Мел

Когда я был школьником, мы с отцом любили ходить «на гору». «Гора» представляла собой вытянутый холм, поросший лиственным лесом. С противоположной от города стороны холм спускался к старому дачному поселку, с одной длинной стороны примыкал к меловому карьеру, а с другой стороны под обрывом проходила автомобильная дорога. На этом участке был поворот и поэтому случались аварии. На холме над этим поворотом стоял большой деревянный крест. За дорогой был виден асбошиферный комбинат, он постепенно подъедал меловую гору, рядом с которой находился. Гора эта поросла дикими маслинами. Можно подумать, что все это было каким-то заурядным промышленным пейзажем, но это вовсе не так. Меловой карьер спускался вниз разноцветными глиняными слоями, работавшие там экскаваторы и вывозящие мел грузовики казались очень маленькими, их звук был почти не слышен. Мне казалось, что все это прекрасная натура для съемок фильма про инопланетную жизнь. Асбошиферный комбинат тоже был очень красив. Из его труб шел белый дым, стоял он рядом с белой горой и был весь в беловатой дымке. С холма было далеко видны голубые и зеленые просторы.

Чтобы подняться от города на холм, надо пройти по автомобильному мосту с интенсивным движением, на нем всегда было пыльно и воняло выхлопными газами. Надо пробежать его быстро. Зато дорога по холму начиналась большой дикой грушей, потом шли кусты боярышника и заросли дикого терна. На холме в лесу были оставшиеся от войны окопы, там по весне собиралась вода. Цвели подснежники и прочие ранние цветы, а потом и ландыши. Спуск к меловому карьеру был весь в цветах, колокольчиках, васильках, мышином горошке, помадках.  Там росла земляника. Со стороны леса наступала тополиная поросль. Прямо возле дороги был безымянный жестяной памятник, когда-то крашеный голубым, со звездой. К нему иногда клали цветы или яблоки. С другой, обрывистой, стороны тоже шла дорожка. Там всегда было ветрено и пахло полынью. При спуске с другой стороны был овраг, там почти всегда не просыхало, и росли дубы. Далее можно идти налево, к дачам, часто брошенным и заросшим, но часто и жилым. Возле дач стояла огромная ржавая цистерна, в которой собиралась и нагревалась солнцем вода. Можно было идти прямо, мимо будки сторожей карьера. Там жили собаки, я их боялся. Тогда придешь к аэродрому, обильно поросшему желтой сурепкой, с которого вылетало два рейса в день.  Или, если свернешь налево, к длинному косогору, по нему дорога спускалась к поселку, за которым шла железная дорога. Можно было сидеть и смотреть на поезда. Иногда проходили пассажирские составы, но чаще товарные, длинные, почти бесконечные. Я загадывал: если вагонов нечетное число, то все будет хорошо.

Иногда с нами ходила мама. Но чаще отправляла нас одних, чтобы мы не мешали ей заниматься домашними делами. Она говорила, что ее утомляет путь через пыльный мост, особенно обратный путь. Можно идти под мостом, но тогда надо все время пропускать самосвалы, едущие из карьера на асбошиферный комбинат. Там мы собирали куски мела, выпавшие из кузовов. Это был очень хороший мел. В отличие от клееных брусочков, которые выдавали в школе, он не царапал доску, и поэтому был ценим учителями. Мои родители работали в педагогическом институте – отец был мастером по изготовлению методических пособий для учебной физической лаборатории, а мама преподавала английский.

После школы я уехал в Москву, окончил университет, женился, у нас родилась дочь. Я приезжал к родителям один. Квартира у нас была маленькая, и жена предпочитала ездить с дочерью к своей матери в Подмосковье. Я работал в академическом институте, занимался астрофизикой, был довольно успешен, но своего жилья у нас не было.  Поэтому, когда мне прислали приглашение  в обсерваторию в Америке, мы обрадовались. Почти все документы были оформлены, и я поехал к родителям попрощаться.

К тому времени отец уже не работал. На пенсию он ушел не вполне мирно. Новый заведующий кафедрой решил, что допотопные учебные пособия, которые отец хранил в своей подсобке, никому не нужны, их нужно выбросить, освободить место, и изучать моделирование на компьютере. Не то чтобы отец не был в состоянии освоить моделирование на компьютере, но он считал, что «учитель физики должен уметь собрать радио своими руками». Эти учебные пособия отец придумывал и мастерил вместе со своим другом, профессором и автором книг по методике физики. Но профессор умер, и молодые преподаватели не хотели возиться «с этой ерундой». Отец заявил, что он не видит себя в новой действительности и ушел. Деньги он получал очень маленькие, поэтому финансовое благополучие семьи после этого поступка не подкосилось. Отец умел делать руками все, и имел некоторую славу. Он чинил холодильники, пылесосы, стиральные машины, автомобили, фены и кофеварки. Он помнил всех своих подопечных, как врач помнит больных, и очень расстраивался, когда что-то ломалось повторно. Тогда он денег не брал, даже если поломка случалась через два года. Отец всегда был чем-то занят.  Кроме того, его занимало дело, которое он ранее всегда откладывал. В гараже у него стоял Фольксваген пикап 84 года, не на ходу. Отцу хотелось его восстановить. Оказалось, что это дороже, чем купить новую машину. Но отцу нравилась эта, он с трудом находил детали, переписывался с такими же любителями винтажных машин. Как говорила мама, пропадал в гараже, как на работе.

