Детство на Пушкина

      Такая история происходила с каждым из нас. Маленькие дети уходят куда глаза глядят, если за ними нет присмотра, почему? Похоже уже в 4 года ребенок имеет свой характер, у него появляется первая самостоятельность и он делает вывод, что родители не предоставляют ему выбора, навязывая свою волю. Не знаю так ли это, но похоже я ушел просто так, не в знак протеста. Мы жили в общем дворе и за детьми приглядывала одна из соседок. В общем няня наша отвлеклась, я потихоньку вышел из общего двора, калитка была открытой и пошел по Первомайской в сторону первой школы. Машин в городе было мало, Первомайская была улицей второстепенной, безлюдной. Я шел и шел, и почти дошел до первой школы, как моё внимание привлек еще один общий двор, в котором были ворота, а калитки не было. Естественно я вошел и увидев песочницу, присел и занялся важным делом, начал лепить куличи из песка. Меня увидела женщина из квартиры напротив песочницы. Как выяснилось позже она переехала недавно и не знала соседей, тем более их детей. Она подошла ко мне и спросила меня: «Чей ты мальчик и где твои родители?». Я естественно, сказал, что я папин-мамин, что родители на работе, а сердобольная женщина решила проявить инициативу и взяв меня за руку, привела в дом накормила, уложила спать и пошла искать моих родителей. Тут выяснилось, что в этом дворе у меня нет родителей и началась всеобщая истерика, которая не сравнится с той истерикой, которая происходила в нашем общем дворе. Няня побежала к маме в зубную, где с мамой случился приступ, потом няня побежала в пожарную команду, где отец принял всё к сведению и в срочном порядке организовал поисковую команду из пожарных, пребывающих в состоянии отдыха. К ним присоединились волонтёры из общих дворов на Первомайской и Пушкина, в которых участвовали люди из того двора, в котором я мирно похрапывал в постели у гостеприимной незнакомки. Вот тут-то и выяснилось мое местонахождение, и отец лично перенес меня в родные пенаты. Положа руку на сердце, я очень смутно помню всё что, было до того, как отец принес меня домой, вот всё что было после, я помню очень отчетливо.
      Отец молча, ничего не говоря, поставил меня спиной к спинке нашей двуспальной кровати с панцирной сеткой и медленно снял с себя офицерский ремень. Взяв ремень в руки, он сложил его вдвое, взялся двумя руками за оба конца, свел руки друг к другу, в результате чего ремень образовал эллипс и резко руки развел. Раздался сильный хлопок. Я вздрогнул, он еще раз проделал это действие, потом сделав петлю на ремне, накинул ее на меня, а оставшийся конец привязал к спинке кровати. Теперь моя свобода ограничивалась длиной ремня. Отец же молча присел на стул и смотрел на меня, а я смотрел на него. Сдаваться и просить прощения я не собирался. Мы играли в гляделки некоторое время, потом я сказал, что хочу писать и потребовал, чтобы отец отпустил меня в туалет. Отец подумал, подошел ко мне отвязал меня от кровати, взял конец ремня и сказал: «Пошли». Я спросил: «Как собачку?». Он ответил: «Да, как собачку». Отец вел меня на поводке к туалету и обратно на виду всего общего двора. Вернувшись он снова привязал меня к кровати, уселся на стул напротив меня и начал опять играть со мной в гляделки. Не знаю сколько времени прошло, скорее совсем немного, отцу нужно было идти на службу и он, подойдя к столу, взял, листок бумаги, что-то долго писал, потом подошёл ко мне и сказал: «Подписывай». Я читать не умел еще, но имя свое печатными буквами написать мог. После этого отец освободил меня от ремня, усадил за стол и прочитал мне на написанное. «Расписка» - молвил с выражением отец – «я, такой-то, такой обязуюсь всегда отпрашиваться у родителей, если я куда-то иду. Подпись. Дата». После этого мы, взявшись за руки пошли в пожарную команду, на место работы отца, где прыгали и кувыркались в высокой траве на берегу Янгиарыка. Он подтягивался на турнике и поднимал меня, а я держался сколько у меня было сил. Я бегал по бревну, а отец снизу меня подстраховывал. Потом мы пошли в комнату отдыха и играли вместе бильярд, отец кием толкал шары, а я, сидя на бархате бильярда брал их руками и засовывал в лузу. Дверь комнаты была постоянно открыта, потому что прямо над биллиардным столом ласточка свила свое гнездо и через определенный промежуток времени, она за свистом залетала, кормила птенцов и вылетала так же со свистом. Пожарных гоняющих со стуком шары, она совершенно не замечала. Потом мы с отцом немного посмотрели телевизор «Темп», скорее всего единственный телевизор на всю округу. На экране черно-белого телевизора пела несравненная аргентинская певица и актриса Лолита Торрес играющая в фильме «Жених для Лауры». Только мы устроились поудобнее, как завыла сирена и отец, оставив меня телефонисткам завел свой первый ход, на базе ЗИЛ-157. Первый ход был машиной отца, рядом всегда садился начальник пожарной охраны.
      Телефонистки дали мне поиграть с куклой-мальчиком, которую одна из них купила для своей дочери, а когда вторая телефонистка пришла на службу и спросила меня с кем я играю, я сказал, что это мой брат. Женщина рассмеялась и сказала: «Скажи маме пусть тебе купят настоящего братика, может убегать будешь меньше». Тут как раз пришла мама и всю дорогу до дома я канючил, требуя настоящего брата и мама обещала выполнить мою просьбу к концу лета.
