Анастасия Головкина. Романс между прочим

Анастасия Головкина

РОМАНС МЕЖДУ ПРОЧИМ

Песни
Проза
Публицистика



ПЕСНИ 1993 – 2020

Часть вселенной

Я – куча картона,
Я – шелест мятой бумаги,
Я – согнутый гвоздь,
Я – ржавая капля с крыши.
Я – чихающий ветер,
Залетаю в открытые ноздри,
По чужим карманам
Оставляю свои мысли.
Я – дорожная пыль,
У меня на себя аллергия.
Я – завтрашний день,
Я буду всего один раз.
Я – слово на стенке,
Меня давно написали.
И давно не читают,
Так как я
Одно и то же.
Я – тень на асфальте,
На меня легко наступить.
Я – пустая бутылка,
Во мне бушуют ноты.
Я – запах гари,
Меня отовсюду изгнали.
И я растворяюсь,
Пытаясь стать частью вселенной.

1993

Весной лопнет все

Внутри кроваво – снаружи бледно,
Вдали коряво – вблизи размыто.
До хрипа душно – до боли страшно.
Со всех сторон неудобный скрежет.

Пр.
А весной лопнет всё.

Свирепо резко. Зудяще ярко.
Предельно пусто. Настырно тихо.
Сонливо рыхло. Увечно лысо.
Слезливо смрадно. Зубасто злобно.

Пр.

Слепые корни, сухие ветви.
Горящий обруч сжимает тело.
Осела горечь на дно желудка.
Бесцветный взгляд обозначил точку.

Пр.

Руками – косо. Губами – влажно.
Мозгами – мало. Словами – тошно.
Совсем не душно. Уже не страшно.
Почти не больно. Почти привычно.

Пр.

1993

Схоронили мертвеца

Берегись глубоких речек,
Берегись горящих свечек.
Берегись январской стужи,
Берегись апрельской лужи.
Берегись набухших почек,
Берегись чернильных точек.
Ведь не зря в твоем кошмаре
Схоронили мертвеца!

Ты не верь восходам ясным,
Ты не верь закатам красным.
Ты не верь свободе птичьей,
Ты не верь красе девичьей.
Ты не верь пахучим вёснам,
Ты не верь могучим соснам.
Ведь не зря в твоем кошмаре
Схоронили мертвеца!

Убеги молочной пеной,
Натянись тревожной веной.
Задрожи, как ветер в поле,
Затаись, подобно моли.
Нахлебавшись белой браги,
Отойди ко сну в овраге.
Ведь не зря в твоем кошмаре
Схоронили мертвеца!

1994

Научись летать

Под ногой песочные башни.
Над рекой запотевшие тучи.
Отпусти свое тело на волю!
Научись летать…

На лице отголоски заката.
За спиной молчаливые взгляды.
Вознесись над растрепанным летом!
Научись летать…

Вопреки безразличию ночи,
Гулу дня и стенаниям ветра,
От тоски и сжигающей боли –
Научись летать!

Стань слезой на забытой могиле!
Стань грозой среди ясного неба!
Отгреми и бесследно исчезни!
Научись летать…

1994

Всё позади

Ты тихо промолвил: «Всё позади»,
И нитка слюны затянула уста.
Твоя колыбель безутешно пуста.
Твой страх, коченея, стоит у крыльца.
Тебя укрывает родной потолок
И мирно баюкает пёстрая явь.
Проснувшись в поту,
Одеяло поправь,
Чтоб зеркалу неба
Не выдать лица!
Всё позади.

Услышав стенания ранней грозы,
Мы, шумно вздыхая, к окну подойдем.
И мы не заметим, любуясь дождем,
Как смерть продирает глаза по весне.
Мы будем смотреть, как в ленивой дали
Вечернее солнышко ищет приют.
И мы не заметим,
Как нас перебьют.
Такие, как мы,
Умирают во сне.
Всё позади.

Луна утопает в колодцах зрачков,
На землю спускается влажная тьма.
Глотая огни, засыпают дома…
О, как эта ночь безмятежно легка!
Послушное небо, как прежде, молчит.
И звездочки падают к нашим ногам.
Но если к утру
Налетит ураган,
Кто сможет тогда
Удержать облака?!
Всё позади.

Весна 1995

Завтрашний день

Ни под корень скошенным,
Ни на землю брошенным,
Ни за хвост подвешенным,
Ни чумным, ни бешеным –
Завтрашний день.

По мозгам загруженным,
По домам разрушенным,
По губам обиженным,
По глазницам выжженным –
Завтрашний день.

Непрерывным грохотом,
Разъяренным рокотом,
Безразмерным топотом,
Распростертым омутом –
Завтрашний день.

1996

Лишний

На твое окно
Ночь наколола брошь.
На твое окно
Целится лунный ствол.
У тебя в груди
Сыплется колкая дрожь.
За спиной – стена.
Под ногами – пол.

Пр.
Лишний…

Брызнуло из глаз,
По щекам стекло.
Стиснула язык
Терпкая смола.
Твой воздушный шар
Ветром рассекло.
Твой картонный плот
Встретила скала.

Пр.

Ты, придя из тьмы
Вырванных страниц,
Мерзнешь в глубине
Снежного комка,
Как сырой зрачок
В копоти ресниц,
Как забытый ключ
В челюстях замка.

Пр.

На твое окно
Звезды пролили ковш.
На твое окно
Целится лунный кол.
У тебя в груди
Сыплется колкая дрожь.
За спиной – стена.
Под ногами – пол.

Пр.

1997

Мечта

Сдавлю губами
Раскаленный смех.
Раскрою окна,
Посмотрю наверх.
Закат горит,
И кровь небес густа.
Зачем же ты меня бросаешь мечта?

Песок засыплет
Водопады слез.
Нальются воздухом
Кишки колес.
Как мелкий камешек
В ручей с моста,
Зачем же ты меня бросаешь мечта?

Под веком солнца,
Под щекой луны.
Под гнетом горечи
Своей вины –
Мне надо жить,
А я уже пуста.
Зачем же ты меня бросаешь мечта?

Холодный ветер
Навевает грусть.
Но всё же завтра
Я опять проснусь.
И смело в осень
Отворю врата.
Зачем же ты меня бросаешь мечта?

1997

У кольца два конца

У кольца два конца.
Встали сани у крыльца.
У кольца два конца.
Пусть гаданье сбудется!
Склеится, свяжется,
Не останется рубца.
Вырвется, скажется,
Наяву пригрезится.

У кольца два конца.
На подошвах гнет свинца.
У кольца два конца.
Не сбежать из-под венца.
Конница тронется,
Стук копыт, звон бубенца.
Два словца вспомнятся,
Голова закружится.

У кольца два конца,
Да лукавый щурится.
Свесится пол-лица
Холостого месяца.
Выспится улица
Да снежком умоется.
У кольца два конца.
Пусть за нас помолятся!

У кольца два конца.
Пусть за нас помолятся…

1998

Я твоя тоска

Я твоя тоска –
Дуло у виска!
Словно смех резка,
Словно смерть близка,
Прячусь между скал
В предвкушеньи хищного броска.

Я твоя беда –
Рыбка из пруда,
Темная вода,
Черепица льда.
Нанесу удар,
А потом исчезну без следа.

Я твоя душа –
Скрип карандаша.
Свечку не туша,
Горечь не глуша,
Прозвеню в ушах,
А потом утихну не спеша.

Я твоя судьба –
Ветхая изба,
Гулкая труба,
Тихая мольба,
Ржавая скоба
В ноздрях придорожного столба.

Я твоя тоска –
Дуло у виска.
Я твоя душа –
Скрип карандаша.
Я твоя беда,
Но и я исчезну без следа.

1998

Убийца

Я раскрыла твои ладони.
Я прочла все твои лица.
Я узнала тебя, убийца,
В полутемном пустом вагоне.
Душный поезд, скрепя, мчится.
Сигарета в руке влажной.
Я узнала тебя, убийца.
И ты видишь, как мне страшно.
Не покажет месяц спящий
Своего кривого рога.
Ночь бледна, как дух летящий.
В никуда течет дорога.
Фонари мерцают блекло.
Тишина кусает мочки.
Только ветер бьется в стекла,
Да звенят мои цепочки.

Ты в болезненном веселье
Жаждешь рук моих коснуться.
Мы с тобой на карусели –
Близко да не дотянуться.
Ты – без лишних состраданий.
Я – без лишних сожалений.
Пред очами – образ давний.
Голос глух, дрожат колени.
Кровь, гудя, застыла в жилах.
Треск предсмертного оскала.
Я собой не дорожила,
И нашла то, что искала.
Я умчусь тропою ада
В предрассветной колеснице.
Я узнала тебя, убийца.
Больше мне ничего не надо!

1998

Где-то свет

У пруда дремлет куст,
По ветвям скачет лист,
Вдалеке птичий свист,
Только дом мой так пуст!

Пр.
Где-то свет,
А я – во тьме…

Под ногами – роса,
Да в руках добрый плуг,
Да шальной ветер-плут
Растрепал волоса.

Пр.

По ночам – волчий вой,
На заре – снов ряды,
Полетел едкий дым
Над засохшей травой.

Пр.

У пруда дремлет куст,
По ветвям скачет лист,
Тишина. Птичий свист.
Ветра стон. Сена хруст.

Пр.

Я прячусь

Среди всеми проклятых душ,
Среди всеми сказанных слов,
Там, где бесслезная сушь,
Там, где снегом траву занесло,
Я прячусь.

Упираясь, как погнутый ключ,
Растворяясь, как сдавленный плач,
Растекаясь, как утренний луч,
Вытираясь, как кожаный плащ,
Я прячусь.

Дождь меня расколол на куски,
От меня отказалась весна,
Мне мои шаровары – узки,
Мне моя оболочка – тесна.
Я прячусь.

1998

Ты мертва

Тебе бы спать спокойно до рассвета,
Глотать слюну и наслаждаться сном.
Тебе бы просто ждать спокойно лета,
Жить как ленивый зверь в раю лесном,
А ты – мертва!

Твоя звезда – слепая и глухая,
Твой верный муж уехал на Тибет,
Твои друзья .бутся и бухают,
Твои враги сожрали твой обед.
А ты – мертва!

И ты лежишь, как курица на блюде.
Тебе не надо думать на тот счет,
Как дальше жить и что же скажут люди,
Куда пойти и с кем пропить расчет.
Ведь ты мертва.

Горит свеча, струится дым кальяна,
Перед окном мелькает лабудень,
А за стеной играет фортепьяно,
На кухне свет горит который день!
А ты – мертва.

1998

Она всегда молчит

Сколько ей лет?
Прямые волоса,
Сама боса,
А на плечах тулуп,
Бледна, как труп,
Тугие пояса,
Стоит краса
Да смотрит искоса.

Как ее звать?
Она всегда молчит.
В глазах лучи
И муть речного дна.
Везде одна,
В кольце своих кручин.
В густой ночи
Тревожный пульс стучит.

Где ее дом?
Ей не уснуть нигде.
В сырой воде
Лик гордый онемел,
Как жесткий мел,
Как голос в проводе,
Как конь в узде,
Как ветер в городе.

Сколько ей лет?
Она всегда молчит.

