом  начале
об умном дядьке Гёделе,  как раз в связи с проблемами адекватного описания.
И я, находясь внутри настоящего, являясь очень маленькой (ни за что не напишу «ничтожной») его частичкой не в состоянии ни составить полный список его параметров, ни, тем более, оценить качественно и количественно.
Но я не пытаюсь претендовать на полноту.  Огромное число окружающих   
меня подсистем, корпускул настоящего  позволяет без всяких усилий находить объекты, достойные внимания и описания.  Но настоящее тем непрерывно и занимается, что непрерывно переставляет их с места место, перекрашивает их,
и, вообще, делает с ними всё, что угодно. Уследить даже за вполне ограниченным количеством предметом его жонглирования – «архисложная задача».
Наверное, поэтому писатели и читатели предпочитают фантастику, детективы, женские романы… список легко длится, всё то, что поддаётся схематизации, реалистическому описанию. Нет более ирреального направления, чем реализм.
Как любили повторять мои друзья Одинаковые, которые непременно ещё появятся (и далеко, не они одни (1):
«Жизнь – самое интересное кино».
Но есть ведь и многое, что позволяет справляться с возникающими проблемами.
Мы с настоящим современники и хорошо понимаем друг друга.
Оно, вообще своё в доску, с ним часто легко сговориться.
И главное, оно ведь меняется на пользу тексту, даже чаще, чем во вред.
Вот вам насущный приятный пример.
Помните, меня волновала судьба скверика недалеко от моего института.
В который раз (1) повторюсь – не просто так я около него остановился.
Во второй (2) половине (1/2) жизни редко случалось бывать в тех краях,
и всегда находил время, подгадывал маршрут, замедлял темп, осматривался,
а у морозовской лесенки, не просто останавливался, поднимался и отправлялся
в правый верхний уголок сада.  Вот почему я так задёргался, узнав о замке на калитке и так обрадовался народным борцам с заборами и запорами.
Несколько страниц тому назад, я уже надеялся, что местные уже справились.
Но успокоение не приходило.  И я позвонил.  Я знаю многие институтские телефоны.
И вот тот самый случай, когда настоящее радует своей динамичностью.
Мне сообщили – я отстал от жизни, народ уже давно победил, изгнал из сада захватчиков. Ну, гараж, конечно, не зарыли. (А я, в принципе, не против подземных гаражей. В моей жизни случилось так, что три (3) из них мне даже нравились.)
Но почему же всё-таки мне всегда нравилось заходить в садик на спуске. 
Должен вам признаться, что причина тут эгоистичная, личная, не совсем приличная.
Ну, вот опять заявляется та, которая недавно нашлась в Интернете,
та, которая  в  шести тысячах ста пятидесяти двух  (6152) милях отсюда,
та, которая почти забыла уже русский язык,
та, которой я опять повторяю: «Не здесь я тебя намечал».
Но разве ей запретишь. Разве я могу ей запрещать.
Она когда-то любила меня, и умела любить.
Говорят, тянет на место преступления.  Но не ждите чистосердечного признания.
Нет, само признание, и вполне чистосердечное я вам выдам.  Да только не в преступлении. Не было и намёка на преступления, не было даже факта нарушения общественной морали.  И для нас-то двоих (2)  тот эпизод в облаках сирени 
был, я бы сказал, «нормальным», сценкой из «ролевой игры».
Но просто, то, что для нас было «нормой»,  вовсе пропущено в жизни у достаточно большой части населения.
А зря, меньше было бы маньяков, насилия, разводов и несчастных семей.
Больше бы любви и детей. 
Весь  рассказ  о  наших отношениях уже через полчаса после знакомства
и все два (2) года – это ведь в основном «кино для взрослых».    
Уж очень задорная и горячая была.
И я всю жизнь такой – мне показывать не надо, мне дай потрогать.
А кино смотреть – то же самое, что в щёлку подглядывать.
Вот мы и не смотрели, а делали.
Я и сейчас так думаю: что естественно, да ещё с  взаимным согласием
и удовольствием, то и не стыдно. 
А у неё, матроны, с двумя (2) уже замужними дочками, кажется, возникли колебания, сомнения.  С одной (1) стороны – невероятно важные воспоминания,
ведь это со мной она училась быть счастливой и дарить счастье.
С другой – даже самые близкие люди (и часто они в первую (1) очередь) могут 
неправильно понять.
Вот и приходиться мне успокаивать её в переписке:
«Про книги не волнуйся.  Нигде нет имён.  И книги всё равно сочиняются.