       Я просмотрел много фотоснимков, относящихся к огнеборцам, но такого расположения не видел нигде. Если все пожарные гаражи обычно выходят сразу на улицу, то в нашем случае гараж находился вдалеке от ворот. Участок, отведенный укротителям огня, был достаточно значителен, располагался на берегу Янгиарыка, где-то протяженностью около 200 метров в длину и около пятидесяти в ширину. При въезде на территорию слева находилась глинобитная будка дневального, далее гравийная дорожка до гаражей. Слева от дорожки была спортивная площадка с бревном для бегания и стенкой для перелазания, далее были ремонтные мастерские, а на насыпи возле Янгиарыка была разбита лужайка и установлен турник. Берега Янгиарыка были в зарослях вонючки, ну вы знаете что это такое, по литературному айлант высочайший, сквозь которые кое где были протоптаны узкие тропинки к воде. Справа от дорожки при въезде был дом и офис брандмейстера, то есть начальника, проход в наш общий двор, далее пожарный пруд с проточной водой и гамбузией, постоянно резвящейся на поверхности в конце участка гараж на три автомобиля, справа от гаража был кабинет начальника караула и телефонисток, а слева от гаража клуб. В клубе имелся бильярд, два десятка стульев, возвышение на нем трибуна, стол с красной скатертью и телевизор Темп. За машинами находилась комната отдыха с кроватями и печкой контрамаркой, кровати были аккуратно застелены, но никогда не расстилались, потому что огнеборцы кимарили в одежде, чтобы не одеваться при тревоге.
      В гараже находились три пожарных автомобиля. Первый ход была машина на базе ЗИЛ-157, это была машина отца. Она была очень большая, авторитетная и когда я нажимал воздушный тормоз она сдержанно дышала. Первый ход был машиной начальника, который сидел рядом с отцом. Отец по тревоге заводил автомобиль, сажал расчет, выезжал из территории и ехал по Пушкина мимо окон нашего общего двора. А начальник выпрыгивал из окна своей квартиры, при полном параде нагонял первый ход и садился в автомобиль в движении. Ситуация изменилась, когда назначили нового начальника. Он действовал по-другому, садился в машину до движения и повелевал водителю ехать осторожно, главное сильнее нажимать сирену. Человеком он был замечательным и у меня о нем очень приятные воспоминания.
       Второй ход - пожарный автомобиль на базе ЗИС-150. Это была машина Курманова дяди Кости, папы Вовки - моего друга. Но самым интересным был третий ход. Это была пожарная машина на базе вначале полуторки, а потом ЗИС-5. Машина называлась ПМЗ-1 представляла собой автомобиль-«линейку» с открытыми скамьями (для 12-ти пожарных) вдоль бортов, они сидели на скамейке по 6 человек с каждой стороны, под скамейкой имелись кронштейны и ящики для инструментов, центробежный насос и небольшой, всего на 360 литров, бак для воды. Этот бак был нужен для того, чтобы насос не работал всухую. Еще интересно было то, что в качестве специального сигнала, предупреждающего пешеходов и водителей, что машина мчится на пожар, по традиции, оставшейся со времен конных обозов, все еще служил небольшой бронзовый колокол, в который во время поездки от пожарного депо до места возгорания постоянно бил один из пожарных. Сверху бака укладывались лестницы -штурмовка, лестница-палка, выдвижная лестница, состоящая из трех колен.
      Всё моё детство прошло в пожарной команде. Мы жили в общем дворе по Пушкина 3, двор был соединен с территорией пожарной команды и после школы мы с друзьями вместе бегали там пока мальчишки постарше не заигрались со спичками на задворках и пожарным пришлось применять свое искусство на своей территории. После этого случая только мне разрешено было находится на территории пожарной команды, чем я занимался почти всё время.
       Вначале я посещал телефонисток, потом заходил в кабинет начальника караула. Это был небольшой кабинет со строгой сталинской мебелью, большим телефоном, чернильницей с крышками и пресс-папье (промокашка) которую катали как качели. Затем я выходил в гараж, сидел в каждой из пожарных машин, играл в колокол и заходил в клуб. Там я сам с собой играл в бильярд, смотрел телевизор и выходил во двор. Во дворе я пробегал по бревну, пытался перелезть через щит и далее шел к берегу Янгиарыка подтягиваться на турнике. Как ни странно, я должен был быть физически развитым после таких упражнений, но увы развитие не наступило и у меня в аттестате школьном по физкультуре четверка. А далее наступал обед.  Столовой у людей огненной профессии не было, но кушать было нужно поэтому работники нашли выход, каждый сдавал по рублю, отец полтора, один пожарный ехал на рынок и закупался продуктами, второй готовил плов на костре. Это был самый вкуснейший плов из всех пловов, употребляемых мной.