Осень 2000

День вернется к нам

Ты словно встал
У ветра на пути.
Ты так хотел,
Но не сумел меня сберечь.
И я была готова
Всё топтать, и жечь,
И разнести…
Но день опять вернется к нам!
День опять вернется к нам…

Мои слова
Сожгут сухую тишь.
Меня тебе
Покажут зеркала.
Смотри, я здесь,
Я всё-таки пришла,
А ты молчишь…
Но день опять вернется к нам!
День опять вернется к нам…

Скажи, что наш огонь
Не перестал гореть!
И мы с тобой
Не так уж далеки.
Мое желанье –
ощутить тепло твоей руки
И умереть!
Пусть день опять вернется к нам!
День опять вернется к нам…

Я больше не желаю
Злиться и рыдать.
И снова путаться
В петле избитых фраз.
Всё просто: быть в разлуке –
Это не для нас.
Я буду ждать.
И день опять вернется к нам.
День опять вернется к нам…

2000

Колесо

На губах застывает соль,
Ветер в небе пылинку кружит.
Белка верит в свое колесо,
Белка знает, куда бежит.
Тонкий шрам на морозе засох,
Но по-прежнему жгуч и горяч.
Затрещал разбитый висок,
Покатился надутый мяч -
Бреда.

Натянулся потертый плюш,
Заблестела холодная плешь,
Потекла колючая тушь:
Мутный взгляд безумен и свеж.
Притаилась коварная топь,
Закачалась туманная зыбь,
Завелась барабанная дробь,
Обнаженный налился язык –
Ядом.

В щели тусклых, прикрытых век
Не смотри,
Эти очи грязны!
Никому раскаленный снег
Не уступит своей белизны.
Я приму это бремя, как дар.
Пусть закружит меня карусель.
И оглушит тяжелый удар.
Белка сдохнет в своем колесе –
Скоро…

Лето 2000

Апрель

В.К.

Слышишь птичью трель?
Это плачет Апрель.
По земле скользит
Из подвалов дым.
Ждет тебя давно
Старости купель.
Но твое лицо
Осталось молодым.

Пр.
Слышишь птичью трель?
Это плачет Апрель…

Юности закат
Смотрит свысока.
Сколько же с тех пор
Утекло воды!
По сердцу скребет
Хищная тоска.
Но твое лицо
Осталось молодым.

Пр.

Комариный писк,
Да ребячий визг.
Ты не торопись
Собирать плоды!
Быть всегда в пути -
Вечный твой девиз.
Оттого лицо
Осталось молодым.

Пр.

На устах твоих
Задохнулся стих.
И опять рука
Спутала лады.
Дрогнуло весло –
Нету сил грести.
И лицо навек
Осталось молодым…

Пр.

20.03.2001

Не зря

Я видела богов и падение Рима,
И даже всё то, что считалось незримо,
Как в парках Ватикана просыпается заря,
Столб огненный вдали и жертвы алтаря.
И эту жизнь я тоже проживу не зря!

Я видела дворец в объятиях пожара:
Не дрогнула рука безумца-коммунара!
Создание Делорма рассыпается, горя,
И кружится весь город в пляске дикаря.
И эту жизнь я тоже проживу не зря!

Правительства менялись, трещал французский трон,
И каждому казалось, государство – это он.
Но вражеские крейсеры бросают якоря,
И новые фрондеры разбивают лагеря.
И эту жизнь я тоже проживу не зря!

Я видела пуристов, жирондистов, декабристов,
Народников, марксистов, панков, металлистов.
Теперь толпа рассеялась и ищет главаря.
Кто станет им – посмотрим.
Короче говоря,
И эту жизнь я тоже проживу не зря!

22.01.2001

О чем грустите, господа?

Посвящается
«Салону Всех Муз Анны Коротковой»

О чем грустите, господа?
Нам рано плакать о былом.
Нас ждет карета за углом!
Нас любят ветер и вода.

О чем грустите, господа?
Наш голос тверд и разум чист.
Мы юны, словно вешний лист.
Что нам седины и года?

Сверкают взгляды злым огнем,
Повсюду глотки треплют псы.
Но мы перевернем часы
И время новое начнем.

Сквозь неподвижные леса,
Сквозь дым и залы для утех,
Сквозь шум толпы и грубый смех
Прорвутся наши голоса.

Покрыл озера хрупкий лёд.
Прожгла до пят хмельная грусть.
Ушла Надежда – ну и пусть!
За нею Истина придет.

О чем грустите, господа?
Не стоит плакать о былом.
Зло было, есть и будет злом.
А Муза – вечно молода.
О чем грустите, господа?

Весна 2002

Пережить всё…

Губы жарки прикушу,
Да лучину притушу.
Надоела конура!
Ухожу я со двора.

Лишь свободы я хочу!
Пусть хоть к чёрту занесет!
Гордой бабе по плечу
Пережить всё.

Богом муж меня стращал,
За ворота не пущал.
Бил с размаху, не шутя,
Так что скинула дитя.

Лишь свободы я хочу!
Пусть хоть к чёрту занесет!
Битой бабе по плечу
Пережить всё.

Через лес иду одна,
Темнота мне не страшна.
Утром вымоюсь в пруду
И до города дойду.

Лишь свободы я хочу!
Пусть хоть к чёрту занесет!
Храброй бабе по плечу
Пережить всё.

Буду петь и танцевать,
Буду шить да вышивать.
Я поденщицей пойду.
Знаю, что не пропаду.

Лишь свободы я хочу!
Пусть хоть к чёрту занесет!
Умной бабе по плечу
Пережить всё.

Эй, ты, бражник-толстогуб,
Отвори-ка мне избу!
Дай мне браженьки хлебнуть,
О своей судьбе всплакнуть.

Лишь свободы я хочу!
Пусть хоть к чёрту занесет!
Пьяной бабе по плечу
Пережить всё.

Лишь свободы я хочу!
Пусть хоть к чёрту занесет!
Храброй бабе по плечу
Пережить всё.

2002

Хаос без тебя

Ты не ищешь тех слов,
Что тебя возвеличат.
Те не просишь ни славы,
Ни прав, ни регалий.
Ты живешь вне законов
И всяких приличий.
Ты идешь полуголый
По магистрали.

Пр.
Хаос без тебя.

Твои губы иссохли
От смрада и пыли.
Твои очи сомкнулись
Под гнетом печали.
Ты несешь в себе страх,
Чтоб о нем позабыли.
Ты гниешь от пороков,
Чтоб о них промолчали.

Пр.

А у них – кабаки,
Разговоры о блюзе.
По субботам – тусовка.
И пьянка по средам.
Ни тебе быть фетишем
Абсурдных иллюзий.
Ты не станешь фантомом
Всеобщего бреда.

Пр.

Ты подвижник бесплотный
С глазами пантеры.
Нигилист отрешенный
И непостоянный.
Вольный каменщик
В поисках истинной веры.
Городской сумасшедший,
Бездомный и пьяный.

Пр.

2002

Против тени

Твои друзья
К твоим стихам глухи.
Им что конец сохи,
Что острие копья.
Ты снова пьян.
Твои уста – сухи.
Сквозь наготу стихий
Несет тебя ладья.
Против тени.

Жизнь наш итог.
К чему винить ея?
Ты знал, что в нити яд,
Но распустил моток.
Войди в поток
Небытия!
И может быть и я
Приму глоток.
Против тени.

Простор томит
Лишь тех, кто духом слаб.
Не отпускай весла!
Смотри, как даль дымит!
Там гром гремит,
И звездам нет числа,
И плоть небес вросла
В холодных волн гранит.
Против тени.

01.09.2002

Через свой труп

Что мне делать между вами?
По карманам за словами.
Я лежу совсем пустая,
Кожа мраморная тает.
Никого не будет рядом,
Станет снег моим нарядом.
Мне бы только не проснуться
И обратно не вернуться –
Через свой труп!

От приметных и безликих,
От ничтожных и великих,
От иллюзий сокрушенных,
От стихов незавершенных,
От речей и взглядов нежных,
От улыбок безмятежных,
От объятий и оргазмов,
От пороков и соблазнов –
Через свой труп!

Слишком жалким дорожила,
Слишком сердце обнажила.
Слишком многим доверяла,
Слишком многих потеряла.
Слишком быстро перезрела,
Слишком рано постарела.
Завернувшись в снег, уснула,
И легко перешагнула
Через свой труп!

30.10.2002

Нем, как пепел

Отчего ты в колени уткнулся и сник?
Отчего ты глядишь на меня, как мясник?
Отчего твои губы дрожат, объясни?
Ты мне плесни, а сам – усни!

Пр.
Нем, как пепел.

Псы тебя сторонятся, от страха визжа.
Тебя гонят все дворники и сторожа.
У тебя ни кола, ни двора, ни ножа.
Горит межа, во тьме дрожа.

Пр.

А от жизни пока ни рывка, ни плевка.
Ухватив за рукав, обломали стрелка.
Оборвется строка, разобьется стакан.
Сойдешь с катка – влетишь в капкан.

Пр.

2003

Бард

Ты вздыхаешь легко, твой источник отверст,
И горят воспаленные очи твои.
В лона дальних веков ты вонзаешь свой перст,
Словно древний герой со страниц Палеи.
Ни по тропам земным, ни по линиям карт
Не найдете следов той легенды живой.
Он из пепла восстал, и зовут его Бард,
Он свой пламень пронес через прах вековой.

Этот день – для тебя, это солнце – твое,
Ты стоишь на ладонях горячей земли.
Ты когда-то был слеплен из плоти ее,
И Перуны по небу тебя провели.
В твоих строках звенят хоры диких ветров,
В твоих струнах бездонный бурлит океан,
Словно Данте вернулся и сел за перо
И в долине холодной запел Оссиан.

Жаль, что я не узнаю тебя никогда…
Я пустая, как тень. Я слепа и стара.
Мое тело – болит. В моем сердце – вода,
И сухая рука не удержит пера.
Заклинаю, найди тот далекий причал
И спаси мой корабль, позабытый во льду!
А теперь мне пора. Уж петух прокричал…
Поднимите мне веки! Я к Солнцу иду…

2004

Вороши, не вороши…

Вороши, не вороши –
Там ни туши, ни души.
Говори, не говори –
Щелкнет ключ в стальной двери.
Колоти, не колоти –
Вечно будешь взаперти.
От стены и до стены
Все дорожки сплетены.

Выбирай, не выбирай –
Там барак, а тут сарай.
Понимай, не понимай –
Там галера, тут тюрьма.
Рассуждай, не рассуждай –
Там могила, тут нужда.
От стены и до стены
Все дорожки сочтены.

2009

Отдай!

Ветер глух, воздух сух,
Клен уснул, поникли травы.
В годы мук и разрух
Ты идешь походкой бравой.
Ты живешь, как во сне, –
Ковш без дна, наган без пули.
Что же виделось мне?
Снова грёзы обманули?

Пр.
Отдай, отдай, отдай
Мой горячий май!
Отдай, отдай, отдай
Неба чистый край!
Отдай, отдай, отдай!
Это не игра!
Отдай, отдай, отдай!
Отдай…

На мели всё гребли,
Всё спасали плот разбитый.
Слов кули – подели
Пополам. И будем квиты.
Я уйду в пену сна,
Ты – в костер чужих объятий.
Между нами – стена
Злых насмешек, слёз, проклятий.

Пр.