Мама еще работала. Ей нравилось преподавать, она любила своих студентов, поддерживала с ними отношения после того, как они оканчивали институт. Английский язык, которому нас учили, была та еще вещь в себе. Когда мне пришлось использовать его на практике, я понял, что умение читать, писать и изрядный словарный запас, который мне достался от мамы и университетских преподавателей, мало помогают мне в общении. Мне пришлось заново учить разговорные выражения и способы произнесения слов. Мама никогда не была в Англии и, похоже, Англия казалась ей эльфийской страной, где служащий автозаправки изъясняется, как английская королева. Мама любила музыку и театр, водила студентов, знакомых и отца в филармонию. У нас в квартире стояло пианино, на котором мама играла, чему в свое время безуспешно пыталась научить меня. Мама выглядела молодо, а в последнее время она еще постройнела, и хвасталась, что может влезть в юбку, которую носила в студенчестве.

В день перед моим отъездом отец предложил сходить «на гору». Была очень теплая осень, в середине октября, как летом. Мы вышли после обеда. Мама опять с нами не пошла, сказала, что хочет посмотреть субботний концерт по «Культуре». Мы оделись совсем легко. Я запомнил, что на отце была байковая рубашка в бордовую и серую клетку, но он закатал рукава.

Мы прошли мост. В выходной движение по нему было не такое интенсивное. Рядом с ним выросла дикая маслина. Потом стали подниматься на холм по песчаной дорожке. Под грушей все было усеяно мелкими плодами. Я знал, что они сладкие, и попробовал опять. Да, сладкие. Потом был боярышник, весь в алых плодах. Их тоже можно было есть, только в них большая косточка. Терн давно осыпался. Мы пошли по дороге вдоль карьера. В карьере, очень далеко, беззвучно копошился экскаватор. Это казалось ненастоящим, как во сне. Спуск к карьеру был покрыт сухим колючим репьем, но там же росли бедные осенние цветы, отава: васильки, тысячелистник, мышиный горошек. Вдали виднелись гаражи. Они состояли из нескольких ярусов, и их разноцветные двери казались мазками кисти художника-импрессиониста.

Отец был оживлен и даже весел. Он рассказывал мне, какой в этом году урожай яблок, и что сосед Толя, у которого дача, уже замучил яблоками всех знакомых. Что сосед Толя взялся сам делать ремонт, и уж год как не может закончить. Что сосед по гаражу Витя все время ноет, жалуется на жизнь, и отцу это уже так надоело, что однажды он повернул назад, увидев, что гараж Вити открыт. С сыном дяди Толи мы вместе ходили на плавание. Он окончил военное училище и теперь служил на Дальнем Востоке. А дочка дяди Вити мне когда-то очень нравилась. Она сразу после школы вышла замуж по залету за футболиста местной сборной, развелась, и теперь имела бурную личную жизнь. Я как-то встретил ее и был неприятно поражен какой-то мясистостью, в которую трансформировалась очаровательная пухлость ее детского лица.

Мы прошли лес и вышли к будке сторожей. Она казалась заброшенной, собак не было. Мы прошли мимо заборов заброшенных дач, через которые перевешивалась малина, на ней встречались поздние ароматные ягоды. В заросших огородах можно было увидеть запоздалую тыкву или кабачок. Мы свернули к косогору и стали спускаться по нему. Скошенная трава колола ноги. Мы присели на теплую землю.

Неожиданно отец сказал: -- А что же вы, в пустыне будете жить?
-- Ну да, - ответил я. -- Телескоп там, где чистый воздух и вдали от огней.
-- Полишка, наверное, и по-русски не будет говорить, -- продолжал он.
Я ответил: -- Вот будешь звонить по Скайпу каждый день и говорить с ней по-русски.
-- Это не то, - сказал он. – Приезжать-то будешь?
-- Конечно, - ответил я. - Земля довольно маленькая.
-- Ну да, -  согласился отец.
-- И потом, мы заработаем денег на квартиру и вернемся, - сказал я.
-- Ну да, - ответил отец.

Мы долго сидели на косогоре и молчали. Солнце грело спину. Остро пахла сухая трава.  Отец оперся локтями о колени и положил рядом маленький букетик полевых цветов, который он всегда собирал для мамы, чтобы та посмотрела, понюхала и поняла, как «на горе» хорошо.  По рукаву отцовской рубашки полз муравей.  Было очень тихо. Со всех сторон нас окружало торжественное безупречно голубое небо. Последний жалкий всплеск лета, глупо не верящего в свою очевидную конечность, как часто я вспоминал его пронзительную прелесть. Появился товарный поезд. Сначала я просто на него смотрел, а потом вспомнил, что надо считать вагоны. Я насчитал четное число, но не расстроился, поскольку поздно начал.

Я думал, что это был просто теплый осенний день, а это был лучший день в моей жизни.

Через год умерла мама, а еще через три месяца – отец. Это было ужасное время. Еще через год я продал квартиру и уехал навсегда.

Когда Полина выросла и поступила в университет, мне захотелось показать ей места моего детства. Но я не нашел их – одну часть холма поглотил карьер, а другую срыли и сделали окружную дорогу.