В них даже правда считается выдумкой».
И ходил я туда, не часто, вовсе не для того, чтобы представить и возбудиться,
а совсем даже наоборот – вспомнить и успокоится. Понятно, наверное, почему.
Жаль только, что сирень не подделаешь. Какая натура пропала.
Вдруг какому-нибудь режиссёру придёт в голову «делать кино».
Они от таких сцен не отказываются.  Закажет в сценарии – не вопрос.
Да только местечко такое убедительное не просто будет отыскать.
Постарели мы с той эмигранткой, но книга-то о ней только усилилась,
обрела второй (2) временной пласт.
А теперь, цыц, спрячься, появишься всё-таки там, где я наметил.       
Самое сложное – писать о прошлом.
Наитруднейшая задача.
Та видимая лёгкость, с которой политики, историки, писатели трактуют его
в угоду своим сегодняшним интересам, весьма обманчива. 
В этом несложно убедиться, если расширить диапазон рассмотрения до момента завершения цепочки результатов любой конкретной  социально-опасной лжи.
«Социально-опасная ложь» - мне хочется, чтобы мой простой и понятный термин проник повсюду, вплоть до статей уголовного кодекса.
Прошлое, несомненно, никуда не исчезает и в полном объёме, от той самой точки отправления нашей стрелы времени, присутствует в сегодня.
Оно очень обидчиво, мстительно и коварно.  Его методы и приёмы не понятны,
и даже не известны,  нам. Оно ещё может простить (кстати, тоже не во всех случаях) беллетристическую щекотку, но, рано или поздно всегда карает любую попытку корыстной вивисекции. А способности его к регенерации просто безграничны.
Мне совсем не хочется ссориться с прошлым. Даже с тем крохотным его кусочком, который называется моей памятью.  Не раз (1) уже в своём повествовании упоминал, что память почти то же, что и личность. Зачем же мне  себя коверкать.
Я стараюсь быть точным. Наверное, и поэтому  внимательно проставляю даты. 
Итак, я исчерпывающе объяснился по поводу показавшей поначалу мне абсолютно немотивированной «остановки текста».  Сейчас я думаю совершенно по-другому.
Длительная пауза была просто необходима  и предопределена.
Надеюсь, вы согласитесь – я правильно сумел, её использовать.
А сюжетная остановка ненадолго возвращает меня в тысяча девятьсот семьдесят первый (1971) год.   Тогда вновь открывшаяся двойная (2) станция «Площадь Ногина» (ныне «Китай – город») разделила наших студентов, преподавателей и сотрудников института на две (2) примерно равные группы, и некоторым образом разгрузила трамваи на Бульварном кольце.   Я и сам частенько пользовался крутым спуском к Солянке.  Ведь отсюда легко прокладывались маршруты и на Профсоюзную с Ленинским,  где к тому времени  сконцентрировались главные мои друзья, и к бабушке с дедушкой через «Пролетарскую», и даже домой, на Фрунзенскую набережную с приятной прогулкой по Нескучному саду и Андреевскому мосту.
Но важное для моего рассказа, конечно, не то, какую роль играл ничтожный по сравнению с миллионными (1000000) пассажирскими ордами   контингент нашего самого маленького в Москве высшего учебного заведения, а то что новые станции сделали Восточный бар гостиницы «Россия» легкодоступным, наполнил его людьми, и, в связи с этим, мы с Серёжкой Левисом перестали его посещать.
Я опять смотрю на отложенное полгода (1/2) назад фото.
Если бы оно было сделано, лет на пять (5) раньше, в семидесятом (70), например,
то вполне могло запечатлеть и нас. Мы бывали здесь часто.
А что, вот этот парень, в кримплене, за вторым (2) от фотографа столом, очень на меня похож.    И костюм аналогичный у меня был, как раз тогда,
в семьдесят пятом (75).  А «парень в фас» - ну, чем не Серж.
И антураж.  К примеру, на переднем плане пачка сигарет «Ту-134». 
Мне на всю жизнь запомнилась  дата - шестое сентября  тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года (06.09.1967.)
Первый (1) полёт одноимённого самолёта и моё первое (1) посещение пивного бара. Замечательная, знаю,
Павелецкая пивная.    
Я тогда не курил, но вокруг курили все и в сигаретах я разбирался.
Болгарские были в моде.
Похожая пачка ещё у «Стюардессы» (по-нашему – стерва).
Но мне не надо увеличивать фотографию, и рассматривать вблизи.
Белый низ. Это точно «Ту» (смерть на взлёте). 
И те самые тумблера на столах, за которые я зацепился.
И наличие посетителей – вот что выглядит для меня необычно.

