Пустячок

                Пустячок…

     Зима только начиналась.
     Снежок скрипел весело и радостно, так, что хотелось бежать вприпрыжку, убегать и догонять, и смеяться, и хлопать Сойку по убегающей спине. Он догнал жену, толкнул её в сугроб и упал рядом, раскинув руки.
     -- Ого-го-го! -- закричал он, -- свобооодааа!
     Зойка брызнула ему в лицо снежком, они завозились в сугробе, осыпая друг друга снегом, хохоча и стараясь не очень-то уворачиваться от этого приятного душа.
     -- Муську бы сюда, -- прошептала Зойка и замерла, -- малышку сюда, вот радость-то была бы…
     -- Малышка ещё будет, и малыш будет… Ура!.. -- закричал Алексей, вдавил грудью Зойку в сугроб и
начал собирать губами тающие снежинки с её лица. Зойка крутилась в его руках, уворачивалась и притворно шептала, не переставая:
     -- Ты что, увидят, стыдно так… перестань    
     -- Да кто увидит?! Все по домам сидят, зима!
     А Зойка сама вдруг обняла его, чмокнула в губы и, пока Алексей переживал поцелуй, вскочила, стряхивая с себя сугроб.
    Зимнее солнце уже клонилось, стремясь на отдых, окрашивая сугробы и запорошённые ветви деревьев и кустов бледным оранжевым цветом.
     Тропа повела их дальше, но Алексей вдруг схватил Зойку за руку и зашептал:
     -- Смотри, они за нами идут… целый караван…
     -- Кто? – Зойку испугал шёпот, она насторожённо оглянулась, -- где?
     -- Да вон же, неужели на видишь?.. Муська впереди, в валеночках, за ней – Котька, а последней – Лисанька. Вон же они, -- Алексей повысил голос и махнул рукой на тропинку сзади, -- идут за нами… целым караваном…
     Зойка поняла, что муж её разыгрывает, и хлопнула его по спине.
     -- Да ладно… «караван». Муська с бабушкой…
     Оглянувшись, они оба разом вздохнули. Малышку пока рано брать в такую поездку…
     Тропинка, протоптанная в сугробах, шла вдоль речки, то спускаясь к замерзшей воде, то взбираясь на пригорки. Кое-где кусты почти вытесняли её на речной лёд, тогда она терялась, и пробираться по ней приходилось бочком, ощупью, цепляясь за ветки кустов.
     -- Ты-то помнишь, куда идти? Успеем по свету?
    -- Тут рядом, – Зойка вздохнула, вспомнив, -- вон хата. Я была после школы, летом. Тогда меня нагрузили: пол мешка семечек, пол мешка кукурузы для кроликов, мы тогда держали. Еле дотащилась до станции. А потом ещё автобус, а потом от автовокзала… Мешочница.
    -- Не огорчайся. Баба Надя своими ногами пойдёт.
     Они не торопились, их никто не ждал, да и день уж больно хорош. Но тут вдруг Зойка забеспокоилась, уткнувшись в сугроб, – тропинка нырнула вниз, и перемело её, не пройти. Она остановилась нерешительно. Похоже, тут мало кто ходил: сегодня выходной, люди больше дома сидят.
   -- Не дрейфь! – Алексей протянул Зойке сумку, с которой они приехали, -- держи!
     Он сунул жене сумку, подхватил её на руки и понёс через сугробы, стараясь не потерять тропу. Так случилось ещё раз, Алексей запыхался, хотя груз был вполне по силам, но впереди тропа, сколько можно было видеть, местами опять была переметена снегом. Он пошёл впереди, успокаивая дыхание, потом наклонился к боковому сугробу и начал что-то писать пальцем по снегу. Зойка терпеливо ждала, стараясь угадать, что он пишет. Алексей написал три слова, потом запорошил начало третьего, и опять палец его поднял бурунчики снега на сугробе. А когда закончил, хвастливо посмотрел на Зойку – вот, мол, я какой!