      Итак, в конце 50-х годов прошлого века отец служил в пожарной охране, поэтому мы жили в общем «пожарном» дворе, на углу улиц Первомайской и Пушкина, в комнате № 1. Барак нашего двора, состоял из трех поперечных коридоров на три комнаты. Наш также состоял из коридора и трех комнат. В первой комнате жили мы. Во второй комнате жил главный бухгалтер областной больницы Исаак Владимирович Шапиро с женой Еленой Владимировной, в третьей комнате жила Эсфирь Талейсник с супругом Николаем Лян-Дю-Ган и с сыном Сашкой, которого мы, мальчишки, называли Сашка-китаец. Также, как и сейчас у нас тогда была большая дружба с Китаем и всё было завалено кедами, фонариками, полотенцами, халатами, большими зелеными с яркими цветами термосами, чай в которых оставался горячим очень долго. Весь второй коридор, все четыре комнаты, занимали Казакбаева Роза, с бабушкой Ареват, с мамой Маро и братом Ашотом. Ранее там жила семья Афанасьевых, начальника пожарной команды, которого перевели в дальнейшем в другой город. В третьем коридоре жили Курмановы Вовка и Танечка, дядя Костя, тетя Шура, баба Настя и тетя Наташа с дочерью Валентиной, которая в дальнейшем будет работать в зубной поликлинике медсестрой и выйдет замуж за соседа напротив, Толика, прямо как в песне – «мы жили по соседству встречались просто так, любовь коснулась сердце сама не знаю, как». Еще перед нашим первым блоком была еще одна глинобитная мазанка из двух комнат. Там жил с женой дядя Лученко и что самое интересное он держал возле своей мазанки небольшой загон с пятью свиньями. Вы можете представить в Узбекистане, посреди города человек держал свиней. Я очень хорошо помню этих хрюшек.
      Кухня была в коридоре на три семьи, а так как семья Шапиро отделила свою территорию, то кухня была на две семьи, тети Фиры и наша. На кухне стояло два некрашенных  стола, на которых, на нашем стоял примус, а на столе тети Фиры - керосинка, воду носили из уличной колонки для питья и приготовления пищи, хранили в оцинкованных ведрах, эмалированные до нас еще не дошли. Я постоянно завидовал этому, так как чтобы зажечь керосинку, нужно было только повернуть колесико и вытянуть фитиль, а для того чтобы заработал примус, нужно было вначале покачать насосом, чтобы создать избыточное давление, потом прочистить отверстие горелки и пустить керосин, когда он немного выльется нужно было его поджечь, а вот когда керосин выгорит нужно было качать дальше и тогда только наступало волшебство. Примус гудел, пламя окружало венчиком горелку, прямо как в будущих газовых плитах. Керосин продавался на маленьком базарчике недалеко от дома. Но имелась и доставка на дом передвижными продавцами. Продавцы передвигались на тележках, с керосиновой ёмкостью, запряжённой одним ишаком и для оповещения они благим матом орали в рупор, что-то похожее на: «Ооооооооой красииииин!!!». Было очень страшно. Сейчас трудно представить, но на этих керосинках и примусах готовили не только еду и кипятили воду. Поставив на керосинку или примус «Чудо печь» умудрялись печь пряники и булочки, бисквиты и торты, в частности торт «Наполеон». А летом примусы и керосинки выносили на террасы, и в огромных тазах варили вишневое варенье, а мы сидели рядом, облизывались и с нетерпением ждали появления пенок. Это было изумительное, ни с чем несравнимое пиршество.
      В каждой комнате как у нас, так и у соседей было почти одно и тоже. При входе стоял металлический умывальник, с ёмкостью для воды, раковиной и дверцами, под раковиной ведро, прямо как в сказке Мойдодыр. Посреди комнаты под картинным оранжевым абажуром с бахромой, стоял круглый стол, накрытый изящной скатертью, самовяз крючком, в цветочках и птичках, клеёнок еще не было. Стояло два или три венских стула, сталинский диван и двуспальная панцирная кровать аккуратно заправленная и накрытая шикарным китайским покрывалом и подушками уложенными друг на друга. Также имелся комод, на котором была масса безделушек, таких как слоники, матрёшки, болванчики и пр. В углу стоял буфет с посудой, которую доставали, когда приходили гости, а так, для себя были наборы ремонтированных чашек и чайника. Зимой комната отапливалась печкой. Уголь у пожарников был бесплатный и хранился в кладовке во дворе. Но вначале на решетку клали скрученные газеты на них укладывали внахлест два-три полена. Начинают гореть дрова, превращаются в уголья, вот тогда через конфорку частями подсыпали уголь. Уголь был неважный, поэтому после растопки печки, на ночь угольная пыль смачивалась водой и всей этой массой накрывались горящие уголья, всё это тлело и великолепно обогревало комнату до утра. В любом случае я не помню, что я когда-нибудь мерз.
      Электросчётчиков как таковых тогда не было. Их скорее всего уже придумали, но до нас они пока не дошли. Оплата света производилась по количеству розеток и лампочек, поэтому в комнатах не было розеток, а была одна лампочка. Конечно, «голь на выдумку хитра» и умельцы соединяли розетку с резьбовым цоколем лампочки. Такое приспособление вкручивалось вместо лампочки и можно было гладить одежду бесплатно, правда приходилось делать это в дневное время, потому что лампочка была всего одна.
