Три дерева

Пролог
Есть вещи, за которые не извиняются, потому что извинения ничего не меняют.
Есть люди, которых не бросают — их просто перестают держать, и они падают сами.
Я всегда считал, что это разные вещи. Оказалось — нет.
Я никогда не причинял зла намеренно. Я просто уходил.
Уходил ровно тогда, когда становилось тесно, скучно или слишком живо.
Они оставались — с разговорами, с догадками, с обидами, которые сначала молчат, а потом начинают искать форму.
Я не знаю, кто из них пошёл дальше других.
Не знаю, кто первый сказал нужные слова, кому именно понадобилась земля, чьё фото держали дольше, чем следовало.
Я понял лишь одно: когда боль не находит выхода, она ищет адрес.
Сначала заболело тело.
Болезнь была внезапной и слишком быстрой, чтобы быть случайной.
Я давно живу достаточно, чтобы чувствовать разницу между поломкой и вмешательством.
В такие моменты люди идут к врачам.
А я пошёл к деревьям.
В этом лесу у меня их три.
Берёза — чтобы смыть.
Сосна — чтобы выстоять.
Осина — чтобы вынести из себя всё, что не моё и не должно во мне жить.
Остальное — это уже не выбор и не рассуждение.
Остальное — впечатления.
С них и придётся начать.


Даже не знаю, с чего начать… Начать с самого начала вряд ли получится. Поэтому начну с впечатлений.

Впечатление было сильное. Не дай Бог мне это увидеть еще раз. Не дай Бог увидеть это вам — даже в страшном сне или в фильме-хорроре.

Она была распластана на земле. Одна нога была подтянута к плоскому животу, другая откинута назад, как у гуттаперчивой куклы, — или же она была сломана. Напоминала она какую-то страшную черную птицу-кляксу с перебитым крылом, со сломанными ногами и разбитым клювом. Она, медленно, аккуратно и методично перебирая руками, ползла, очерчивая вокруг себя окружность, и билась головой. Билась головой о мягкую землю.

У меня было странное ощущение, будто я не стою рядом с ней и не смотрю сверху. Напротив, я парил где-то высоко в небе, видел это как-то со стороны. Знаете, как бывает в операционной: человек видит хирурга, ассистентов, медсестер и свое тело со стороны. Только видел я не себя, а ее. Рядом было еще несколько таких же женщин. Они так же методично чертили окружности и так же упорно бились головами о землю. Но всех иных я видел смутно, скорее — ощущал. Они были в каком-то мареве, в каком-то тумане. У меня были чувства ненависти, раздражения и более всего — отвращения. Жалости не было вовсе.

Теперь они завыли. Это было логично. Земля мягкая, но вся в каплях крови. Лоб был разбит, бровь рассечена, с кончика носа часто-часто капала кровь. Они выли, выли в унисон. Как собака, которую переехала машина, но которая всё еще жива. Как подстреленный волк. Безнадежно, сдыхая, цепляясь за эту никчемную жизнь, они выли.

Я резко развернулся и, припадая на больную ногу, ушел. Ушел, не оглянувшись ни разу. Так и нужно. Когда уходишь — никогда не оглядывайся.

Началось это несколько дней назад, может, даже месяц. Я проснулся, как просыпаюсь всегда — на восходе солнца, очень резко выныривая из сна и сразу обретая бодрость. Меня поразила мысль, что всё не просто так. Не просто так эта внезапная болезнь, не просто так ее молниеносное развитие. Какая-то сволочь игралась с моим фото, какая-то сволочь ходила к бабкам, какая-то мерзавка набирала землю на кладбище.

И я пошел в лес. Шагая привычной дорогой, я смотрел бездумно на вершины деревьев, думая о том, что сейчас уже позднее утро и птиц нет. Вернее, они есть, но их не слышно. Рано на восходе я всегда слышал их голоса, а сейчас — нет. Я шел целенаправленно к деревьям, к своим деревьям. Это кажется смешным и нелепым: лес состоит из деревьев, но было три моих волшебных дерева: береза, осина и сосна.