   Тени от кромок слов выявили написанные слова: «караван нашей любви идёт трудным путём». Зойка благодарно взглянула на мужа, слегка обняла его. Подумала: спасибо за всё. Она давно поняла, что Алексей надёжная опора в любой ситуации…
     -- А что зачеркнул?
     -- Я вначале хотел написать «семья», но ведь мы здесь только вдвоём…

     Калитка бабы Нади была приоткрыта: снегу навалено под калиткой и по всему двору, и только узенькая дорожка на ширину одной лопаты, чтоб пройти к хате, вела от калитки во двор. Они протиснулись на тропинку.
     Хата у бабушки, как и сама бабушка, была не такой, как это представлял Алексей, и к чему он привык. Сойка всю дорогу, пока они ехали, рассказывала про бабу Надю. Та всю жизнь прожила в станице и никогда не работала в колхозе. Не работала, и всё. Муж, конечно, работал, дочь Раиса -- тоже.  А баба Надя смотрела детей и всю жизнь трудилась на своём огороде. И сейчас, после семидесяти, уже ветхая, трудилась каждый день с утра до темноты. Дел в своём доме хватает всегда. Хата бабушкина тоже была, как и бабушка, немного не станичной. У всех уже новые послевоенные дома, а ее хату построили бабушка и её муж своими руками ещё в тридцатые. От пола до крыши. Только печника приглашали. Сложить печь муж сложил бы и сам, но ошибиться не хотел, лучше пусть мастер делает. А так – всё делали сами. Но как-то недолго муж прожил. Потому бабушка осталась без электричества: когда всем проводили, она отказалась, так всю жизнь и жила без света. А зачем ей электричество? Чуть заря – она на ногах, темно – спать пора. Пол в хате – просто чудо: гладенький, тёплый. Глинобитный. Половичков всяких бабушка наплела… Калачики в горшочках на окнах…
      -- Интересно, никогда не видел глинобитный пол. Как его делают?
     – Не знаю, -- сказала Сойка, -- спросишь, если хочешь. -- Тропинку тётя Рая чистила… бабушке не под силу…
     Алексей уже был наслышан и про чудаковатую тётю Раю. Жена рассказала ему в дороге и это. Тётя Рая чудаковатой была в колхозе, дома всё было в порядке. В тридцатые она в комсомол не вступила, но в колхозе работала не за страх, а за совесть. Если кто-то тащил что-нибудь домой с колхозных полей, мёртвой хваткой вцеплялась в мешки, сумки, вырывала из рук и высыпала в бурты, в «закрома», как тогда говорили, «закрома родины». Когда урожай готов был созреть, колхозники по очереди дежурили, чтоб никто не воровал. Некоторые и дежурить ходили, чтоб домой что-нибудь принести, но если дежурила тётя Рая, никто уже не пытался утащить что-то с полей. И колоски она собирала от темна до темна, когда другие ехали на рынок или уходили домой засветло. Поэтому и замуж не вышла – «чумовая», жила всю жизнь с матерью. А орден «Трудового Красного Знамени» так и не получила – сам Сталин должен был вручать в Кремле, в Москву надо было ехать. Она сама как-то рассказывала: - «Председатель ячейки пришёл -- сбирайся, посажу тебя на поезд, от края ты четвёртая, будет старший, он всё знает, повезёт вас. Пошли мы. Я всегда боялась паровоза, не хотела ехать… Но – сам Сталин… и председатель ведёт, подталкивает.  Пришли на станцию, паровоз шипит, пшикает, весь в пару, и -- только я к нему, а он как крикнет на меня! Я – бежать. Председатель ячейки покраснел, как рак: -- «Куда ты?» Хвать за руку, еле вырвалася и убёгла.» А когда её спрашивали, как это – паровоз крикнул?  Она всегда говорила: – «Громко!». Чувствовалось, что Зойка рассказывала, посмеиваясь над непутёвой тётушкой, но и жалея свою тётю Раю, что она такая искренняя, и работящая, и честная во всём, и так это портило её жизнь. А, может, и не портило, кто знает?