2009

Как во хмелю…

Как во хмелю, промчался год.
На гребне волн качает плот.
Но нет и тени тех свобод,
Которым я была верна.
Смешались даты, имена,
Туманом взор заволокло.
Я – совсем одна!
Лишь волны бьются о весло.

Я знала тех, кто брал штурвал,
Но всё бросал. И забывал.
Их уносил гудящий шквал
Безликих дней, хмельных пиров…
Порос травой могильный ров,
Прошли дожди, растаял след,
И из всех миров
Остался тот, где жизни нет.

Но я судить не тороплюсь.
И не берусь.
Я разберусь…
Ведь я сама давно качусь –
Недалеко уже до дна.
И смерти тоже не нужна,
И горизонта не видать.
Я ведь всем должна!
За десять жизней не отдать.

2010

Стоп!

Совесть молчит.
И воля.
Пылью покрылось стекло.
В дамки да без пароля
Лихо меня занесло.

Пр.
Капля упала на лоб,
Я говорю себе: стоп!
Тает, чернеет сугроб,
Я говорю себе: стоп!

Рады, мне будут
Рады.
Взгляды, касания рук…
Слёзы в петле ограды…
Как же разбить этот круг?

Пр.

Холод в пустом
Корытце.
День навалился на грудь.
Скрыться, на час забыться!
Ну а потом – как-нибудь…

Пр.

2013

У фонтана

Неустанно
Гортанные звуки фонтана
Мешаются в воздухе пьяном.
Что он мне говорит?
Как же странно
Уснуть на закате так рано,
Когда жизнь бурлит океаном
И солнце горит!
В вихре шалом
Никчемным застывшим овалом,
С печатью раздумий о малом,
Пустое лицо.
В этом круге
Не станешь плясать буги-вуги.
И ночь тебя хватит упругим
Холодным резцом.

Путь мой долог.
В горле бессонниц осколок.
Снов неувиденных полог
Застит глаза.
Здесь впервые
Вижу я краски живые,
Зорь купола огневые…
Рек бирюза!
Утром рано
Меня не поднимешь и краном.
Пусть город бурлит океаном
И солнце горит!
Я не встану.
Останусь лежать у фонтана,
Который, воркуя гортанно,
Что-то мне говорит.

Осень 2013

Всё, что было дорого…

Всё, что было дорого
Отдаю без торга.
Кажет черт свои рога
Из-за двери морга.
Кому вешние луга,
Кому власть аккорда.
Отщипни от пирога!
Аль рука нетвёрда?

Волны точат берега:
Прыгают с разбега.
Не узнать в лицо врага,
Не найти ночлега.
Замела следы пурга,
Смяла в складках снега.
Поломалася дуга,
Треснула телега.

Всё, что было дорого
Отдаю без торга.
Кажет чёрт свои рога
Из-за двери морга.

Осень 2013

Тадж-Махал

И опять твой взгляд потерян, скомкан, исковеркан, спрятан, выжжен.
И опять той двери скрип холодный всё сильней, сильней и ближе.
Поясок-то всё тесней, на вдохе всё больней, больней и туже.
А лесок-то всё темней и глуше, а тропинка-то всё уже.

Пр.

Бом-бим-бом, русский Тадж-Махал!

Что ж никто не вспомнил-то позвать, назвать, найти, набрать, окликнуть?
Разве ж это срок? А уж успели всё забыть, замять, отвыкнуть.
Думка ведь одна, чтоб не пропасть, не сгинуть, не попасть, не влипнуть.
Света пелена накроет, смоет, скроет – ни моргнуть, ни крикнуть!

Пр.

И молчит душа твоя, истрёпана, истерзана, раздета.
Сколько злых, прямых вопросов навсегда остались без ответа!
Сколько дней ты отдал этой хвори безнадежной, жадной стуже!
Поясок-то всё тесней и туже, а тропинка-то всё уже.

Пр.

2015

Прохожий

От вас – ни отказ, ни вопрос.
От вас – ни смешок, ни оскал.
Ваш взгляд безразличен и кос,
А в голосе тонны песка.
Поток подозрительных дум,
Сомнений изведанный яд.
Ваш взгляд ни весёл, ни угрюм.
А щеки мешками висят.

Ни воли не знал, ни оков,
Ни счастья не ведал, ни зла.
Лишь плоть тянет бремя годов,
Душа же еще не жила.
И взглядом бесцветным, косым
Вы встретите завтра восход,
И блеск серебристой росы,
И птиц грациозный полёт…

2017

Твой колдун, или Романс между прочим

В тихом звоне упавших монет,
В онемении порванных струн –
Голос тот, что сказал тебе «нет».
Твой шаман, твой дурман,
Твой колдун.

Он запутывал всё – слог и след.
Он был ранен, взволнован и юн,
Мальчик тот, что сказал тебе «нет».
Твой храбрец, твой герой,
Твой колдун.

Недопетый последний куплет.
Вой ветров и затмение лун.
Он пришел, чтоб сказать тебе «нет».
Твой злодей, твой палач,
Твой колдун.

Дрожь в руках, звон упавших монет.
Пред тобою стоит, как в бреду
Мальчик тот, что сказал тебе «нет».
Твой шаман, твой дурман,
Твой колдун.

Тот старик, что сказал тебе «нет».
Твой злодей, твой герой,
Твой колдун.

Осень 2020

МАЛАЯ ПРОЗА

Жара

Воды глотну – оглянусь. Никого. Листва неподвижна. Солнце круглое пухнет, лучами по
небу растекается. А с обрыва вниз глянешь – река горделиво поблескивает да морщится от ветра касаний. В сторону шагнешь – а там овраг. Влажна трава, холодна – дождь прошел, следы свои оставил. Листва густеет, солнце через ветви деревьев к земле тянется. Крапива по руке полоснула. Много ее тут – высокой, злющей.
Перелеском по тропинке пройду. Полянка там. Трава сухая уже, золотистая. И воздух
сухой. А кузнечики стрекочут так, стрекочут, будто сухость эту подпиливают. Как же много ее тут, мелочи всякой – муравьи, божьи коровки! Слепни летают, вот те похуже крапивы. Кого цапнут, того метят: шишка в том месте выскочит и до утра зудеть будет…
Еще воды глотну. Теплая она уже, жажду только дразнит. Глухое место здесь. Крикнешь
– как в тряпку чихнул. Белка на сосне притаилась: мордочка узенькая, шаловливая, на тельце мех рыжий, а хвост серебром отливает. Ну не смотри, не смотри! Нет сегодня у меня ничего, чтоб тебе дать.
А вот и облачко – первое за весь день. Уныло по небу ползет. Одиноко ему. Не с кем
сегодня солнце заслонять.
И опять к реке. Здесь дерево гроза повалила. На берегу – пень, а ствол – в воду. Вдалеке
– двое на лодке. Смеются. Всё в тень норовят отплыть, поближе к берегу. На солнце-то горячо, хоть и шестой час.
На том берегу из камышей в небо метнулось что-то… Метнулось – короткой стрелой.
Птица ли какая? Отсюда не видать. А верхушки деревьев голосами птичьими поют… Поют и качаются, поют и качаются…
Дышать тут не надышаться. У каждого стебелька – свой аромат. А у реки запах особый
– сыростью отдает, холодком. Там жизнь другая – подводная.
Иду на шум… Иду туда, откуда доносится глухой стук колес.
Здесь – черта: кончается лес. Дальше – дорожка протоптанная, а за ней еще одна, пошире, асфальтом залитая. Впереди – город.

Это будет осенью…

Это будет осенью – билет, вокзал, перрон…
Ветер дунет в лицо: «Не смотри! Не смотри назад!»
Один только мешок на плече – не тяжела поклажа моя. На душе тяжелее. Ну да ничего. Скоро уже, скоро… Скоро жизнь другая…
Письма твои все одним кирпичом в мешке болтаются, по старинке веревочкой перетянутые. И мысли о тебе узелком затяну. Что было, то было. Теперь жизнь другая.
Засиделась я, зажилась чужим, к себе пора. В вагоне душно, люди мельтешат – каждый
о своем, никому ни до кого дела нет. А мне того и надо. Никто не растревожит меня здесь участием непрошенным.
В городок еду – небольшой. Никто не знает меня там. На месте насиженном старый груз
не сбросишь. А если и сбросишь, так другие напомнят, подхватят и обратно тебе вернут. А на новом месте я сама решу, что с собой взять, что в дороге потерять, а чего и вовсе не было.
Тряхнуло поезд – скоро тронемся. И поплывем, поедем, полетим! Дома за окном редеют, деревья осенние вслед нам машут рыжими шапками.
Кипятку налью. В поезде кипяток особый, дорожный. Обеими ладонями подстаканник
обхвачу – горячо. И изнутри жжет. И слеза жгучая по щеке стекла, за ворот закатилась. Не надо. Не о чем. Оно болит, пока свежо. А время пройдет и… Нет, не забудется, конечно, будет помниться, но уже не так больно.
Это будет осенью – билет, вокзал, перрон…

БОЛЬШАЯ ПРОЗА

Отрывок из романа «Отрицательно настроенный элемент»
Глава 6

К ночи потеплело.
Обессиленный и присмиревший, ветер робко подвывал где-то над крышами домов, не
смея даже коснуться запоздалого путника, почти беззвучно скользящего мимо грязноватых кирпичных простенков и гигантских арочных окон, сквозь стекла которых из глубины казенных помещений пробивалось тусклое «дежурное» освещение.
Медунин спешил. Оставшись наедине с собой, он стряхнул с лица маску светского благодушия и теперь представал таким, каким был – проницательным, холодным и цинично целеустремленным.
Войдя в телефонную будку, он левой рукой поднял трубку, а правой вставил двухкопеечную монетку в прорезь автомата и крутанул телефонный диск. Семь унылых длинных гудков прозвучало в динамике, прежде чем монетка с глухим звоном провалилась внутрь автомата, фиксируя момент соединения с абонентом.
– Юра? – проговорил Медунин приглушенным голосом. – Я уже на Карбышева, жду тебя около девятнадцатого дома.
Толкнув плечом дверь телефонной будки, Медунин ступил на мокрый асфальт и двинулся вдоль дома. Не прошло и двух минут, как из-за угла вышел Чудотворов, быстро застегивая пальто на ходу. Столь спешное его появление наводило на мысль, что Медунин имеет над ним какую-то власть. Но, приглядевшись к Чудотворову, в нем можно было разглядеть черты человека независимого, движимого внутренним побуждением, хотя и чуточку нервозного.
Обменявшись дежурным рукопожатием, товарищи перешли улицу и зашагали вдоль
парапета набережной.
– Отчего не спится? – торопливо спросил Чудотворов.
– Оттого что спать некогда, – ответил Медунин, глядя в темноту с утомленным хладнокровием. – Долганов по-прежнему не желает со мной разговаривать. А Тропачевский уже завтра приедет сюда и опять будет спрашивать о протоколе судебных заседаний по делу Шумилина …
– Подожди! – оборвал Чудотворов, приостанавливаясь. – Как завтра?
– Ну вот так: завтра. Tomorrow. Это нам тут загранка только в сладких снах снится. А он
– утром в Лондоне, днем – в Москве, а завтра – у нас.
– А как же завтрашний митинг в защиту Мурашкина? Нас же забрать могут.
– Вот об этом я и хотел с тобой поговорить. Одно на другое наслаивается. А нам нужно,
чтобы состоялись оба мероприятия: и митинг, и встреча с Тропачевским. Поэтому на митинг пойду я. Без меня наши кухонные демонстранты быстро разбегутся. А ты – сиди дома. Если меня заберут, на встречу с Тропачевским пойдешь сам. Только хату подбери поспокойнее и чтоб никаких хвостов. Я не хочу, чтобы из-за общения с нами ему визу зарезали.
– Да, но с чем я к нему пойду? Протокола же нет.
– С этим и пойдешь. Надо объяснить ему, что протокола пока нет, но будет в течение
месяца, и узнать, каким образом мы сможем его передать. Сам он сможет его дождаться или оказия какая-то будет. Главное – держись спокойно и конструктивно. Но и об аресте тоже сказать не забудь. Пусть знает, на что идут честные советские граждане во имя свободы слова. Если драматизма при задержании будет маловато, можешь прибавить что-нибудь на свой вкус, но только так… аккуратненько… Тропачевский должен прийти в ужас от того, что происходит с нами, но сам должен чувствовать себя в безопасности. Это понятно?
– Это понятно. Но еще мне важно знать, где теперь ты собираешься доставать протокол.
– А зачем тебе это знать? Меньше знаешь…
– Нет, Саш, так не пойдет. Я могу не говорить этого Тропачевскому, но для себя я должен знать, на что ты рассчитываешь. Ведь я же лично буду давать ему обещания.
– Не беспокойся. Я придумаю что-нибудь…