Обняв березу сегодня, я испытал разочарование. Она должна была гармонизировать меня, уравновесить, встряхнуть и поднять на высокие вибрации. Не происходило ровным счетом ничего. Вообще ничего. Озадаченный и разочарованный, я подошел к сосне. Огромное, величественное, красивое дерево с шикарной густой кроной, дарующее тень. Обнять его было невозможно. Я положил руки на шершавую кору, прижался лбом к теплому дереву. И в меня полилось… тепло, добро и сила. Мне казалось, ноги через кроссовки стали врастать в корни дерева, объединяться с ним. Я сам влился, врос в эту сосну, стал частью ее. Стоял бесконечно долго и получал, получал, получал огромную энергию.

Сделал круг. Замешкавшись, сомневаясь, есть смысл подходить или нет, даже робея перед каким-то странным и страшным предчувствием, я подошел к осине. Просто положил руки на тонкую кору. И началось… Из меня стало высасывать — будто биологическим мотором или насосом — выкачивать, выкачивать… грязь, пошлость, цинизм, всю дрянь, которая сидела внутри. Это было тяжело физически, больно, невыносимо. И я заорал. Заорал во весь голос, заорал матерно, забыв про всё то, что дала мне сосна:
— ****и, суки, изыдите, выйдите из меня!

Домой я вернулся опустошенный.

На следующий день, еще до восхода солнца, в пять утра, я был уже в лесу. Я понимал, что надо. Подойдя к своим деревьям, я увидел их. Они ползли… медленно, методично и аккуратно рисуя окружности, и бились головами о землю. Кровь часто-часто капала с кончиков носов, а глаза наливались красным цветом. А из ушей потихонечку вытекала густая глина, выпадала черная земля. Распатланые волосы, заломанные вывернутые пальцы, противоестественно, струной натянутые безвольные ноги. И безнадежный вой. Я втянул голову в плечи, резко развернулся и ушел, не оглядываясь. Всегда нужно уходить не оглядываясь.
Я вернусь в этот странный лес на окраине города, я часто по нему гуляю. Я вернусь к своим деревьям обновленным и просветленным. Этих тварей я не увижу уже никогда. Не дай Бог кому-либо увидеть их даже в самых страшных, фантастических снах.

Я не знаю, когда именно это началось. Такие вещи никогда не начинаются в день, когда их потом удобно вспоминать. Они начинаются раньше — в мелочах, в паузах, в том, как человек уходит, не закрыв дверь, потому что «ещё вернётся», но уже не собирается.

Он ушёл спокойно. Даже бережно.
Сказал что-то правильное, не обидное, почти заботливое. Такие слова не ранят сразу — они делают хуже. Они оставляют пространство для догадок. Для надежды. Для мыслей о том, что, может быть, это не конец, а просто неудачное место в разговоре.

Я долго жила в этом промежутке.

Сначала было пусто. Потом стало тихо. А потом тишина начала издавать звуки. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к собственной голове, как к плохо настроенному радио. Там постоянно что-то шипело.

Я не хотела ничего делать.
Ни мстить, ни возвращать, ни объяснять. Я просто хотела, чтобы перестало болеть в груди так, будто там кто-то оставил включённый свет и ушёл.

Мы встретились случайно. Не специально — такие встречи всегда случаются сами.
Мы не говорили о нём. Это было негласное правило. Но он всё равно был между нами, как столб, вокруг которого приходится ходить, делая вид, что его нет.

Кто-то из нас первой сказала про бабку. Сказала без уверенности, почти смеясь.
Смех был неправильный. Слишком громкий для этой темы.

Никто не верил по-настоящему.
Мы просто хотели, чтобы боль перестала искать выход внутри.

Сначала ничего не происходило.
Потом начались сны.
Потом — тело.

Я не сразу поняла, что дело не во мне. Когда у тебя что-то ломается, ты всегда думаешь, что это твоя личная неисправность. Что просто не справилась. Не так прожила. Не тем дышала.