     Они прошли по тропке к хате, и вдруг Зойка остановилась:
    -- Проволока, та самая, я тебе рассказывала…
     Она стояла на тропинке, а на проволоке, протянутой от дома к столбу, как обычно делают для сушки белья, кое-где прилип снежок, наверное, когда хлопья снега были ещё мокрыми, да забытая прищепка, накрытая сугробиком снега, болталась. Эта «знаменитая» проволока на всю жизнь запомнилась Сойке: -- «Приезжаем к бабушке, мне лет семь было, заходим, я глянула на проволоку, и в рёв. Все вокруг меня бегают: в чём дело, в чём дело? А я реву: – «Ага, все яблоки съели… не подождали нас…». Это лётчик, мы с Дальнего Востока тогда долго ехали, я с ним в коридоре разговаривала, он всё -- куда едем, к кому, и говорит: -- «Как приедешь к бабушке, у неё проволока во дворе висит, посмотри. Если на поволоке яблоки не висят, значит всё без вас съели». И я, дурочка, поверила… Бабушка тогда аж расплакалась, что же это, ребёнок не знает, как яблоки растут…». -- Та самая, -- рассмеялась Зойка.
     У двери хаты снег был выметен, и оттого сугроб рядом был некрасивый, серый и высокий.  Бабушка Надя открыла и не выразила никакого удивления, хотя предупредить её никто не мог.
     -- Бабушка, -- громко заговорила Зойка, -- здравствуй, это я, Зоя, узнаёшь? А это мой суженый-ряженый, Алексей, Лёша. Мы за тобой приехали, к нам поедем.
     Это всё, что и надо было сказать бабе Наде.  Бабушка, состарившись, каждую зиму уезжала «на зимовку» в тепло к одной из «благополучных» дочерей. Или к Наде в квартиру, или к Шуре в дом. Райка была наполовину благополучная, но зима могла быть разная, и оставаться в деревне не стоило. А к Женьке – душа не лежала – выпивали у неё в семье… А когда снова запахнет весной, баба Надя всё чаще станет выходить во двор, нюхать воздух и проситься домой. Мама Зойки согласилась остаться с полуторагодовалой внучкой, только чтобы молодёжь привезла бабу Надю. А Зойка с Лёшей впервые с рождения Маши вдруг оказались свободными от забот о ней. И резвились, как козлята.
      Баба Надя спокойно оглядела молодых, повернулась и пошла в горницу, говоря:
     -- Заходьте, не студите хату. Здравствуй. Узнаю, Зоя, отчего не узнать? Заходьте… -- Чувствовалось, что сообщение оказалось для неё неожиданным и тревожным.
    У двери горницы, прикрытой вместо двери занавеской, она остановилась, приглашая раздеться в сенцах.
     -- Когда ехать?
     И когда Зойка стала рассказывать бабушке, как они приехали, у них только двойной выходной, и завтра обратно, они её заберут, поедут на поезде, и пусть собирается, баба Надя вдруг категорично, тихим голосом и не торопясь, заявила:
    -- Я не поеду. Картошка ещё не закопана…
    -- Так сейчас закопаем! – Алексей не умел сидеть без дела и обрадовался, что есть чем занять себя в незнакомом обществе, пока женщины будут разговаривать, -- вы только скажите куда и как. Закопаем!
       Будучи городским жителем, он всё же знал, что в деревнях некоторые овощи для сохранности закапывают на зиму.
    -- Покажите, где, и инструмент нужен -- лом, кирка, лопата штыковая, а если есть – и совковая. Что найдётся.  Есть у вас инструмент!? Или попросить у кого. Закопаем!
     Баба Надя с некоторым сомнением оглядела Алексея.