      Основным центром культуры комнаты являлся радиоприёмник или радиола, это радиоприемник и проигрыватель в одном. Каждый радиоприемник после покупки проходил регистрацию в определенных органах и еще за использование эфира вносилась ежемесячная абонентская плата. Наша радиола «Урал» одиноко стояла на самодельной тумбочке, изготовленной пожарниками в свободное от тушения пожаров время, внутри которой хранились пластинки на 78 и на 33/3 оборота, примерно такие как – «Ландыши», Гелена Великанова, «Арабское танго» Батыр Закиров, «Под городом Горьким»», «Бродяга» и много других.
      А через некоторое время отец первым во дворе купил телевизор «Неман». В комнате места для него уже не было, и он разместился на широком подоконнике. Передач было немного, но достаточно - Здоровье, Клуб путешественников его вел Владимир Шнейдеров, в 1961 появляется КВН, в 1962 году появляется Голубой огонек, Кинопанорама, Музыкальный киоск. Фильмы крутили в основном - Путевка в жизнь, Весёлые ребята, трилогия о Максиме, Волга-Волга, Светлый путь, Илья Муромец, Петр Первый, Иван Грозный, Цирк, Трактористы, Чапаев и зарубежные Бродяга, Господин 420, Возраст любви, Жених для Лауры с несравненной Лолитой Торрес, Газовый свет, Плата за страх, Фан-фан тюльпан и т.д.  Вечерами у нас собирались соседи, все кого могла вместить наша маленькая комната. Дети сидели и засыпали на полу. Вот таким или примерно таким было убранство комнаты.
      Перед коридорами имелась длинная открытая терраса, в начале она была общей и можно были бегать по ней от начала до конца барака. Потом хозяева отделили свое пространство и у каждого появилась своя территория, с отдельным крыльцом в четыре ступеньки. Здесь были разбиты палисадники, в которых росли цветы – ночная красавица, золотые шары, календула, конечно мальва, петушок-гребешок, львиный зев и вьюн, который густо поднимался наверх и закрывал открытую террасу от палящего узбекского солнца.Во дворе, конечно имелась помойная яма, туалет, он назывался тогда уборная.
      Ступеньки и полы в нашем доме на Пушкина были деревянными неокрашенными и раз в неделю мы скребли их ножами до цвета яичного желтка, до блеска, а потом мыли мылом и досуха вытирали. Такие полы были как живые, они были всегда теплыми, а когда полы начали красить, то они потеряли свою уникальность и стали холодными. Теперь приходилось стелить на пол циновки и половички, которые вязали самостоятельно из старых, заношенных вещей, немыслимых тряпок и были еще у нас циновки узбекские назывались - шалча.
      А на противоположном углу улиц Первомайской и Пушкина был элегантный кирпичный дом с пятью изысканными окнами, которые смотрели на наш общий двор. Наши ворота с калиткой выходили на улицу Первомайскую и первое, что я увидел в своей жизни - самый изысканный кирпичный дом, с этими элегантными окнами. И каждый раз идя в школу, я встречался взглядом с этими окнами, заходя в калитку я оборачивался, чтобы проститься с ними. Иногда, играя на улице Первомайской, мне очень хотелось заглянуть, посмотреть, как устроена жизнь людей, живущих в одном доме, одной семьей, потому что в нашем дворе почти на той же площади жило 10 семей и в полуподвале ещё две. Любопытно мне было, потому, что говорили, что в этом доме жил человек, который очень любит шампанское и пьёт его вместо чая. Кроме того, ходили слухи, что он обклеивает стены своего дома крупными банкнотами, номиналом не менее тысячи рублей. Всё это разжигало жгучее любопытство мальчишек Первомайской, Пушкина и Энгельса, что нам очень, ну очень хотелось посмотреть краешком глаза на эти обои. Но окна были плотно занавешены и ничегошеньки не было видно.
    Когда я был совсем маленьким у нас был автомобиль марки М20 «Победа». Я его помню довольно хорошо в связи с одним случаем. Поехали мы как-то в сторону колхозного базара. В машине были мой отец, я, Таня, соседка, я её называл Татой и отец Таты. Когда мы приехали на колхозный базар, то припарковались между универмагом и библиотекой №1. Родители вышли и отошли немного, а Тате захотелось с ними. Она открыла дверь, вылезла из машины и изо всех своих детских сил захлопнула дверцу не обратив внимания, что кроха я пополз за ней. И защемила мне пальцы! Как я орал, я орал, как говорится, благим матом. Услышав эту сирену, отец моментально вернулся, взял меня на ручки и побежал по улице в сторону швейной фабрики, где был медпункт. Всё обошлось благополучно, но машина и её дверца запомнились на всю жизнь.
      В начале 60-х к нам в город поступило 8 автомобилей Волга ГАЗ 21 и отец, продав Победу приобретает одну из них. Самое интересное, то что, имея в собственности автомобиль, отец не имел собственного дома, и мы жили в государственном общем дворе пожарной охраны на Пушкина, 3, а автомобиль хранился на территории пожарной охраны, где он сам и работал. В этой машине я вырос, с этой машиной связаны практически все мои детские воспоминания. На ней мы объехали почти весь Узбекистан.