                68 Москвее некуда.  Снизу видно всё.

Я вдруг представил,  что случилось с нашим тихим уголком ещё через год,
когда к выходцам с «оранжевой»,  Калужско-Рижской  линии (она появилась
в тысяча девятьсот семьдесят втором (1972)), добавились боевые пресненские и таганские, «фиолетовые».   Сначала, в середине декабря семьдесят пятого (75) заработала перемычка    «Баррикадная» — «Китай-город» (тогда «Площадь Ногина»).  А потом, под самый Новый, семьдесят шестой (76),  пристегнулись и длиннющие  северо-западные шланги  «Октябрьское поле» — «Планерная».
И полилось – покатилось.
Надо же, ей скоро сорок (40) лет, Ждановско-Краснопресненской линии. 
Ныне, конечно, — Таганско…).
Мне не нужно проверять даты по справочникам.   Именно тогда я и работал
в лаборатории электрокоррозии службы электроподстанций и сетей московского метрополитена.  Именно тогда, осенью семьдесят пятого (75) я, вместе с коллегами, прошёл обозначенные участки пешком, по тоннелям, под землёй.  И не раз (1).
Периодически мы останавливались, и проводили определённые должностными инструкциями замеры. И давайте, я не буду здесь распространяться на тему
«что такое блуждающие токи».   Мне, вообще, сейчас не следует перемещаться в этот период,  углубляться в «моё метро».  Слишком глубокое может случиться погружение.  Но одну (1) заманушку поставлю.
Вы, наверное, слышали о «станциях – призраках».   О них много писали и пишут.
Пытаются интриговать читателя, но как-то всегда одинаково неинтересно.
И, конечно, самой упоминаемой стала вдруг сбросившая с себя призрачный статус пристадионная станция «Спартак».  Правда, в данном случае, надо говорить –
пристанционный стадион.  Тогда она называлась «Волоколамская». 
И её, вовсе не призрачное, а абсолютно реальное подземное существование, наверняка сыграло определённую роль в выборе места для футбольного строительства.  А  знаете, я ведь ещё не видел её ожившей.
Вообще, психология восприятия (как и вся психология) штука весьма забавная
и чрезвычайно занимательная.   Очень многое, да, пожалуй, что всё, зависит от «точки и обстоятельств съёмки».
Когда поезд как бы заполняющий собой туннель, вдруг внезапно  выскакивает
в другой объём, причём не в привычное великолепие московских подземных вестибюлей, а в мрачную пустоту, когда меняется звук, свет и сам воздух в вагоне,
некоторые пассажиры могут, конечно, испытывать некий дискомфорт, волнение,
а, с непривычки, даже и страх. (Это, естественно, не про тех, кто проезжает здесь,
как минимум, дважды (2) в день.)
Абсолютно противоположные испытывали тогда мы. 
Катишь, катишь тележку с приборами по бесконечному (;) нудному тоннелю,
давно уже была «Щукинская»,  вот и под каналом прошли, там обязательно капает, не перепутаешь, когда ещё «Тушинская»,   и вдруг платформа, обзор, весёлое эхо.      
Тут и встретить кого-то можно, шуточками обменяться.   
Хорошо!  А тут ещё и смене скоро конец, метров через восемьсот (800).
       
      СНИЗУ  ВИДНО  ВСЁ.

Снизу  видно  всё.               
Конечно,  снизу  видно  всё.
Всё  стекает  вниз.
Конечно,  всё  стекает  вниз.

                1.
Я  торгую  цветами  в  метро,               
А  метро - это  свой  мирок.               
Как  известно,  текст  подземелья               
В  тексте  города  между  строк.               
Я  умею  молоть  чепуху,
Но  скажу   вам  как  на  духу:
Что  творится  в  котлах  котельной,
Знать  не  знают  там  наверху.

Снизу  видно  всё.
Конечно,  снизу  видно  всё.
Всё  стекает  вниз.
Конечно,  всё  стекает  вниз.

                2.
Каждый  день  прилетают  шмели,
Ну  откуда  они  взялись?
Не  фурычит  живой  приборчик,
Загоняет  их  вглубь  Земли.
За  потоком  критических  масс
Наблюдаю  я  каждый  раз.
Люди  сами  наводят  порчу
И  вдыхают  свой  мерзкий  газ.

Снизу  видно  всё.
Конечно,  снизу  видно  всё.
Всё  стекает  вниз.
Конечно,  всё  стекает  вниз.

                3.
Подерётся  с  женой  -  итог:
Покупает  роз  целый  стог.
А  мальчишка  -  машинный  мойщик
Каждый  вечер  берёт  цветок,
Исправляя,  наверное,  то,
Что  папаша  его  никто.
Есть  газетчик  -  приятный  Мойша,
Это  бартер:  бутон  -  листок.

Снизу  видно  всё.
Конечно,  снизу  видно  всё.
Всё  стекает  вниз.
Конечно,  всё  стекает  вниз.