     -- Всё есть. Раиса сейчас придёт. Ужинать будете? Время. – Говорила она медленно, разделяя слова, и всё-таки с недоверием поглядывая на Алексея, сумеет ли… городской…
     -- Ужин на потом, сначала сделаем дело. Без вас, -- добавил он, улыбнувшись бабушке, -- нас домой не пустят…
     Пока ждали тётю Раю, Алексей незаметно рассматривал хату бабы Нади. Перво-наперво, его поразила печь, занимавшая чуть ли не пол дома. Он помнил с детства, как мама топила печку дровами, готовила на ней, как много значила печь в жизни семьи. Когда мать открывала заслонку, чтоб подложить дров, он любил заглядывать на огонь, как тот цепляется за поленья чуть-чуть -- за тонкий край, который чернел постепенно, а потом языки пламени начинали плясать вокруг поленьев, и всегда это было, как первый раз, и всегда интересно и красиво, ярко, ярче, чем керосиновая лампа с неподвижным огоньком. Но эта печь! Такой он не видел! В хате она была царицей! Он вспомнил сказки, как баба Яга пыталась какого-нибудь Ванятку сунуть в истопленную печь, чтоб зажарить, а тот, раскинув ноги, не позволял этого Яге. И там, в сказке, была вот такая же заслонка, такой же проём в печи. И эта печь совсем не была похожа на ту, какую видел Алексей в детстве.
      Дверь в хате была только наружная, а из сеней в горницу, а потом и в спальню, дверей не было, а проёмы закрывались занавесками. Пол Алексей увидел только в сенях, в горнице он был закрыт самодельными дорожками, наверное, и в спальне тоже. Ничего необычного в полу он не увидел, пол, как пол, ровный, гладенький и не скрипит. И тёплый: ноги и в носках не мёрзли. Спят ли на печи, как Алексей знал по школьной русской литературе, спрашивать было неудобно, да и бог с ним, это неважно. Но печь была такая громадная, что спать на ней точно можно было.
     Вот тебе и конец двадцатого века!
     Пришла тётя Рая, обрадовалась гостям, потом принесла полный комплект инструментов. Тем временем баба Надя дала парню карандаш, и они вдвоём наметили место прямо в сенцах, где Алексею предстояло вырыть яму – метр, на метр, на метр. И Сойка с бабушкой и тётей ушли в горницу.
     -- Через час будем ужинать, -- бодро пообещал Алексей уходящим женщинам.
     Он посетовал, что работать придётся в дорожной одежде, ну, да ладно, постирается. Половик, что лежал между входной дверью и занавеской в горницу, баба Надя убрала сразу. Алексей отодвинул какие-то вёдра и деревянный, древний по виду, похоже тут ничего не выбрасывали, что могло пригодиться в хозяйстве, ящик, потёр застывающие руки и взял лом. В институте Алексей четыре года систематически занимался бегом, «выбежал» первый разряд, теперь тоже периодически ходил в спортзал «качаться» и чувствовал, что нет гор, которые он не сумел бы сдвинуть с места. «Сначала уберу корку пола, а копать -- это уже просто», -- подумал. Он прицелился жалом лома вдоль линии, начиная с угла, и поднял лом. Потом изо всех сил опустил его на пол. Лом осушил ладони, попытался прыгнуть влево, вырываясь из рук, и тонко запел, мелко задрожав. На полу никакого следа Алексей не увидел. Он ударил ещё раз, вложив всю силу в удар. Лом повторил мелодию. Алексей нагнулся посмотреть результат, потом встал на коленки, пощупал место удара ладонью. Почти не видная, на полу была всё-таки какая-то шероховатость. Малюсенькая ямка вроде бы появилась на месте ударов, и, «погладив» пол рукой, он нащупал кусочек глины или камешка не более трёх миллиметров длиной. «Ну, вот, голубчик, «через час…» Здесь ты и умрёшь, не дождавшись утра… это тебе не за монитором целый день… Думай!».
     Он пошёл в горницу, спросить, вдруг есть в доме рукавицы. Рукавиц не оказалось. Баба Надя рассказала, что муж копал глину возле речки, глина самая простая, отмачивал её, а когда укладывал, колотил её чуркой груши, как раз спилили, мешала. «Хорошо делал, вишь, много лет, а какой крепкий… А потом ещё сама маслом мазала. Несколько раз. Впитается, снова мажу. Чтоб мыть можно было».