Впервые за всё время разговора в тоне Медунина прозвучали нотки сомнения, от которых натянутые нервы Чудотворова напряглись пуще прежнего, ввергнув его в состояние возбужденной растерянности. Бросив на Медунина короткий взгляд, он отошел к парапету и посмотрел вниз на черную воду.
– Что-то эта история нравится мне всё меньше и меньше… – проговорил он и неприязненно покосился в сторону собеседника. – Я думаю, дальше так продолжаться не может… Мы должны сказать Долганову всё как есть: что мы пишем о нем книгу, что она выйдет за границей…
– Что это вдруг с тобой? – перебил Медунин с насмешливым недоумением. – Перед завтрашним, что ли, поколачивает?
– Я серьезно. Так дальше нельзя. Долганову обязательно нужно сказать. И если он будет
против…
– А больше никому сказать не нужно? Например, следователю, который вел это дело, или прокурору, который поддерживал обвинение в суде? А то они тоже могут быть против. Неудивительно, что у нас свободы слова нет, если при первом же желании высказаться мы оглядываемся на других. Еще раз повторяю для особо щепетильных: это – книга наших воспоминаний о событиях. Мы не обязаны согласовывать работу своей памяти с кем бы то ни было.
– Но ведь сейчас Долганову предлагают вернуться в адвокатуру. Издание книги за границей может ему навредить…
– В адвокатуру он не вернется никогда. Потому что не станет каяться ни в какой форме. А выход книги для него нейтрален. Не он же автор. Скорее даже наоборот: мы дополнительный шанс ему даем. Хочешь, возвращайся в адвокатуру, хочешь, продолжай сидеть в сторожевой будке, а не нравится – добро пожаловать в наш цивилизованный европейский клуб. Ты хоть знаешь, сколько через него материалов прошло, пока он адвокатом работал? И что это за материалы! На целую плодотворную писательскую жизнь хватит. Это мы тут с тобой второй год одну несчастную книженцию вымучиваем, а Долганов… Да если б он только приоткрыл эту свою сокровищницу, к нему бы издатели толпой ринулись…
– Да ему же не нужно всё это! Не нужно!
– Это ему сейчас так кажется. Пока наши органы всерьез за него не взялись. Ведь всё, что с ним случилось, это ведь еще не репрессии… Это так… словоблудие скучающей интеллигенции… Но времена меняются не в лучшую сторону… Настанет день, когда Долганову очень пригодится, что за границей у него есть имя. И книгу он не раз добрым словом помянет, и ее авторов.
Чудотворов хлопнул ладонью по парапету.
– Нет, это просто дикость какая-то, что воспоминания о живом человеке пишутся без его участия! Ты очень убедительно говоришь, но у меня всё равно нет полной уверенности, что книга ему никак не навредит… В общем, я так не могу. Я Долганову многим обязан. Он вытащил меня из ссылки…
– Ну, вообще-то не одному ему ты обязан своим освобождением… – заметил Медунин. –
Или ты забыл, кто привел к тебе этого адвоката? Кто уговорил тебя воспользоваться его помощью? Ты тогда всего боялся и никому не верил. И если бы я не убедил тебя согласиться на адвоката, ты бы гнил в этой дыре до конца срока. А еще вероятнее, ты застрял бы там навечно, потому что из квартиры тебя выписали, и идти тебе было некуда. Родители у тебя умерли, а своей семьи тогда еще не было. Тебе просто не к кому было прописываться! И только благодаря отмене приговора тебя восстановили в правах и вернули квартиру!
– Всё так. Но это сделал Долганов. Не думал, что ты станешь приписывать себе чужие
заслуги.
– Нет, Юра, заслуги я себе приписываю только свои собственные. Я познакомил тебя с адвокатом, который без меня никогда не узнал бы о твоем деле. Я подыскивал тебе хаты, пока тебе не вернули квартиру. Не говоря уже о том, что я выступил свидетелем защиты на твоем процессе и просто был рядом, когда не так много оставалось желающих с тобой общаться.
Чудотворов горько усмехнулся.
– Сказал бы сразу, что твое участие небескорыстно. И я бы еще подумал…
– Какая корысть? Юра! Ты сам начал говорить о том, кому ты и чем обязан. А я всего лишь хотел сказать, что своих не бросаю и жду того же. Когда мы начинали писать книгу, неведение Долганова тебя не смущало…
– Я тогда просто не понял… Я подумал, у вас это временное, и вы скоро помиритесь…
– Я тоже так думал, но – увы, он не стал ни нашим соавтором, ни нашим союзником. И говорить ему о книге сейчас просто небезопасно. Помешать нам непосредственно он, конечно, не сможет. Но свое благородное негодование он выплеснет на своих близких знакомых, а те расскажут еще кому-то, и скоро об этом станет широко известно. То есть книга еще не вышла, а все карты будут раскрыты. Разве так мы планировали?
Чудотворов напряженно задумался.
– Ладно… – выговорил он с выражением вынужденного согласия. – Оставим всё как есть. Но только давай тогда не будем уже суетиться с этим протоколом. Тропачевскому можно сказать, что у Долганова он тоже не сохранился, забрали на обыске, не знаю… А в самиздате он не проходил, и всё!
Медунин вновь заколебался.
– Ну… по большому счету, мне всё равно, что будет в книге. Хоть наши телефонные разговоры. Лишь бы Тропачевский остался доволен. А он буквально помешался на этом протоколе судебных заседаний! Ладно, давай так. Если на встречу с Тропачевским пойдешь ты, сошлешься просто на мой арест. Скажешь, что протоколом занимался я, но вот… теперь всё затягивается. А если всё-таки мне удастся с ним встретиться, то… то это уже будет моя забота, что сказать…

Глава 25

Следствием руководил майор КГБ Обухов – вальяжный господин лет сорока с вечно усталыми глазами, мало походивший на борца с врагами режима. Это был обычный государственный служащий, которому не очень хочется работать, но надо. Оттого лицо его неизменно выражало усталую скуку и безразличие.
Органичным продолжением этой серости виделась Медунину комната для допросов в чекистском СИЗО и лившийся через решетку бледноватый полуденный свет. На Обухова он смотрел с некоторым превосходством, как на интеллектуально слабого противника. В то же время Медунин видел, что в своих расчетах он что-то упустил. Он был уверен, что, признав авторство рукописи, он сделает бессмысленным для следствия поиск каких-либо соучастников. Но Обухов почему-то продолжает настойчиво навязывать ему Долганова в качестве соавтора.
– Я не понимаю, майор, что вас не устраивает, – недоуменно говорил Медунин. – Я же дал официальные показания о том, что я являюсь автором этой книги. Почему вам непременно нужно притянуть сюда Долганова?
– У Долганова сильный мотив, – ответил майор с прежней скучающей миной. – Он лишился карьерных перспектив, его исключили из комсомола, а на Западе его преподносят как героя. Вот ему и захотелось самоутвердиться и поднять свои акции в глазах сочувствующей аудитории. А ваши мотивы, о которых вы говорите, звучат неубедительно…
– Но у нас просто не было возможности работать над этой книгой совместно. В течение последнего года мы с Долгановым практически не встречались. Вы не можете этого не знать!
– А здесь много встреч и не нужно. Материалы он мог вам передавать через людей из
 своего близкого окружения…
– Не стану отрицать: поначалу я надеялся получить от Долганова кое-какие материалы. Но он был категорически против публикаций за границей. Он даже отношения со мной прекратил из-за моих зарубежных контактов.
– Мнимая личная неприязнь – удобная ширма, за которой можно неплохо развернуться… Александр Данилыч, ну зачем вы его выгораживаете? Он вас запугал?
– Кто? Долганов – меня? Интересно, каким же образом он мог бы меня запугать?
– Ну, например, своими связями в уголовном мире …
– В уголовном мире?
– Конечно. У него было много клиентов из уголовной среды, которые остались очень довольны его работой и были бы рады оказать ему ответную услугу… Ну или, может быть, Долганов знает о вас что-то такое, о чем вам не хотелось бы никому рассказывать… Какая-то неблаговидная история…
– Это всё ваши домыслы, а мне больше добавить нечего. Я настаиваю на своих предыдущих показаниях: книгу об адвокатской деятельности Долганова я писал один, в полном одиночестве, и никто мне не помогал.
– А смысл? Если Долганов не был в этом заинтересован, зачем это понадобилось вам? Или вам всё-таки денег предложили?
– Нет. Денег мне никто не предлагал. У меня была духовная потребность, понимаете? Духовная потребность написать о том, что случилось с Долгановым. Я сделал это для неравнодушных, кому небезразлично то, что происходит в Советском Союзе. Об осужденных по политическим статьям написано уже достаточно. А об адвокатах политзаключенных не известно практически ничего. Этой книгой я хотел воздать должное нашим защитникам, которые честно выполняют свой профессиональный долг на политических процессах. Это была чисто духовная потребность…
– И эту духовную потребность внушил вам Долганов?
– Нет. Я же сказал: я действовал один, в полном одиночестве…
– А текст речи Долганова у вас откуда?
– Ну, о процессе Шумилина много писали в самиздате. В одной из публикаций цитировалась речь…
– От кого конкретно получили эту публикацию?
– На этот вопрос я отвечать отказываюсь. И вообще ни на какие вопросы отвечать больше не буду, пока вы не предъявите доказательств антисоветского характера рукописи.
– Ну, за этим дело не станет, – вяло отбрыкнулся Обухов. – Со дня на день мы получим сигнальный экземпляр и сразу же отправим его на экспертизу. В Институт философии, Институт истории и Институт экономики АН СССР.
Медунин был слегка огорошен: об экспертизах рукописей на предмет антисоветизма он
слышал впервые.
– Это что-то новое…
– Совершенствуемся. И я уверяю вас, экспертиза подтвердит намеренно антисоветскую направленность этого произведения. А еще раньше мы проведем у Долганова обыск, и я более чем уверен, что мы найдем материалы, которые указывают на согласованность ваших действий. Вы меня понимаете? В ближайшие лет пять-семь на свободу вы не выйдете…
– А срок заключения разве не суд у нас определяет?
– А я вам разве приговор сейчас зачитываю? Я говорю приблизительно, исходя из своей практики… А еще, знаете, как бывает? Это тоже из практики… Вот сидит человек, сидит, режим не нарушает, взысканий нет, а под конец срока вдруг срывается и совершает новое преступление. Как вы сказали? Душевный порыв? Или духовная потребность? Вот возникает у него опять под конец срока духовная потребность и он начинает вести антисоветскую агитацию среди осужденных. Представляете, как обидно получить новый срок за несколько месяцев до освобождения? Ну а с другой стороны, чему удивляться, если человек за весь срок заключения так и не избавился от чуждых влияний? Я вот слушаю вас, и ваши слова приводят меня к неутешительному выводу, что с вами ведь тоже такое может случиться… Если, конечно, не будет установлено, что роль ваша в этом деле была второстепенной, что в момент совершения преступления вы подвергались интенсивному психологическому и идеологическому воздействию… Поэтому я в последний раз предлагаю вам дать правдивые показания сейчас, пока мы не приступили к дальнейшим следственным действиям…