        Детство продолжалось и перешло к следующему этапу, когда после успешного окончания детского сада я поступил в школу, которая была совсем недалеко от нас. Как ни странно, самым напряженным предметом для меня стала лепка из пластилина на уроках труда. Я не умел лепить, и я не умел рисовать. Я был в отчаянии. Но вопрос решился положительно. Дело в том, что мама рисовала превосходно, лепила прекрасно, она могла за мгновение вырезать силуэт человека ножницами из листа бумаги. Талант, да и только! Кстати эта способность есть в моем сыне, такие же великолепные данные в искусстве живописи. Таким образом, мама загодя лепила какую-нибудь фигуру, там птичку, рыбку, а я контрабандой заносил её в класс и прятал в ящике парты. Во время урока, когда все в упоении лепили, я тоже мял в руках пластилин, хмуря брови и сосредоточенно сопя. Где- то за пять минут до звонка, я осторожно ронял на пол измятый кусок пластилина и незаметно доставал заготовленный образец птички, немного гладил его и показывал Евгении Александровне. Она изумлялась моему мастерству скульптора и показывала мое произведение ребятам и учителям на перемене. Но мне всё-таки кажется, что Евгения Александровна догадывалась о моих махинациях, потому что после окончания начальной школы, в характеристике она написала в конце: «Немного хитроват».
      В остальном я учился сам, самостоятельно, учился я хорошо, даже отлично, активно участвовал в художественной самодеятельности, за что был удостоен почетной грамоты. На общешкольной линейке, в большом зале на втором этаже мне её вручала наша несравненная старшая пионервожатая, старая пионерка, которая перед этим произнесла следующую монументальную речь. Она сказала: «Вручается почетная грамота - тут она назвала моё имя и фамилию и продолжила – отличнику, певцу, танцору». Потом немного передохнула и прокричала громко и звонко: «Узбеку!» А я до той поры не особенно думал о моей национальности учитывая, что в нашем дворе жили – армяне, азербайджанцы, татары, украинцы, русские, китайцы, а что до моего коридора, то там преимущественно жили евреи, и единственным человеком во дворе, говорящим на узбекском, был мой отец, но как-то все эти национальности совершенно не различались между собой и соседи были просто соседями и никем больше. К тому же, в связи с тем, что меня окружали соседи еврейской национальности, то я думал, что и мы имеем к ним какое-то отношение.
      В первом классе у нас был учебный предмет – Чистописание.  Первая четверть в первом классе была посвящена обучению письму карандашом. Сначала учились писать палочки, крючочки, различные петли. После во второй четверти переходили на чернила. Нажим, ширина буквы, высота, наклон. Всё учитывалось. Тетради были с частой косой линейкой для письма и в клеточку для арифметики. Писать в них можно было только чернилами фиолетового цвета из чернильницы непроливайки ручкой с пером. Чтобы чернильницу было удобно носить, мамы шили для неё специальный мешочек, и мы привязывали его за ручку портфеля. Так носили её, чтобы она случайно не разбилась и не запачкала тетради и учебники. Чернильницы стояли на каждой парте, причём посередине парты располагалось специальное углубление для неё. Так что ученики, сидящие за одной партой, имели возможность ею воспользоваться, и делать это приходилось часто, потому что буквально несколько написанных букв перо опять приходилось макать в чернила. Для чистки перьев мамы шили из старой, но прочной ткани кружочки, сшитые между собой по центру.  Ручки была деревянные со стальным наконечником, куда вставлялось специальное пёрышко. Перья были разные по размеру и форме и носили интересные названия, например, «казачок» или «лягушка». В каждой тетради была промокашка, потому что если не промокнешь, то при перевороте страницы написанное отпечатается на другой странице.
     Вначале все эти закорючки давались мне крайне трудно и больше тройки я не получал. Но в один из дней я, выполняя домашнюю работу поставил небольшую кляксу. Вначале до меня не дошел весь ужас содеянного, я тщательно высушил кляксу промокашкой, взял чернильную резинку и начал тереть. Так я тёр, тёр и дотёр до дырки в листе.  Тут наконец я понял, что я наделал, у меня началась истерика и мама побежала в Рабочий городок к Евгении Александровне, которая вырвала листок с кляксой и вновь написала красными чернилами закорючки и палочки в начале каждой строки. Как ни странно, с той поры я стал круглым отличником и продержался до пятого класса.
        Читать я научился, как и все мы в первом классе, но читать книги начал несколько позже. А до этого «позже» нам читала серию произведений под названием «Мои первые книжки» наша первая учительница Евгения Александровна Старинцева. Каждый день после четырех уроков она доставала из шкафа очередную книжку, а мы вроде бы и сидели также как на обычных уроках, но это был уже отдых. Содержание этих книжек я не помню, но одна всё-таки запомнилась немного по сюжету. Речь шла о каком-то растении, которое называлось «кашка». Недавно я узнал, что «кашка» — это обычный клевер, а всю жизнь я вспоминал сюжет этой книжки и так до конца и не вспомнил.
      Во втором классе скорость, с которой читала нам книжки наша любимая учительница меня перестала устраивать, и я попросил книжку, которую читали на этом внеклассном чтении. Это была повесть китайской писательницы Цао Мин, называлась она «История Сяо-цзя». Я быстро прочитал эту книгу и напросился читателем в нашу классную библиотечку, которая размещалась в нашем классе в книжном шкафу.