     Алексею было интересно, как такой пол делается, но это ничуть не помогло. Руки приложить всё равно придётся. «Взялся за гуж…»
     «Это всё-таки не керамика. И хорошо, и плохо. Керамика кололась бы, это быстрее, но края будут острые и неровные. И эта «зараза» вязкая. И какой же толщины? С ней надо терпеливо, методично. Главное – пробить дыру, потом постараться ломать небольшими кусочками вдоль линии. И листом снимется, поддену край ломом. Не торопиться. А там всё равно земля, наверное, полегче будет… Ну, вперёд!»
     Он взял теперь лом острым концам вниз и начал методично бить в одно место. «Не хвались, идучи на рати, жив будешь, похвалишься, идучи с рати, интеллигент! Репу почеши…». Попробовал кирку. Пот лил с него градом, руки уже просили отдыха, а он всё бил и бил… Мелкие крошки разлетались из-под кирки, и казалось, что конца этому не будет. И вдруг кирка провалилась.
     Сказать «ура» этой победе сил уже не было. Как и наметил, он, проламывая с усилием край, обошёл периметр ямы. Пролил ещё семь потов, руки дрожали, но, действительно, пол внутри пробитой дорожки снялся коркой.
     Копалось, не сказать легко, но гораздо веселее – конец виден.  Самым интересным далее был мышиный подземный ход, прорытый зачем-то, она не сообщила, зачем, мышкой, который встретился на глубине сантиметров двадцать. Он сделал вид, что тщательно изучает этот ход, а сам отдыхал, стараясь не показать, как смертельно устал, если бы кто из женщин вошёл к нему. Правда, тётя Рая уже пришла помогать – выносила землю, за что Алексей мысленно поблагодарил помощницу: стыдно, но, если бы ещё землю таскать, сил у него не хватило бы. Наверное…  Зойка тоже порывалась помогать мужу, но бабушка всё спрашивала и спрашивала её про мать, про отца, сестру, как у неё с мужем, наверное, знала, что тот попивает, про их дочку. Ехала к ним, но хотела всё знать заранее. Разговор был неторопливый, Алексей слышал всё через занавеску.
     Когда яма была готова, тут уж баба Надя пришла смотреть на результат и скомандовать, что и как делать дальше. Тётя Рая могла бы и сама, но для уверенности баба Надя включилась в «процесс».  Постелили солому, тётя Рая с Зойкой перетащили вёдрами картошку, укрыли и сверху соломой, а потом каким-то рядном. Алексей рассказал про мышку, но баба Надя махнула рукой: вот крысы! Но крыс у них не встречалось, дай бог, не придут…  Смешно звучит после всех волнений Алексея, но, конечно, не через час, а дело сделано, поедет баба Надя, которая более ласково смотрела теперь на Алексея.
     И они все сели за ужин «при свечах».

    Баба Надя стала стелить им, Алексей и Зойка, привыкшие ложиться «по-городскому», не знали, чем можно заняться в доме без электричества.
    -- А что? – догадалась Зойка, -- пошли на речку, погуляем по снежку, -- и добавила шёпотом, стрельнув глазами на мужа: -- целоваться будем…
     В этом доме наступала ночь, а в станице был ещё вечер, им тоже спать не хотелось. Морозец был ласковый, только добавлял свежести дыханию. Пахло снегом и ещё чем-то сырым деревенским, и таким же свежим.  Ни ветра, ни снегопада, тишина, даже собак ничто не тревожило. Чуть слышное поскрипывание под ногами провожало их на деревенской улице. Где-то на дальнем конце станицы едва слышно пробивалась сквозь стены музыка недавней песни… Суббота...