ПУБЛИЦИСТИКА, ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ

Вадим Головачев и дело группы «Борьба». 1928 

Мясорубка массовых репрессий слепа и всеядна. В ее челюстях нередко оказывались люди случайные, вполне лояльные режиму и далекие от политики. Но Виталий Головачев случайной жертвой не был. Унаследованный от бабушки артистизм, талант оратора и публициста предопределили его тягу к общественной деятельности.
«…Где;то в 27;м, — вспоминает Наталья Баранская (Радченко), — молодые люди с двух старших курсов, человек пять-шесть, объединились в кружок интересующихся политикой. <…> В кружок „политиков“ входили Виталий Головачев, Владимир Браилко, очень умный, серьезный, самостоятельно мыслящий парень. И еще двое или трое, которых я не знала и видела только однажды. <…> Мне были скучны разговоры и споры на непонятную тему, только это мне и запомнилось. <…> О кружке в нашей компании знали, но делами его не интересовались. У нас, девушек, был „поэтический салон“» [28:440–441].
К более близкому знакомству с сообществом «политиков» Наталью подтолкнула ее однокурсница Нина Лурье, которая была накоротке с Головачевым. Среди сочувствующих оказался также студент ВГЛК Николай Быстряков (в мемуарах фигурирует как Федор Б.), позднее ставший мужем Натальи.
Виталия чекисты причислят к организаторам этого сообщества, хотя он был одним из самых юных его участников. Но нас это ничуть не удивляет. Помимо яркого общественного темперамента, которым одарила Виталия природа, его раннему политическому созреванию весьма способствовал опыт его старшего брата Вадима. Еще в годы Гражданской войны он создал объединенную студенческую организацию и за свою общественную активность летом 1922 года был выслан властями на «философском поезде» в Берлин, — большая честь для юноши, не разменявшего еще и третьего десятка своей жизни.
В своих тезисах по вопросу об объединенной студенческой организации Вадим пишет:
«Будучи прекрасно организованным аппаратом коммунистической диктатуры, Советская власть считается только с силой и совершенно игнорирует организации, реальной силы за собой не имеющие, позволяя себе по отношению к ним и представляемым ими группам населения все, что ей заблагорассудится» [8:6].
Апогей гражданской активности Вадима приходится на
весну-лето 1921 года. И к этому же периоду относится знакомство Виталия с Александром Сафоновым и Игорем Алексеевым — будущими участниками группы «Борьба». Познакомились они в детской колонии (так назывались учреждения-предшественники пионерлагерей) и до ареста были неразлучны. В середине 1920;х годов все трое поступили в московские вузы: Виталий — на Литературные курсы, Алексеев — в Менделеевский, а Сафонов — в Московский химико-технологический институт.
Об общественной деятельности Вадима и его преследованиях Виталий знал во всех подробностях от своей сестры Марьяны и ее мужа Игоря Беккера, который тоже входил в созданную Вадимом студенческую организацию и затем много лет провел в ссылке в Восточной Сибири и Красноярском крае [Прил. № 5 и 6]. Через Вадима в руки к молодым людям попал политический самиздат — рукописные копии писем во ВЦИК от политзаключенных, основную массу которых составляли тогда члены оппонирующих большевикам социалистических партий и анархисты. В этих письмах авторы подробно описывают злоупотребления, допущенные конвоем по отношению к арестантам во время их подготовки к этапированию из Бутырки в Ярославскую и Орловскую политические тюрьмы.
«Во время сна заключенных эта буйная ватага ворвалась в коридоры и камеры с криками и площадной бранью, угрожая револьверами, насильно стаскивая с коек в одном белье и нещадно избивая. Били, не разбирая и чем попало, били всех — не исключая женщин и больных. Били прикладами винтовок, рукоятками револьверов, кулаками и сапогами, скручивали позади руки, таскали женщин за волосы, спускали с железных лестниц пинками и ударами. Все протесты оставались без внимания. Малейшее сопротивление или возражение вызывало ожесточение чекистов.
<…> От имени политических заключенных, группируя приведенные факты, лишний раз с полной очевидностью устанавливаем, что коммунистическая власть в борьбе с идейными политическими противниками, социалистами и анархистами, прибегает к жестоким и циничным избиениям, не щадя ни больных, ни женщин.
Перед лицом русского и международного общественного мнения трудящихся масс мы заявляем решительный протест против насилия и клеймим позором действия власти, воскрешающей в коммунистических тюрьмах кровавые призраки Средневековья» [8:9–10 об].
Как можно понять, к моменту создания группы «Борьба» в 1926 году Виталий был достаточно хорошо осведомлен о том, что ожидает активного оппозиционера в текущих условиях и с чем можно столкнуться в местах заключения. И свое решение принять участие в оппозиционной организации он принимает абсолютно осознанно.
Отметим, что Виталий рос в семье людей интеллигентных, просвещенных, нерелигиозных, социалистически настроенных и сочувственно встретивших революцию. Но горький опыт брата заставил Виталия задуматься… К независимой общественной деятельности власть нетерпима, любая политическая оппозиция подавляется самым жестоким образом, — это ли путь к строительству более справедливого общества?
Ответы на этот вопрос Виталий и его единомышленники ищут в трудах Гегеля, Маркса, Каутского, которых благодаря знанию иностранных языков они могут читать в подлиннике. К идее создания оппозиционной группы молодые люди приходят естественным путем — через интеллектуальный и духовный опыт, через осмысление происходящих в стране политических событий.
Следствие припишет группе «троцкизм», и ярлык «троцкиста» прирастет к Виталию намертво. Но на самом деле идейными последователями Льва Троцкого участники группы не являлись. Они придерживались позиций классического марксизма и по этой причине были, конечно, левее Центра, но из советских политических лидеров они не поддерживали никого, считая, что все они, погрязнув в борьбе друг с другом, утратили ощущение реальности и связь с теоретическими истоками. Своей задачей группа «Борьба» ставила пропаганду идей подлинного марксизма и интерпретацию политических событий с позиций марксистской теории.
Уместно вспомнить, что политическая обстановка того времени оставляла еще какую;то надежду на более демократический путь развития советского общества. Ну или по крайней мере на возможность цивилизованного сосуществования разных социально-экономических концепций хотя бы в рамках марксизма. Вторую половину 1920;х годов по праву называют «золотым веком» советской экономической мысли. Марксизм-ленинизм как правящая идеология тогда еще не сформировался, и в печати продолжались оживленные экономические дискуссии. Многие видные экономисты, которые в 1930;е годы за отступничество будут выброшены из науки и репрессированы, тогда еще активно публиковались. Самому широкому кругу читателей доступны были работы И. Рубина, Е. Преображенского, Л. Юровского, Н. Бухарина, Г. Сокольникова, Н. Кондратьева, А. Чаянова и других.
Уже тогда наметилось главное методологическое противоречие, из которого советская экономическая мысль не сможет выпутаться до конца существования советской империи. С одной стороны, необходимо было обосновывать утвержденную центром экономическую политику, а с другой, беспристрастно изучать реально существующие экономические отношения и хозяйственную практику. Ведь невозможно совершенствовать систему управления народным хозяйством, имея в голове лишь образ идеального общества. Задача науки в том и заключается, чтобы изучать объективную реальность. Но любая попытка объективного изучения реальной народнохозяйственной практики неизбежно вела к осознанию ее несоответствия идеологическим императивам.
Главная претензия теоретиков «Борьбы» к большевикам состояла не в том, что их программа отклонялась от хрестоматийной модели социалистического строительства, а в том, что они в ущерб осмыслению реальной экономической жизни выдают желаемое за действительное и при помощи пропаганды вводят народ в заблуждение.
Из показаний Головачева:
«Отношение к партии вытекает отсюда — борьба с ее идеологическими воззрениями, противоречащими действительному положению вещей и действительной политике, основанной на базе государственного капитализма и утопической постановке вопроса о социалистическом строительстве, защита подлинной марксистской точки зрения и освещение при ее помощи конкретных моментов развития» [1:66 об].
Группа «Борьба» имела разветвленную структуру с ядром в Москве и «филиалами» в других городах, выпускала журнал с одноименным названием, располагала собственной кассой, которая складывалась из пожертвований участников, организовывала встречи и тематические дискуссии в среде студенческой и рабочей молодежи.
Аресты участников начались осенью 1928 года, чуть меньше чем через год после XV Съезда ВКП(б), на котором из партии был исключен Троцкий и несколько десятков его сторонников.
Головачев был арестован сотрудниками ГПУ 27 декабря 1928 года в квартире Игоря Алексеева на Новинском бульваре, куда он пришел с Александром Сафоновым и Владимиром Браилко для участия в дискуссии на тему «Внешняя торговля СССР». В этот же день были задержаны Александр Лесевицкий и Владимир Лялин.
Во время следствия арестанты разделились на два лагеря: Головачев, Алексеев и Браилко признали свою причастность к группе «Борьба»; Сафонов, Лесевицкий и Лялин — не признали.
Первым «заговорил» Володя Браилко, но показания поначалу давал только на себя:
«Год тому назад примерно в декабре 1927 года я узнал о существовании „Социалистической группы Борьба;“. От кого узнал, сказать отказываюсь. С этого же времени принимал участие в ее деятельности, причем стоял всегда особняком. Деятельность группы выражалась в проработке исторических, философских, политических и экономических вопросов. В начале 1928 года, очевидно, был издан 1;й номер журнала „Борьба“, который предназначался для домашнего употребления. Как он попал за границу, я не знаю, если бы я знал это, то самым решительным образом протестовал бы. Месяца через четыре-пять вышел второй номер, в нем была помещена моя статья „Против меньшевиков“. В 1;м номере моей статьи не было. Кто писал в 1 и 2 номера, я не знаю. Кто персонально входил в группу, я тоже не знаю, сам я никого в группу не вербовал» [1:46].
Но на этом же допросе в показаниях Браилко наступает перелом, и он заявляет, что журнал «Борьба» печатал Головачев. Судя по всему, следствие шантажировало Владимира благополучием его жены Варвары, которая тоже была арестована.