     Через некоторое время я прочитал содержимое шкафа и перешел в школьную библиотеку. Наступили каникулы, школьная библиотека не работала и у меня началась ломка от отсутствия чтива, но мама поехала отдыхать в дом отдыха в город Ош и там к счастью оказалась неплохая библиотека. Библиотека, вернее читальный зал был великолепен, там стояло несколько старинных кожаных кресел, обернутых белыми простынями. Я думаю, что библиотекарь умилялась видя, как я, усаживался и пропадал в огромной кресле, наподобие мальчика-с-пальчика, читая мои любимые первые книжки.
     Первое время я читал всё подряд, не разбираясь в жанрах и объёме. Так я с разбегу в четвертом классе прочел «Консуэло» Жорж Санд и продолжение «Графиня Рудольштадт». Ровно ничегошеньки я в этих книгах не понял, но на работе у мамы, в зубной поликлинике все восхищались моей жаждой к знаниям.
      В младших классах послали меня на отдых в пионерский лагерь «Заркент». Это был типовой лагерь похожий на все пионерские лагеря Советского Союза, ряды белых зданий, столовая, футбольное поле и танцплощадка с летней сценой. Всё это располагалось в предгорье горы Заркент.  Жили мы по-пионерски весело, дружно, времени свободного не было. А вечером у нас были танцы под пластинки. Очень была популярна песня: «Чёрный кот». Мне исполнилось 10 лет и мне очень понравилась девочка, её звали Ульяна и однажды набравшись смелости я решил пригласить её потанцевать со мной и получил отказ. В полном расстройстве и одиночестве я решил подняться на небольшую скалу, чуть не сорвался, но придумал что мне делать. На следующий день я договорился со старшими ребятами, что они, якобы, меня побьют, если я не потанцую с Ульяной. К вечеру эта весть стала доступна всему лагерю, и моя мечта осуществилась, я наконец потанцевал с Ульяной. Первый раз в жизни я обнимал девочку за талию. Впервые танцевал взрослый танец. Я не помню, как он завершился и как я проводил девочку, но ощущение волшебства момента осталось на всю жизнь.
      В детстве у меня был голос как у Робертино Лорети. По крайней мере я перепел все его песни и вытягивал самые высокие ноты. И вот со сцены пионерского лагеря «Заркент», я исполнил песню из недавно вышедшего на экраны кинофильма «Тишина» Помните: «Дымилась роща под горою, и вместе с ней горел закат».  и имел оглушительный успех. Я повторил её на бис раз 10, затем меня попросили спеть еще, и я пропел отдыхающей аудитории весь свой репертуар. Развлекал я пионеров около часа. И хотя я вышел на сцену почему-то в полумаске наутро проснулся звёздочкой пионерского лагеря.
      Это было время первых полётов в космос и радость народа была безмерна. Высоко в небе летал «кукурузник» АН-2 и от него отделялось серебряное облако листовок, посвященных этому знаменательному событию, которое становилось всё больше и люди старались поймать их, а мы мальчишки 60-х бегали за ними стараясь перехватить их на лету.
    Везде и всюду молодежь играла в космонавтов. Мы прыгали с зонтиками с крыш сараев. Мы говорили в спичечные коробки через катушки ниток, натянутых между ними, мы снимали сами себя на самодельные фотоаппараты, сделанные из тех же коробок спичек с прикрученными к ним фотокассетами с пленкой. Вместо объектива в спичечном коробке проделывалось отверстие иглой. Самой удивительное, что эти фотоаппараты работали. Мы запускали почти настоящие ракеты, заворачивая горючую кинопленку в фольгу. Мы запускали в небо жестяные банки, наполняя их карбидом. Мы катались до одури на аттракционах с самолетами и ракетами в парке. Мы прыгали с парашютной вышки на тросе.
       Еще мы тренировали вестибулярный аппарат и кружились до одури. После десяти оборотов нужно было остановиться и с закрытыми глазами пройти несколько шагов не покачнувшись. Я прокрутился больше других и сразу резко пошел, не открывая глаз. В результате, бац, и я стукнулся лбом о телеграфный столб. В поликлинике сказали, что мне еще повезло, что этот столб оказался деревянным от земли до верха, а ведь он мог быть и бетонным.
     В нашей начальной школе функционировал детский театр. 1962 год, был поставлен спектакль по русской народной сказке "Петушок золотой гребешок". Лисичку сыграла Наташа Красильникова, Петушка, естественно, я. По сюжету сказки коварная лисичка тащит наивного петушка в далёкий дремучий лес в свою нору, чтобы съесть. Я кричал: «Несет меня лиса, за темные леса". И Наташа тащила меня за руку через всю сцену и по сюжету мне должно было быть страшно, но мне было приятно, я весело смеялся, потому что на самом то деле красивая девочка тащила меня за руку куда -то. А куда? Какая разница!