     Они свернули вокруг бабушкиного огорода к спрятанной подо льдом речке, заснеженным вётлам на берегу. Пробираясь снова по сугробам вдоль реки, наткнулись на тропку, которая привела их к проруби. Зойка боялась ступать на речной лёд, но Алексей прошёл сам и потянул за собой жену:
     -- Раз тропка, люди ходят. Значит, и мы пройдём. Никогда не глядел в прорубь… наверное ничего примечательного, вода и вода… Но п-р-о-р-у-б-ь!    
     Они стояли, глядя в бездну тёмной воды.
     -- О, звёзды-звёзды, -- обрадовалась Зойка, затеребила рукав мужа, -- смотри, звёзды в проруби!    
     В неподвижной черной воде звёзды казались ярче и крупнее, чем в небе, а прорубь -- бесконечно глубокой, и её чернота -- огромной. Они стояли заворожённые бездной воды, казавшейся ослепительно тёмной в окружении снега.
     -- А поцеловаться?! – спохватился Алексей, обхватив Зойку за плечи, -- Слабо?
     Ложась на их застывшие фигуры, тихо вдруг закружились снежинки.
    -- Они целовались над прорубью! Как звучит! – Алексей затормошил жену, -- сейчас напишу на снегу! Пусть завидуют! Это ж не над пропастью, -- Алексей посмотрел на воду, - хотя… -- Пошли дальше, кто-то идёт.
     На тропинке показалась неуклюжая тёмная фигура. Человек шёл в их сторону, чуть слышно позвякивая вёдрами.
     -- Эх! Сейчас все звёзды вычерпает! – вздохнула Зойка и вслед за мужем ступила с тропки в сугроб.
     Хоть и небольшой, хоть и ласковый, но через час морозец напомнил им о тёплой бабушкиной хате. Тут уж и «обнимашки» не грели.
      
     Аромат свежеиспечённого хлеба поднял их утром. Бабушка тихонько погромыхивала заслонкой печи. Поднялась она рано, чтоб успеть вытопить печь, замесить и испечь хлебы – и гостей угостить деревенским домашним, да и Раисе оставить, чтоб дольше не ходила в магазин за хлебом. Алексей никогда не пробовал такой, знаменитый деревенский хлеб, испечённый в настоящей русской кечи. Сойка рассказала в дороге и про бабушкин хлеб. Не хлеб, а сказка. Пышный, воздушный, хоть сейчас – на выставку. Как и сама печь, всё, что в ней делалось, было для Алексея совсем незнакомым, пришедшим из прошедших веков, и таким обыденным для обитателей этой хаты. Вначале баба Надя вытопила печь соломой, и когда, она знала это – «когда», печь нагрелась достаточно, сгребла и даже вымела с пода остатки золы, и в чистую печь поставила приготовленное заранее тесто в формах. Теперь надо только следить, чтобы все хлебы испеклись одновременно, иногда переставляя формы, меняя их местами в печи. А потом ещё – остудить, накрыв чистым рушником, чтобы не утратили пышности… А поскольку печь уже не топится, то и хлеб никогда на пригорит! Целая наука! Зато остывший хлеб бабушка молча, довольно сверкнув глазами на гостей, сначала придавила ладонью, показав, что хлеб мягкий, и восстанавливает форму, а потом разломила его. Хлеб сверкнул белизной мякоти, показав ароматную внутренность, и хозяйка дала по куску молодым.
     Алексей вдохнул запах хлеба и застыл.
     -- Баба Надя, вы кудесник. Такой хлеб есть кощунственно, его достаточно нюхать, и сыт будешь!
     Пока они управлялись с утренними делами, тётя Рая куда-то убежала по делам, но скоро вернулась, и когда они собрались все вместе сесть за завтрак-обед, торжественно выставила на стол поллитровку с прозрачной жидкостью: гости, угостить надо.