«Вопрос о том, кто печатал №№ „Борьбы“, мне был поставлен таким образом: было заявлено, что арестована моя жена В. И. Голубкова, которая подозревается в том, что она печатала на машинке эти №№. Тут же было заявлено, что другим участником печатания мог быть Головачев. И ввиду того, что моя жена никакого участия в печатании №№ не принимала и вообще не имела никакого касательства к группе, я принужден был реабилитировать невиновного человека, указав, что, по моим сведениям, журнал печатал Головачев» [1:46].
Но не только беспокойство о жене побудило Браилко отвечать на вопросы следствия. Узнав о повальных арестах участников и всесторонней осведомленности ГПУ об их деятельности, он посчитал глухое отрицание просто бессмысленным, так как группа все равно уже раскрыта и дальнейшая ее деятельность невозможна. Но показания он дает только о товарищах, уже арестованных, не называя никаких новых имен. При попытке следователя навязать ему еще каких;то соучастников Владимир заявил:
«Давать какие;либо показания о лицах считаю для себя неудобным. Считаю, что ГПУ ликвидировало всю группу… Я имел в группе кличку „Новиков“. Под этой кличкой я ездил в Ленинград. У кого я останавливался в Ленинграде и с кем встречался, отвечать отказываюсь. На вопрос, сколько раз я виделся с Шишовым, отвечать отказываюсь и вообще о лицах говорить не буду» [1:108].
Головачеву на первом допросе, помимо показаний Браилко, была предъявлена его записка, изъятая на обыске у Николая Быстрякова, арестованного двумя месяцами раньше. О группе «Борьба» в записке нет ни единого намека, но кое;какая организационная деятельность все же проглядывает: Виталий предлагает создать кружок по вопросам современной литературы и организации быта литераторов, куда приглашает Быстрякова и Нину Лурье.
Свою причастность к группе «Борьба» Виталий поначалу тоже отрицает, а по поводу машинки говорит, что на ней он печатал научные работы своего «дяди» Петра Петровича Лебедева. На следующий день чекисты задерживают его мать, Елизавету Николаевну, и вместе с машинкой доставляют на Лубянку для дачи показаний.
Из протокола допроса Е. Н. Головачевой:
«Мой сын Виталий Дмитриевич Головачев иногда вместе со мной работал на пиш. машинке, выполнял чаще всего работы моего хорошего знакомого Петра Петровича Лебедева — профессора ин-та инженеров транспорта. Предъявленный мне журнал, судя по шрифту, по-видимому, отпечатан на моей машинке, но я никогда не видела, чтобы В. Д. Головачев занимался на машинке какой;либо нелегальной работой. Точно так же я не знала, что мой сын принимает участие в какой;либо нелегальной организации. Из знакомых В. Д. Головачева знаю Игоря Алексеева и Нину, фамилию ее не знаю» [1:59].
Арест матери производит на Виталия определенное впечатление. На допросе 1 января 1929 года он признает свою причастность к группе и достаточно подробно излагает ее теоретическую позицию, а в заключение называет цену своих показаний:
«Оба номера журнала „Борьба“ печатал я. Моя мать об этом не знала. Лебедев Петр Петрович тоже об этом не знал» [1:66 об].
С этого момента Виталий занимает ту же позицию, что и Браилко: показания дает только об уже арестованных участниках, не допуская расширения их круга.
«Кружок, упоминаемый в записке, который мы предполагали образовать, должен был заниматься исключительно изучением современной литературы. Никакого отношения к группе „Борьба“ этот кружок не имел, хотя двое из предполагавшихся участников кружка (я и Н. А. Быстряков) состояли в группе „Борьба“. Нина Юрьевна Лурье никакого отношения к группе „Борьба“ не имела и едва ли знала о существовании этой группы, по крайней мере, я об этом ей ничего не говорил» [1:104].
«Я знаю всех членов группы „Борьба“: я, Браилко, Сафонов, Алексеев, Быстряков, Лялин, Казбан (к тому моменту арестован по другому делу — А. Г.), Лесевицкий. Больше никого в группе не было» [1:107].
«Долгих Борис, Стручков Георгий к группе никакого отношения не имели. В отношении Нины Лурье я предполагал бы ее вовлечь в группу, но едва ли что из этого вышло бы. Статья „Против меньшевиков“ была написана Браилко. Остальные статьи были написаны членами группы, кем, я сказать не могу, т. к. не знаю» [1:110].
«Утверждаю, что члены группы „Борьба“ состояли только из москвичей. В других городах членов группы не было. Как квалифицировать ленинградских товарищей, имеющих с нами связь и получавших журнал „Борьба“, я не знаю».
«Это отношение известно следствию», — добавляет от себя оперуполномоченный [1:128].
«В начале 1928 года ОГПУ стало известно, — гласит обвинительное заключение, — что в Москве и в Ленинграде существует нелегальная студенческая организация, именуемая „Социалистической группой ‘Борьба’“. Указанная организация возникла, по-видимому, перед 15 съездом ВКП(б) и имела четкое организационное построение.
По предварительным сведениям, установка „Социалистической группы ‘Борьба’“ была такова:
„Революция не оправдала возлагавшихся на нее надежд. Ее результаты оказались совершенно непредвиденными былыми вождями пролетариата, полагавшими, что Октябрь откроет новую эру всемирной истории“.
„Все прочнее, все крепче, все увереннее водворяются вновь на территории СССР основные определяющие начала обычного буржуазного строя“.
<…>
Материалами, имеющимися в деле, и показаниями обвиняемых установлено:
что „Социалистическая группа ‘Борьба’“ возникла в 1926 году. Построение группы было по принципу троек-пятерок, группа имела свой устав (выдержки из которого уже приводились) и программу, группа имела филиал в Ленинграде (члены Ленинградской группы „Борьба“ также арестованы и привлекаются к ответственности), группа, начиная с 1926 года, почти еженедельно устраивала строго конспиративные собрания членов, на которых (собраниях) обсуждались вопросы борьбы с ВКП(б) и существующим Правительством, заслушивались доклады членов группы на различные политические и экономические темы, обсуждались вопросы вербовки в группу новых членов, обсуждались вопросы о выпуске нелегального журнала и т. п., вплоть до образования второй партии и захвата власти» [1:119–124].
Изучив материалы дела и сопоставив показания фигурантов, мы можем заключить, что вышеизложенное в основном соответствует действительности, кроме намерения участников свергнуть большевистское правительство и захватить власть. В уставе группы одной из задач действительно значится создание новой рабочей партии, но нигде не сказано, что она должна истребить всех своих конкурентов и стать единственной политической силой в стране. На данном же этапе главной своей задачей участники группы видят осмысление текущих политических событий с опорой на марксистскую теорию и разработку альтернативной программы строительства социализма в СССР.
«Понять то, что делается, — вот что нам нужно в первую очередь, — говорится в уставе группы, — ибо наша задача заключается в том, чтобы перерожденческой провокационной политической идеологии одних, растерянности и утопизму других противопоставить холодное острое оружие передовой революционной теории» [1:119–124].
В этом же ключе задачи группы формулирует в своих показаниях Головачев:
«Идеологическая работа внутри группы, направленная на уяснение конкретности переживаемого периода, реального положения пролетариата и перспектив развития его классовой борьбы, распространение своих взглядов среди пролетариата и студенческой молодежи, устно и печатно, концентрирование революционных элементов» [1:66 об].
Как видим, позиция группы в принципе исключала насильственные действия и резкие политические шаги. Предполагалось, что рождение новой рабочей партии произойдет естественным путем, через осознание пролетариатом своего исторического значения и перспектив развития.
Тем не менее при всем своем миролюбии группа «Борьба» была реальной организацией с определенными политическими установками, которая, как и всякая организация, стремилась к укрупнению и расширению своего влияния. Такая деятельность властями жестко пресекалась на протяжении всего периода существования СССР. По этому делу Головачев будет реабилитирован лишь в 1991 году, через тридцать с лишним лет после реабилитации по делу 1937 года.
Заметим, между прочим, что идея «возвращения к истокам» оказалась на редкость живучей и особенно широкое распространение получила после XX Съезда КПСС, когда «восстановление ленинских принципов советского социалистического демократизма» было провозглашено в качестве официального курса правящей партии. Независимо друг от друга кружки сторонников «подлинного марксизма», «истинного ленинизма» и т. д. и т. п. появляются в 1950;е, 1960;е и даже в конце 1970;х! Заканчивалось это для инициаторов одинаково плачевно, но на смену одним приходили другие.
По постановлению Коллегии ОГПУ от 11 марта 1929 года участники группы «Борьба» получили по 5 лет концлагеря [1:139]. Несмотря на все усилия Головачева, Нину Лурье отвести от группы не удалось. Она была арестована 3 января 1929 года и осуждена тем же постановлением, но тут же отдана на поруки матери. Дело в отношении Варвары Голубковой было прекращено за недоказанностью ее вины.
Маруся не знала всех подробностей этого дела и лишь в самых общих чертах понимала рассуждения Виталия о строительстве нового общества, в основе которых лежали рациональные конструкции немецкой философии. (К философии она никогда не испытывала особой склонности.) Но она видела главное: что Виталий любит свою страну, что боль его — о России, что оба они никогда не покинут Родину.
Бурная и напряженная переписка между Марусей и Виталием завязалась сразу после его прибытия в лагерь. К сожалению, значительная часть писем 1929–1932 годов была изъята на обысках при следующих арестах Виталия и бесследно утеряна, а остатки сгорели в апреле 1941 года при пожаре в доме Петровых на 5;м Лучевом просеке. Уцелело только одно письмо Виталия из Вишерского лагеря, написанное им во второй половине декабря 1929 года. Но и этого письма достаточно, чтобы ощутить всю глубину и многомерность отношения Виталия к Марусе.
Он обращается к ней то как к другу:
«Сейчас — я знаю — Ты у меня одна, которая встретит меня по-человечески просто, и только в Твоей руке я не почую холода недоверия, ни дрожи превосходственной жалостности»;
то как к единомышленнику:
«…я знаю теперь, что я прав, знаю настоящую цену этому и себе… Родная, рост дается нам всем жестоко трудно, ибо с раскрытыми, но не видевшими глазами вступили мы в жизнь… Жизнь принимает только те вызовы, которые брошены со всей полнотой сознания их…»;
то как к возлюбленной:
«Сейчас жадность к Тебе неизмеримо глубже, чем когда бы то ни было, и тревогой, и болью за Тебя полнится во мне все. Береги же себя.
В осязании Твоих писем неизбывная радость и неутолимая тоска о будущем.
Неотрывная моя, дальняя моя, пиши.
Жду — не расскажешь» [Прил. № 7].
В те годы в окружении семьи Петровых репрессии и связанные с ними хлопоты становятся нормой жизни.