       Лучшим другом в начальной школе, наверное, нужно считать Милу. Вы спросите почему? Отвечу. Во-первых, она была красива, во-вторых она была отличницей, как и я, в-третьих мы активно участвовали в художественной самодеятельности, запевали в хоре, пели песни «Хотят ли русские войны», «Ты лети ветерок», «И Марсе будут яблони цвести» и другие. Кроме того, мы играли в самодеятельном детском театре. Было поставлено две пьесы – Теремок и Кошкин дом. В Кошкином доме Мила играла одного из котят-племянников. Помните: «Нет от племянников житья топить их в речке надо». А я играл петуха. Помните: «Ко-ко-ко. Кукареку, нет покоя старику». Пьеса имела оглушительной успех в школе, и мы даже выезжали на гастроли в соседний детский сад. Мила жила на Энгельса, а я жил на Пушкина совсем недалеко от её дома. И Пушкина, и Энгельса тогда были мощены булыжным камнем и уровень двора Милы был ниже дороги, из чего можно сделать вывод, что двор и дом очень старый, раз дорога так поднялась. Дом у них был отдельный и жили в нем замечательные люди. Бабушка, помнившая всех революционеров города с монументальным дедушкой-фронтовиком, имевшим шикарную бороду, ружье и вездеход Джип, который на моей памяти ни разу не ездил. Папа Милы тоже участник ВОВ, и еще он был замечательным фотографом. Если бы не его творчество, то, наверное, и вспоминать было бы нечего, потому что всё наше детство было увековечено в этих его фотографиях. И еще у Милы была изумительной красоты и грации мама, которая заботилась о всех в семье. А еще у Милы была старшая сестра Оля, в которую я был тайно влюблен. Это была стройная, гибкая и женственная старшеклассница, которая естественно не замечала такую мелюзгу как я.
       А через год в нашем классе появилась Эля. Она жила в военном городке, и мы шли домой по одному и тому же пути. Она также участвовала в художественной самодеятельности и наш с Милой дуэт превратился в трио. В пьесе она также играла племянника- котёнка. Мы шли, разговаривая о школе, уроках, своих любимых играх и будущих мечтах, шли вначале по Первомайской, проходили мимо моего общего двора, поворачивали направо на Пушкина и мимо пожарной части выходили на берег Янги-арыка. Там мы шли либо по насыпи, либо по нижней дорожке, а либо перебегали с насыпи на дорожку и обратно. Далее мимо маленького базара и парикмахерской мы выходили к улице 25 лет Октября, я зорко смотрел за движением, а Эля перебегала дорогу и дальше шла одна, а я поворачивал домой на Пушкина. Особенно ярко в моей памяти сохранился один из зимних дней, когда Эля уезжала в Ташкент. Была зима, шел первый день каникул, было очень много снега, и я решил проводить ее на санках домой по тому же маршруту. Мы проехали пожарную часть, а потом долго скатывались с насыпи Янги-арыка, улетали на санках по заснеженным улицам, смеялись и радовались вместе. Накатавшись я повез Элю к улице 25 лет Октября, которую она перешла и скрылась за сплошной пеленой падающего снега.
     За выполнением домашней работы следила мама, особенно она преуспела в тренировке на знание таблицы умножения. Ночью она будила меня и смотря прямо в ничего непонимающие сонные глаза коротко спрашивала: «Девятью восемь» и если я отвечал правильно, то мог продолжать ночной отдых, а если нет, то задавался следующий вопрос. Казалось бы, после такой экзекуции я должен был бы возненавидеть математику, но нет, обошлось и на выпускных я сдал математику на отлично, зная пять доказательств теоремы Пифагора, ну, а то, что расположение экзаменационного билета мне подсказал наш молодой математик Юрий Романович не имеет особого значения.
      Все школьные задания выполнены и мы с мамой переходили к домашней работе в буквальном смысле этого слова – к мытью полов, встряхиванию циновок и стирке белья. Полы были уже крашенные, я окунал тряпку в ведро с водой, обильно смачивал поверхность пола, потом полоскал тряпку, менял воду, отжимал тряпку досуха и вытирал мокрую поверхность пола с усилием двигаясь вправо, влево и назад. Все эти упражнения проводились на четвереньках. По поводу перетряхивания циновок я ничего не скажу, но стирка белья была сущим наказанием. Для этого использовался тазик и специальная доска с жестяной ребристой поверхностью. Белье надо было тереть на доске, затем полоскать в мыльной воде в тазу. Вместо стирального порошка использовалось хозяйственное мыло. Белые вещи - постельное белье, рубашки, полотенца - перед стиркой еще надо было замочить. Особенно грязные вещи кипятили в мыльном растворе с добавлением соды на том же примусе. У рубашек нужно было вначале намылить манжеты, потом этими манжетами тереть воротник и, извините, подмышки. Мама внимательно смотрела за моими действиями, как при мытье полов, так и при стирке, замечая мои промахи указывала на них и говорила: «Вот вырастешь, болачигим, женишься и будет всю эту работу выполнять твоя жена, в пока милый друг будь добр и перпендикулярен и выполняй порученное с качеством». И вот я вырос, женился, прошло уже почти пятьдесят лет и конечно полы я не мою, но ковры меня заставляют чистить, правда пылесосом, заставляют выполнять еще кое-какую домашнюю работу, а мама говорила, что всё будет делать жена. Видно она кое в чём всё-таки ошибалась.
      Наконец полы были вымыты, блестели, две трижды прополощенные, тщательно выжатые половые тряпки лежали перед лестницей со двора и на пороге нашей комнаты. Ведра с грязной водой неслись на помойку, их полоскали под дворовым краном и чистые ставились под умывальник. Теперь нужно принести два оцинкованных ведра воды, эмалированные еще не выпускались и наступало время отдыха. Мама мне пела «Хазбулат удалой, бедна сакля твоя» и еще «Там вдали за рекой загорались огни», и еще «В далеких степях Забайкалья, где золото роют в горах» и «Наш костер в тумане светит», «Каховка», «Дан приказ ему на запад».  И еще она пела любимую песню Ильича «Замучен тяжелой неволей». Читала мне наизусть Некрасова и Пушкина, рассказывала мне о волшебной жизни в сказочном городе Уфа. Она читала мне книгу «Шестая жена короля Генриха 8», из которой я тогда практически ничего не понял.