    По случаю же гостей тётя Рая принесла из погреба и капусту квашеную, и яблоки мочёные, и огурцы-помидоры. Домашние заготовки – всегда просто и вкусно, и празднично в их разнообразии. Хлеб, нарезанный ломтями, был главным на столе, хотя главным было и всё остальное. Баба Надя разлила наваристый борщ. Тётя Рая по-хозяйски распечатала принесённую бутылку, разлила по стаканам «по чуть-чуть». С тостами было и так всё понятно, поэтому после нескольких необязательных слов кто пригубил, кто выпил. Бабушка не пила вовсе, Зойка пригубила: не любила крепкое, но уважить хозяев надо. Тётя Рая выпила и крепко «гыкнула», как принято. Алексей выдохнул и выпил. Самогонка разошлась теплом, и во рту остался вкус хлеба. На вопрос тёти Раи, как понравилась, поблагодарил – хорошая, мягкая, лучше, чем водка. Взяв ломоть хлеба, не сразу стал его есть, всё нюхал. Такой хлеб бывает, по крайней мере, в его жизни, один раз. Разговаривали про еду, прихваливая стол и обед, они с Зойкой рассказывали про свои заготовки, но у каждой хозяйки свои прелести, у кого – в бочках, у кого – в банках. Когда пригубили-выпили по второй, Алексей заметил, что тётя Рая как-то странно на него поглядывает. Он не смутился, но стал внимательно следить, всё ли он делает так, как и положено за столом.    
     Теперь уже всё было готово к отъезду, поэтому никуда не торопились, пировали в своё удовольствие.
   
     Обратный поезд для них будет только вечером, но баба Надя сразу после обеда стала собираться, хотя вещей у неё было – кот наплакал. Чтобы не смущать бабушку, Алексей шепнул жене, глядя на такие сборы: «Тот самый случай: бедному собраться – только подпоясаться».
     На станцию пошли заранее и другим путём, по дороге, по мостику, чтоб не утомить бабу Надю, лучше на станции подождать, да и поезд стоит всего одну минуту.
     Тётя Рая провожала их, всё ещё косясь на Алексея, а он ломал голову, что же это такое могло случиться? Яму выкопал, инструмент сам вытер от пыли, за столом всё – «спасибо», да «спасибо». Действительно, обед был прямо праздничный: чудо-хлеб, и огурцы-помидоры домашние, и борщ настоящий, да и самогонка мягкая, с хлебным привкусом… похвалил. Вроде бы никакого повода не давал…
     -- Тетя Рая, -- Зойка обернулась к тётушке, -- а ты куда-нибудь ездила на поезде? Ты же когда-то к Сталину не поехала, бабушка нам рассказывала. А теперь уж давно и паровозов нет, электровозы всё…
     Тётя Рая немного смутилась.
     -- Куды мне ездить-то? Мне и тут хорошо, тут земля моя, заботы всякие… Не ездила… И не поеду. Зачем мне?
     Она посмотрела на станцию, на речку, обернулась к племяннице, повторила:
    -- Зачем мне?
    
     Поезд ждали недолго, из поезда на их станции никто не сошёл, а садились они одни. В купе бабу Надю определили на своё место, и Алексей с Зойкой прильнули к окну помахать тёте Рае на прощанье.
     Тётя Рая одиноко стояла под окном маленькая, укутанная платком, в рукавицах, в валенках, не печальная, не радостная, оставаясь одна до весны. А там снова мама приедет, огородом займутся… Такая у неё теперь жизнь - ждать…
     Фигура тёти Раи стала уплывать от окна, как вдруг Алексей застонал, будто от внезапной зубной боли, даже Зойка встрепенулась:
     -- Что!? Что с тобой!?
     -- Я понял! Ах, балбес! Я понял! Интеллигент чёртов! Так обидел женщину! Гости, это же праздник!
     И немного успокоившись, но продолжая вздыхать и качать головой, пояснил жене:
     -- Тётя Рая даже спросила: -- «Что, не понравилась?», -- про самогонку. И после второй опять посмотрела на меня недоверчиво. Я только теперь понял: я же выпил, как привык, не шуметь во время еды. А она ждала, что я выпью и крякну, что-то вроде «Аэхх»! Хороша, мол, самогоночка! И ей было бы приятно, не зря старалась… Эхх!
     До весны оставалось ещё почти три месяца.