В 1929 году в Казахстан был сослан Иван Семенович Петровых (митрополит Иосиф), который приходился дальним родственником отцу Маруси, Сергею Алексеевичу Петровых.
В 1930 году за решеткой вновь оказывается Дмитрий Смирнов. Марусина мать, Фаина Александровна, принимает активное участие в судьбе брата, обращается в ОГПУ с ходатайством о его досрочном освобождении [Прил. № 8].
В крайне сложное положение попадает после суда Нина Лурье. Освобождая ее из-под стражи, чекисты взяли с ее матери расписку в том, что она ручается за надлежащее поведение дочери [Прил. № 4]. Это означает, что, если Нина снова будет замечена в компании нехороших мальчиков, отвечать за это придется Ольге Исааковне. Кроме того, сотрудники ГПУ взяли с самой Нины подписку о невыезде за пределы Москвы, от которой она потом долго не сможет избавиться [Прил. № 10 и 12].
О свидании с Николаем Быстряковым, осужденным по делу «Борьбы» чуть раньше Виталия и отправленным в Ярославский политизолятор, хлопочет его жена Наташа Радченко [Прил. № 11].
«Маруся Петровых дала мне письмо к своим родственникам или знакомым в Ярославле, чтобы было где остановиться на три дня. Добрые люди приняли меня приветливо и тепло. <…> На другой день после моего приезда к гостеприимным хозяевам пришли из УВД с вопросами: кто к вам приехал, кем она вам приходится, зачем пустили, если не родственница? От меня одни неприятности добрым людям, а они так участливы, так заботливы. Жаль, но имени и фамилии не помню» [28:453–455].
Однако из дальнейшего повествования становится ясно, что речь идет о семье Маргариты (Мары) Германовны Саловой, одной из самых близких подруг Марии Петровых со школьных лет:
«Запомнилось одно только имя шестнадцатилетней их дочери — Таня. Такая милая, с длинными косами, улыбается с фотографии в рамке. Девочка отравилась сулемой, спасти не смогли. Покончила с собой из-за „несчастной любви“. Бедная дурочка: какая в шестнадцать лет может быть нечастная любовь? Да в эти годы любовь только счастье, только полет — даже в страданиях» [28:455].
Прежде Марусю с Наташей объединяла лишь учеба и нечастые встречи на студенческих вечеринках. Но общая беда сблизила их настолько, что Маруся без колебаний пристроила Наташу на ночлег в доме самых дорогих ей людей, оставшихся в родном городе.
Но и сама Маруся не остается без поддержки. В течение всего срока заключения Виталия всегда рядом с ней Сергей и Марьяна, которая в связи с репрессированием Игоря обладала богатым опытом общения с советской правоохранительной системой. Почти не вызывает сомнений, что именно благодаря общим усилиям родных и близких удалось добиться для Виталия некоторого смягчения участи.
Решением Президиума ЦИК от 20 мая 1932 года последние полтора года лагерного срока были заменены Головачеву ссылкой под Архангельском [9:76 об]. Из рассказов А. В. Головачевой мы знаем, что в ссыльный поселок Мария Сергеевна приезжала к нему не один раз. Но на этом, пожалуй, хорошие новости заканчиваются, ибо условия существования ссыльных в Архангельской области были далеки от санаторных [Прил. № 9]. Паспорт, позволяющий покинуть место ссылки, Виталий получил 8 февраля 1934 года [2:21] и вскоре объявился в Москве, где ждала его она…
* * *
Не забыть мне февральского дня.
 Сердце мчалось гонимою ланью.
 Мой охотник! Ты видел меня
 Золотыми глазами желанья.
 
 Жизни наши сомкнулись тогда,
 Как под утро встречаются зори.
 Этот день сторожила беда,
 Этот день караулило горе.
 
 Помнишь ночь? Мы стоим на крыльце.
 Гробовое молчанье мороза.
 И в круглунном неясном кольце
 Затаенная стынет угроза.
 
 Мы ютились в студеной избе.
 Постояв, помолчав на крылечке,
 Обнимаясь, ушли мы к себе,
 К нашей люто натопленной печке.
 
 Там другая, там добрая ночь,
 Вся в сиянье, как счастья начало,
 Отгоняла предчувствия прочь
 И за будущее — отвечала.
 
 Что ж! Ее предсказанье сбылось:
 Все исполнила, что посулила.
 Жизни наши свершаются врозь,
 Но живет в них единая сила.
 
 Пусть пытают опять и опять, —
 У нее вековое здоровье.
 Не замучить ее, не отнять,
 Называемую любовью.
 М. Петровых
 1935–1939 [26]


Доклад А. Головкиной
о работе над сборником Марии Петровых «Из тайной глуши» 

Я очень рада столь скорому возвращению в Ярославль и что повод для возвращения все тот же: новая публикация из личного архива Марии Петровых. В прошлом году я презентовала здесь мои документальные работы, посвященные судьбе второго мужа Марии Сергеевны, Виталия Дмитриевича Головачева. А в этом году вышел сборник стихов Марии Петровых, который завершает эту серию публикаций и приурочен к столетию знакомства Марии Сергеевны с Виталием Дмитриевичем.
Здесь действительно есть что отметить. Обнародование документов из личного архива Марии Петровых продвигалось мучительно медленно. Связано это прежде всего с тем, что в семье Петровых с особым трепетом относятся к частной жизни и личной тайне. И вот теперь наконец можно сказать, что в работе с архивом Марии Сергеевны произошел качественный сдвиг.
За последние годы мне удалось в самых существенных чертах восстановить картину ее личной жизни. Удалось определить круг ее конфидентов, круг лиц, с которыми она действительно говорила на личные темы. А это крайне важный момент. Сама Мария Сергеевна о своей личной жизни почти ничего не рассказала. Ни в дневниках, ни в автобиографиях. Но зато после ее смерти появилось немало охотников порассуждать на эту деликатную тему. А кто из этих рассказчиков мог реально что-то знать, было не вполне понятно. Поэтому вопрос о надежности источников стал для меня основным, когда я всерьез занялась биографией Марии Петровых.
Значительную часть недостающей информации я почерпнула из переписки Марии Сергеевны с ее старшей сестрой Екатериной Сергеевной, которая на протяжении всей жизни была самым близким ей человеком. И Вы знаете… Бытует расхожее мнение, будто Мария Петровых не любила писать письма. Ну, это кому как. Ее переписка с Екатериной Сергеевной насчитывает сотни единиц. Оказывается, Марии Петровых и биограф не особо нужен; она сама о себе очень интересно рассказывает. Поэтому следующую часть ее биографии, которая охватит зрелый период ее жизни, я решила оформить в виде биографии в письмах.
А пока достоверных сведений было мало (к сожалению, этот период растянулся на десятилетия), фигура Марии Петровых обволакивалась всевозможными легендами. Причем многие из них звучат вполне правдоподобно. Думаю, именно в этом причина того, что не так много нашлось желающих копать глубже. Я не буду сейчас разбирать здесь все легенды, которые накопились с середины сороковых годов прошлого века. Думаю, сама логика жизни, которая вытекает из документальных материалов, постепенно расставит все по своим местам. Остановлюсь лишь на одном заблуждении, наиболее серьезном, которое касается истоков творчества Марии Петровых. Состоит оно в том, что будто бы стихи Марии Сергеевны можно читать как этакую зарифмованную автобиографию. Вот что в стихах мы читаем, то и в жизни у нее было.
Такой подход я считаю абсолютно бесперспективным хотя бы потому, что Мария Петровых – последователь определенного литературного направления, – за ним закрепилось название «школа гармонической точности». А у любой школы есть своя традиция, и личный опыт автора в той или иной мере всегда поглощается традиционной темой и фразеологией. (В противном случае мы не можем уже говорить о школе.) Многие лирические стихотворения Марии Петровых вполне укладывается в традиционные формулы элегической печали: одиночество, безнадежная страсть, тщета славы, бренность бытия и обращение к природе как единственному источнику утешения. В такой ситуации, чтобы вычленить здесь нечто биографическое, нужно сначала изучить фактическую сторону жизни автора, а потом уже смотреть, как эти события повлияли на его творчество.
Необходимо также учитывать, что Мария Петровых обладала даром перевоплощения. Ее страсть к театру – не простое интеллектуальное увлечение. Наблюдая за работой актеров, она расширяла границы собственного авторского сознания. Наиболее явно ее лицедейские возможности проявились в стихах, написанных от мужского лица. Здесь же стоит упомянуть способность Марии Сергеевны к искреннему сопереживанию. Сама она мало кому открывала душу, а с ней делились очень часто. Даже когда самой ей было очень плохо, она откликалась на чужую сердечную боль. Люди приходили к ней убитые горем, а уходили, как после разговора с хорошим психологом. И этот чужой опыт авторское сознание Марии Сергеевны тоже поглощало и перерабатывало. Иными словами, в ее стихах могут быть изображены реальные события и переживания, но не из ее жизни. И опять мы приходим к тому, что для понимания жизненного пути Марии Сергеевны нам нужно собирать факты. Благодаря уцелевшей переписке у нас появилась такая возможность. Как только я закончу собственное исследование, архив будет передан на государственное хранение и доступен для всех желающих.
Но для любого биографа, как мне кажется, важны не только факты, а еще и некий ключ к пониманию биографии. Какие-то наиболее яркие черты характера изучаемого деятеля или какие-то знаковые события в его жизни, которые определили именно эту, уникальную, неповторимую судьбу.
Мне удалось выявить такие события в жизни Марии Петровых. И все они так или иначе связаны с проблемой морального выбора.
Первое событие произошло еще в Ярославле осенью 1918 года. Большевики развернули тогда кампанию по реквизиции имущества буржуазных слоев. Под раздачу попали близкие родственники Маруси, Иван Дмитриевич и Елизавета Дмитриевна Вилинские (ее двоюродные дедушка и бабушка). Представители новой власти заподозрили их в попытке утаить часть имущества от изъятия и обошлись с ними по законам военного времени: без суда и следствия их вывели на болото и пристрелили. Узнав об этом, Маруся испытала сначала тяжелейший шок, а затем – мучительное противоречивое чувство. Умом она понимала, что не в ее силах было защитить Вилинских от бригады здоровых мужиков с оружием, да еще и облеченных властью. Но с другой стороны, находиться рядом со злом и ничего не делать казалось ей безнравственным. Именно тогда Мария впервые познала муки гражданской совести, которые позднее получат отражение в ее поэзии.
К середине 1920-х годов семья Петровых окончательно перебралась в Москву. Маруся поступила на Литературные курсы, и здесь познакомилась с Виталием Головачевым. Эту встречу я также отношу к поворотным событиям в жизни Марии Петровых.
На первых порах Марусю и Виталия сблизила общность прошлого: семья Головачевых тоже пострадала от репрессий. Но если Маруся все пережитое ощущала больше сердцем, то Виталий свои переживания облекал в словесную форму. Он увлекался Марксом и сам писал статьи на политические темы. У него были большие задатки общественного деятеля. И как личность к моменту знакомства с Марусей он уже полностью сложился. В ранней юности он достиг такого уровня духовной зрелости, какого не всем суждено достичь и к преклонным летам. А на последних курсах института он сделал шаг, на который Мария за всю свою жизнь так и не решилась: примкнул к оппозиции и открыто выразил свое несогласие с политикой новой власти. Вскоре он был арестован и получил свой первый лагерный срок.
В глазах Марии это был гражданский подвиг, некий идеал гражданской позиции, который она пронесла через всю свою жизнь до глубокой старости. Чертами Виталия она наделила своего лирического героя 1940-х годов, изображая его недосягаемым, неземным, достойным преклонения. А в ее поздней лирике Виталий присутствует как голос совести, который время от времени тревожит ее вопросами: «Что же ты молчишь? Почему до сих пор бездействуешь?»
Обостренное чувство ответственности было свойственно Марии Сергеевне от природы, но оно не приобрело бы форму таких настойчивых и конкретных моральных требований к себе, если бы перед глазами у нее не было живого примера. Я считаю: что идейное влияние Виталия Головачева на Марию Петровых по своим масштабам сопоставимо с литературным влиянием на нее Пушкина и Пастернака.
Однако это совершенно не объясняет, почему Мария решила выйти за Виталия замуж. А это ведь был не какой-то порыв на волне сиюминутных эмоций. К Виталию она долго и мучительно уходила от своего первого мужа, поэта Петра Грандицкого, с которым вроде бы тоже была духовная близость и общность интересов.
В семье эта тема обсуждалась очень ограниченно. Из скупых рассказов старших можно было понять только то, что к Виталию Мария испытывала более сильные чувства. Само по себе объяснение вполне понятное. В молодые годы стремление к более ярким переживаниям, наверное, одна из самых частых причин смены партнера. Но ведь как раз на проявление чувств у Маруси с Виталием было очень мало времени. Значительную часть своей взрослой жизни Виталий провел за решеткой. И тем не менее, несмотря на длительные периоды разлуки, его отношения с Марией год от года только укреплялись. Значит, Виталий обладал какими-то качествами, которые позволяли ему поддерживать огонь на расстоянии.
Пожалуй, наиболее яркая черта личности Виталия – это его очень высокий жизненный тонус. Просто диву даешься, сколько успевал он сделать в единицу времени. В бытность свою сотрудником завода «Комсомолец» Виталий одновременно работал в заводской библиотеке, писал статьи для местной печати, преподавал русский язык, вел литературный кружок, готовился к поступлению в пединститут и еще когда-то ухитрялся читать запрещенную литературу и зарабатывать новый тюремный срок. И все это происходило в самый счастливый период совместной жизни с Марией. То есть ей он тоже успевал уделять достаточное количество внимания.
За полгода до гибели, на этапе из Медвежьегорска в Соликамск, Виталий начал изучать армянский язык. Познакомился с армянином из числа этапируемых и попросил его стать своим репетитором. А вы наверняка представляете себе условия этапирования осужденных: скученность, антисанитария, нехватка еды, а иногда и воды. И вот в таких вот условиях Виталий начал изучать иностранный язык новой для себя языковой группы. Тут уже не скажешь даже, «сильный», «энергичный», «неутомимый». Тут уже речь идет о некоей сверхэнергетике, временами на грани человеческих возможностей.
А Мария, наоборот, вечно страдала от нехватки жизненной энергии. Она была человеком очень сильных эмоций, с богатым воображением, но именно физический тонус был у нее всегда несколько снижен. В этом и заключается секрет ее привязанности к Виталию: он притягивал ее своим темпераментом, своим избыточным энергетическим зарядом, которого хватало на двоих. Несмотря на расстояние, Мария ощущала физическое присутствие Виталия, и оно придавало ей силы. А когда его не стало, она тоже начала медленно угасать. Сначала пострадала ее эмоциональная сфера. За год она выгорела до такой степени, что утратила способность плакать. А потом появились уже чисто физические симптомы: вечный грипп, сердечные приступы, бесконтрольное снижение веса. И длилось это не один год.
Но когда Виталий был еще жив и отбывал свой последний срок, Мария пережила стремительный рост и как личность, и как художник. В эти годы она пишет объемный цикл стихов о разлуке с любимым. И тогда же в ее поэзии впервые появляются две взаимосвязанные темы: неспокойная гражданская совесть и муки молчания. А после гибели Виталия к ним добавляется тема душевного истощения: утрата слез, потеря ощущения полноты жизни.... И все это вместе образует сквозную линию творчества Марии Петровых, которая берет свое начало во второй половине 1930-х годов и не теряет своей силы вплоть до конца 1970-х.
Как внимательный читатель Марии Сергеевны, я эту линию всегда интуитивно ощущала. Но окончательно она прояснилась для меня только в ходе работы с ее архивом. И как заключительную часть моего исследования я опубликовала эту подборку стихов отдельным изданием.