      А отец пытался приучить меня к будущей суровой мужской жизни. В частности, сажал к себе на спину, и мы переплывали нашу крохотную речку туда, а обратно он заставлял меня плыть самого. Также он заставлял меня бегать по пожарному бревну, подтягиваться на турнике, Кроме того, он пытался приучить меня к высоте и пытался столкнуть с парашютной вышки в парке, на что я отчаянно сопротивлялся, лягался, орал, плевался и ему пришлось прыгать вместе со мной.
      Но самое интересно происходило каждой наступившей весной, когда, отец мастерил из газет и гибких планок, склеенных клейстером, воздушного змея, удивительное сооружение ручного искусства. Мы вдвоем выезжали далеко за город на холмы, отец запускал змея, он поднимался всё выше и выше, а когда заканчивалась катушка ниток отец привязывал другую. В итоге змей наш казался маленьким квадратом на фоне изумительно синего неба. Нас окружали весенние холмы, сплошь усеянные гульбарой и отец, привязав змея к антенне Волги учил меня как вырыть стебель гульбары, очистить клубень и закинуть его в рот. Изумительный вкус детства!
      Плавание на автомобильной камере - отдельная песня детства. Отец мне приготовил камеру от Волги, накачал её, закрыл колпачком, что делать было ненужно, достаточно ниппеля и я счастливый погнал камеру к деревянному мосту, место наших купаний, плесканий, ныряний и кувырканий. Я давно хотел спрыгнуть с моста, но боялся и перейдя на другой бережок, осторожно опустил камеру на воду. Вода была теплая, на улице жара выше сорока. Камера спокойно плавала возле меня и мне очень захотелось нырнуть под нее и вылезти в отверстие камеры. Я нырнул и когда высунув голову из воды, ожидал увидеть себя внутри камеры, то очень удивился. Камеры не было, то есть ее не было вообще. Всё было на месте и речка и деревянный мост, и десятки купающихся, прыгающих и визжащих мальчишек и девчонок, а моей замечательной камеры, о которой я так долго мечтал, не было.
       Делать было нечего и побрел я обратно. Отца я нашел спящим на биллиардном столе, это было одно из многих его дневных спальных мест. На кроватях днем даже лежать запрещалось, так что отца можно было найти спящим, либо на берегу, либо в кабине пожарной машины, либо как в данном случае в клубе на биллиардном столе. Двери клуба не закрывались, чтобы обеспечить свободный доступ к своему гнезду ласточки, которая свила его себе прямо над биллиардным столом и каждый промежуток времени она со свистом влетала в клуб для кормления птенцов. Всё это ни в коей мере не мешало отцу, и он со спокойным видом продолжал свой отдых. Мне очень не хотелось его будить, и я начал ждать, когда он проснется. Наконец этот момент настал он начал переворачиваться на бок и тут я его разбудил и объяснил ситуацию.
     Вместе мы пошли тем же маршрутом к мосту. Отец внимательно обследовал место происшествия и обнаружил камеру под мостом между стропилами. Всё оказалось на поверку шуткой. Я схватил камеру и бегом, чтобы не передумать взбежал на мост, встал на перила, кинул вниз камеру и сиганул следом. Когда я вынырнул камера спокойно плыла передо мной. В два взмаха руки я догнал и лег животом на нее. Течение медленно относило меня от моста первой школы и впереди был виден занавес из переплетенных веток вербы и плакучей ивы которые с обеих берегов Янги арыка тесно сомкнули ветви, создав густой свод над водой. Я заплыл под этот свод. Тут было даже сумрачно, прохладно и немного жутко, но буквально через мгновение ивы остались позади.
      Я не стал выходить у пожарной команды, а поплыл дальше, где речку пересекала водопроводная труба диаметром 10 см. Преодолев трубу я проплыл мимо болтающейся над головой тарзанки, мимо маленького базара, мимо парикмахерской с балконом, выходящим на воду. Я приближался к зубной поликлинике и к железобетонному мосту. Я очень хотел проплыть под ним, но увидев темное жерло моста и черную клокочущую воду, уходящую внутрь, мне резко расхотелось это делать, и я начать резкое приближение к правому берегу где со стороны зубной поликлиники в воду опускалась металлическая лестница. Я немного поздно начал свой маневр и быстрое течение тащило меня под мост. Ценой неимоверных усилий я добрался до лестницы, но влезть на нее не мог, для этого мне пришлось бы бросить камеру, а ее неминуемо утащило бы под мост и в этом случае унесло бы течением куда подальше. Мне пришлось немного покричать, потом поорать, пока кто-то не спустился по лестнице и не выволок меня наверх за руки, а я не выпускал из скрещенных ног камеру.
     На земле я первым делом проверил целостность камеры, потом поблагодарил своего спасителя, который заметил, что я разодрал ногу колпачком от ниппеля. Пришлось отметиться у мамы в зубной, и я гордо с бинтовой повязкой на ноге покатил камеру обратно.