                4.
Доктор  всех  наук,  пенсионер,
Полон  шарма,  ума,  манер.
И  хозяйка  моя  сказала,
Что  повысит  зарплату  мне.
Вижу  весь  суматошный  парад,
Вижу  я,  как  стекло  "вчера",
Вижу,  как  прорастает  "завтра",
Знаю,  как  его  топчут  в  прах.

Снизу  видно  всё.
Конечно,  снизу  видно  всё.
Всё  стекает  вниз.
Конечно,  всё  стекает  вниз.

                5.
Есть  час-пик,  есть  и  час  червей,
Не  зевай  -  подавай  живей.
Все  мимозы  и  незабудки
Раскидай  по  сердцам  людей.
Я  торгую  цветами  в  метро.
Для  других  работ  вышел  срок.
Но  ещё  я  с  людьми  побуду,
Перед  тем  как  улечься  в  гроб.

Снизу  видно  всё.
Конечно,  снизу  видно  всё.
Всё  стекает  вниз.
Конечно,  всё  стекает  вниз.
                20.10.1998.

Вроде бы, не по теме песня, но не написал бы её никогда, если бы «внутри» не был.
А ещё у меня, дружочек.  Так у него, прямо-таки призвание такое –
торговать цветами в метро. Дойдёт ли до него, до Воробья.
Хотелось бы.   Его до сих пор на «Арбатской» помнят.   

Впрочем, по собственным ощущениям, здесь меня никуда не увело.
Я просто вас чуть-чуть информировал, чуть-чуть развлекал, что вполне допустимо.
Спокойно – нет неверно, с трепетными воспоминаниями, но уверенно перемещаюсь в осень тысяча девятьсот шестьдесят восьмого  (1968). 
Даже, теперь, две (2) жизни спустя, мне трудно оценить все те катастрофические
(а как их ещё назовёшь) изменения случившиеся во мне и вокруг.
И как бы всё было, если бы…
Но история, как известно, не терпит сослагательного наклонения.
И эта максима,  определённо относится не только к глобальным общественным процессам.  Личная история, биография подчиняется тем же правилам.
Мне показались верными мои строчки из миниатюры «Объявление 2» по поводу малозначительного, но весёлого и ёмкого эпизода из самого начала второго (2)
моего курса.  Не постесняюсь себя процитировать:
«В начале второго (2) курса я по инерции пытался продлить нормальное течение обучения…  Но всё уже изменилось, моё «счастливое дневное студенчество», столь памятное и светлое для абсолютного большинства испытавших и миллион (1000000) раз воспетое всеми видами искусства, закончилось ещё летом, в стройотряде, с аварией мамы…»    Не полностью.  Думаю, правильно будет заменить слово «обучение»  словом «жизнь», и далее тоже расширить.
Так: «я по инерции пытался продлить нормальное течение жизни, но моё лёгкое молодое бытие…» и далее по тексту.
Друзья были весьма изобретательны, постоянно извлекая  меня из меня.
Многие по-настоящему помогали. 
Хуже всех оказались как раз (1) самые близкие, те, учились со мной в одной (1) группе, жили летом в одной (1) палатке, видели всё.
Привыкшие к моему постоянному доминированию, они оказались не готовыми
ни поставить плечо, ни поддержать под локоть. Именно эти, особенно двое (2), позиционирующие себя, как самые близкие и в дальнейшем в основном вредили и подталкивали, не всегда бессознательно.  Узнались?
Согласитесь – я терпел, не мстил, прощал.
Если бы вы знали, какими мелкими и смешными казались мне ваши козни по сравнению с тем, что мне пришлось тащить на себе.
Недавно, совсем недавно, вспоминали обо всём с мамой.  Да, да она жива, но, естественно,  не очень здорова. 
И как-то всплыла забавная деталь нашей семейной беды.
Среди всех разноплановых и разнокалиберных потерь, была и вкусно – материальная.  Узнав от Кисы, что нас не очень внятно кормят
(Киса, ты не виновен, я тебе сам давал инструкции, что говорить),
мама везла нам в стройотряд - спортлагерь   полную машину жратвы.
Старики (профессор, генерал, директор, председатель ассоциации) вспомните:
моя мама навсегда разбилась в автокатастрофе, когда везла нам еду. 
Только не обижаться.
Не напрягаться. Как и всю свою жизнь, я без счетов, без претензий, без обвинений.
Мне только очень интересно (профессионально, наверное), случалось ли вам
хоть  когда-нибудь думать о том, как тогда одна (1) беда потянула за собой другие?
Как (и какими) вы мне были тогда  нужны?
Удивляет ли, радует ли вас, что я жив и успешен?
Или вы никогда не вспоминали, не думали обо мне?   Это ваше право.
Или вы уверены, что моё участие в вашей жизни абсолютно ничтожно?   

Продолжение следует.  69МН… 

15 страниц.    799 строчек.