А потом мы увиделись снова.
И поняли — это общее.

Никто не говорил слово «сглаз». Оно было слишком смешным для того, что происходило. Мы говорили «усталость», «нервы», «психосоматика». Умные слова не спасают, но позволяют выглядеть прилично.

Первой упала не я.

Я не помню, как оказалась на земле. Помню только ощущение, что тело перестало быть моим и стало чем-то вроде плохо собранного механизма. Руки двигались отдельно. Голова — отдельно. Земля была мягкая и удивительно тёплая, как будто кто-то заранее приготовил для нас это место.

Я пыталась встать. Не получилось.
Тогда я поползла.

Это было не больно сначала. Боль пришла позже.
Сначала было странно. Как будто я выполняю чужую, очень точную инструкцию. Двигайся. Круг. Ещё. Вот так.

Я слышала вой. Не сразу поняла, что это мы.

Голова билась о землю не из злости.
Скорее — из бессилия.
Когда внутри больше некуда складывать.

Я не думала о нём в этот момент. Это важно.
Не было ненависти. Не было желания вернуть. Было только ощущение, что что-то выходит наружу, и вместе с этим выходит часть меня.

Потом он ушёл.
Я видела это краем зрения. Видела, как он отворачивается, как уходит, не оглядываясь. Он всегда так делал — и в этом был последователен.

И тогда я поняла.

Мы не причинили ему вреда.
Мы не вернули боль.
Мы просто приняли на себя то, что не смогли удержать внутри.

Это был не ритуал. Не месть.
Это была форма очистки. Только не нашей.

Когда всё закончилось, я долго лежала и смотрела в небо. Оно было обычным. Это больше всего пугало.
Ничего не изменилось снаружи. Изменились только мы.

Я не знаю, что с ним стало потом.
Может быть, он действительно стал легче.
Может быть, чище.

Я знаю только одно:
когда кто-то уходит слишком легко,
кто-то другой обязательно становится тяжелее.

И иногда — настолько, что не может стоять.


Это было уже после.
Не сразу — спустя время, когда тело снова становится телом, а не местом происшествия.

Он шёл по городу, который ничего не знал.
Город всегда ничего не знает — в этом его главное утешение. Люди спешили, машины сигналили, витрины отражали чужие лица, а не мысли. Он шёл медленно, непривычно медленно для себя, как человек, который научился не уходить первым.

Ему было легче.
Не счастливо — именно легче. Как будто из него вынесли что-то тяжёлое, не спросив, и он не успел возмутиться.

Он остановился у перехода. Свет был красный.
Он посмотрел в витрину и увидел своё отражение. Отражение было ровным. Почти правильным.

В это же время она выходила из аптеки.
С маленьким бумажным пакетом, в котором было слишком много ненужного и слишком мало того, что действительно помогает. Она шла осторожно, словно тело всё ещё могло вспомнить землю.

Её лицо было спокойным.
Не потому, что всё прошло, а потому, что некоторые вещи больше не требуют реакции.

Они оказались рядом — на расстоянии вытянутой руки.
Не лицом к лицу, а чуть в стороне, как это всегда бывает в реальности.

Он почувствовал странное.
Не воспоминание, нет. Скорее — лёгкий сбой, как когда заходишь в комнату и забываешь, зачем пришёл. Он повернул голову, почти машинально.

Она посмотрела в его сторону одновременно.
Не узнала.
Именно не узнала — не потому, что не помнила, а потому, что между ними больше не было формы.

На секунду им обоим показалось, что они уже видели друг друга.
Но такие ощущения не считаются доказательством.

Загорелся зелёный.
Толпа двинулась, мягко раздвигая их в разные стороны.

Он пошёл вперёд.
Она — в противоположную.

Никто не оглянулся.
Не потому, что был сильным или мудрым, а потому, что иногда связь обрывается не драматично, а окончательно.

Где-то на окраине города стоял лес.
Три дерева.
Они делали свою работу молча.

А город продолжал жить так, будто ничего важного не произошло.