Поэтический диалог
Марии Петровых и Павла Антокольского

Влияние Павла Антокольского на художественный мир Марии Петровых довольно многогранно. Сложные и запутанные отношения с Павлом Григорьевичем и отдельные черты его характера привнесли в поэзию Марии Сергеевны образ рокового злодея, который впервые появился у нее в конце 1940-х и расцвел во второй половине 1950-х годов. Персонаж с резко очерченным амплуа: гомерический прелюбодей, вероломный оборотень, он отнял у любящей его героини свет, воздух, сжег ее сердце и обнулил ее личность.

***

Я равна для тебя нулю.
Что о том толковать, уж ладно.
Все равно я тебя люблю
Восхищенно и беспощадно,
И слоняюсь, как во хмелю,
По аллее неосвещенной
И твержу, что тебя люблю
Беспощадно и восхищенно.

***

Развратник, лицемер, ханжа…
От оскорбления дрожа,
Тебя кляну и обличаю.
В овечьей шкуре лютый зверь,
Предатель подлый, верь не верь,
Но я в тебе души не чаю.

Здесь автор преподносит конфликт с изрядной долей юмора. Но есть в этом цикле произведения поистине трагические, где обреченность отношений героев обнаруживает всю свою экзистенциальную глубину.

***

За что же изничтожено,
Убито сердце верное?
Откройся мне: за что ж оно
Дымится гарью серною?
За что же смрадной скверною
В терзаньях задыхается?
За что же сердце верное
Как в преисподней мается?
За что ему отчаянье
Полуночного бдения
В предсмертном одичании,
В последнем отчуждении?..
Ты все отдашь задешево,
Чем сердце это грезило,
Сторонкой обойдешь его,
Вздохнешь легко и весело…

***

Ты отнял у меня и свет и воздух,
И хочешь знать – где силы я беру,
Чтобы дышать, чтоб видеть небо в звездах,
Чтоб за работу браться поутру.
Ну что же, я тебе отвечу, милый:
Растоптанные заживо сердца
Отчаянье вдруг наполняет силой,
Отчаянье без края, без конца.

1958

Особый интерес представляют многочисленные творческие переклички Марии Петровых и Павла Антокольского, образующие специфический, только им двоим присущий лирико-биографический контекст. Взаимопроникновению художественных миров Марии Сергеевны и Павла Григорьевича безусловно способствовали общие литературные пристрастия, но в еще большей степени – многолетняя совместная работа: чтение, обсуждение, перевод и редактирование чужих произведений.
«Назначь мне свиданье…» Марии Петровых положило начало ее поэтическому диалогу с Павлом Антокольским. В 1954 году он пишет «Балладу о чудном мгновении», где удовлетворяет просьбу лирической героини Петровых о свидании в последний час, взяв за основу сюжета знаменитую легенду о встрече праха Анны Керн с памятником Пушкину, который ввозили в Москву.
Общность поэтического контекста без труда угадывается за счет присутствия в обоих текстах ряда сигнальных слов и выражений: «трудно дышать», «заклинать», «помнить», «последний час», «мгновенье».

У Антокольского:
Ей давно не спалось в дому деревянном.
Подходила старуха как тень к фортепьянам,
Напевала романс о мгновенье чудном
Голоском еле слышным, дыханьем трудным.

У Петровых:
Мне трудно дышать без твоей любви…
……………………………………………
Мне трудно дышать, я молю о спасенье...

Антокольский:
Как в объятиях жарких, в молчанье ночи
Он ее заклинал, целовал ей очи…

Петровых:
И я сквозь рыданья
Тебя заклинаю:
Назначь мне свиданье!

Антокольский:
Так в последний раз они повстречались,
Ничего не помня…

Петровых:
Вспомни меня, оглянись, позови.

Антокольский:
А потом пришел ее час последний.

Петровых:
Хотя бы в последний, последний мой час
Назначь мне свиданье у ясных глаз!

Антокольский:
Так метель крылом своим безрассудным
Осенила их во мгновенье чудном.

Петровых:
Назначь мне свиданье,
хотя б на мгновенье,
На площади людной,
под бурей осенней.

В обоих текстах фигурирует мгновенная встреча лирических героев, в ход которой вмешиваются природные стихии: у Антокольского – метель, у Петровых – «буря осенняя».
Опираясь на «Чудное мгновенье» Антокольского, Мария Петровых развила тему «поздняя встреча – неизбежная разлука» в своем стихотворении «Мне ничего не страшно…» (1962), известном широкому читателю в поздней редакции как «Нет, мне уже не страшно быть одной…», которая местами существенно отличается от исходного текста.

У Антокольского в «Чудном мгновении»:
Так в последний раз они повстречались,
Ничего не помня, ни о чем не печалясь.
…………………………………………..
Так метель обвенчала нежно и грозно
Смертный прах старухи с бессмертной бронзой,
Двух любовников страстных, отпылавших розно,
Что простились рано, а встретились поздно.

У Петровых:
Какие чары в голосе родном!
Горюю горько только об одном –
О том, что жизнь прошла с тобою розно,
О том, что повстречались мы так поздно.

Тему неизбежной разлуки Петровых соединяет здесь с темой чудесного спасения лирической героини.

Но даже эта скорбь не тяжела.
От унижений, ужасов, увечий
Я не погибла, нет, я дожила,
Дожаждалась, дошла до нашей встречи.
…………………………………
Ты спас меня от гибельного сна.
Гляди, глади – жива и невредима.
И даже больше – я тебе нужна.
Нет, больше, больше – я необходима.

Тему чудесного спасения героини в сочетании с рядом мотивов «Назначь мне свиданье…» П. Антокольский продолжил в стихотворении «Я должен стать скалистой крутизной…» (цикл «Сказки», подцикл «Очей очарованье»).
Как и в «Назначь мне свиданье…», в произведении Антокольского лирические герои совершают восхождение по крутой возвышенности. Но если у Петровых влюбленные поднимаются вместе, то герой Антокольского сам обращается в скалу, чтобы его спутница могла подняться к свету. Одержимый идеей ее возрождения, герой утверждает: «Я должен стать скалистой крутизной // И под ноги ей вырубить ступени… Я должен, должен звать ее и влечь // В сверкающие бездны мирозданья… Я должен, должен, должен изваять // Ее черты из музыки и муки…». Многократное повторение слова «должен» (в первой строфе – один раз, во второй – дважды, в третьей – трижды) создает ощущение нарастающего усилия. Возлюбленная лирического героя как будто не сразу поддалась его «терапевтическому воздействию». В этой части стихотворение Антокольского перекликается с записью М. Петровых в «Бакинском дневнике», где она описывает прогулки со своим спутником по городу после юбилейных торжеств:
«28-го утром звонок. Встреча около гостиницы. Вверх.
29-го утром звонок. Встреча около гостиницы. Через жаркий город вверх – в другую сторону…»

Финал произведения Антокольского пронизан умиротворенной печалью. Глядя на плод своих усилий, спаситель заключает:

Так, может быть, бог созидал миры
И сам ослеп от хлынувшего света.
Он тешился причудами игры,
Но позабыл, что песня его спета.

Для героини Петровых возлюбленный стал «светом и воздухом»; персонаж Антокольского одарил свою спутницу светом и сам ослеп.