2. 1. 2

В семейном склепе, где воздух пахнет сырой глиной, старой травой и вечностью, грустила Лила. Она спала в гробу из черного дерева, стены ее жилища украшали не обои, а причудливые корни дубов, что прорастали сквозь кирпич. Ее питьем был отвар из полыни и снов, а пищей — тишина. Но даже вечности иногда становится скучно.
На мраморном постаменте, напоминающем камин, рядом с урной с прахом ее прапрабабки Агаты, стоял старый дисковый телефон цвета слоновой кости. Провод от него терялся где-то в щели между мирами... Раз в месяц, а то и в год, Лилу одолевало странное чувство — не то тоска, не то простое любопытство к миру за пределами склепа. Миру, где пахло не сыростью, а свежим хлебом, и где солнце грело не камни, а живые тела.
Тогда она протягивала длинный, холодный палец и набирала номер.
В своей уютной квартире в городе, за тридцать километров от склепа, звонил телефон у ее правнучки. На экране загоралось: «Склеп».
— Алло? Баба Лила?
— Дитя мое, — голос на том конце звучал как зарапание сухих ногтей по крышке гроба. — У вас там… дождь?
Эмма, старшая, бросала взгляд на окно, залитое солнцем.
— Нет, бабушка. Яркое солнце. А у вас?
— Как жаль...У меня хорошо, всегда моросит. Внутри. Сырость из углов сочится. А что у вас слышно?
Это был код. «Что слышно» означало «расскажите мне о своей жизни». И Элеонора, младшая, с темпераментом, более подходящим для ведьмовского рода, тут же выполняла ее просьбу.
— Бэби Элли! — голос Лилы звучал чуть оживленнее. — Говори. Говори быстро, пока связь не порвало ветром из прошлого.
Элеонора начинала тараторить: о том, как сварила варенье из персиков и умудрилась его прижечь, о новом соседе-музыканте, который играет на саксофоне так, что дрожат стаканы в шкафу, о том, как нашла на блошином рынке странную ракушку с дырочкой. Лила слушала, прикрыв глаза, и в склепе появлялись призрачные запахи: горелого сахара, меди, пыльной улицы, моря... Она жила через них.
— А ты, бабушка, как? — спрашивала Эмма, возвращая трубку.
— Я… поправляю паутину в углу. Старую, еще твоей тети Лизандры. И жду, когда распустится ночная фиалка на могиле. Она обещает распуститься синим пламенем в полнолуние. Принесет новости.
Новости — это были сны умерших, которые цветок, по словам Лилы, впитывал, как воду.
Однажды звонок раздался среди ночи. Элеонора, полуспящая, схватила трубку.
— Бэби, — голос Лилы был напряженным, словно натянутая струна. — Что у тебя под кроватью. Там сейчас… пустота?
Элеонора замерла. Старые половицы скрипнули именно оттуда.
— Кажется… да.
— Это ползучая Тоска. Она ко мне под дверь пробирается, а от меня — к вам. Не дай ей зацепиться. Включи свет. Включи самый яркий свет, какой есть. И спой. Спой ту глупую песенку, которой я тебя учила в детстве — про лунных котов.
Элеонора, щелкнула выключателем и запела фальшивым, сонным голосом. Скрип прекратился.
— Ушла, — с облегчением выдохнула Лила. — Прости, что разбудила. Но семейные тени — это общая ответственность.
Эмма привозила ей в склеп батарейки для фонарика, который Лила использовала не для света, а для «консервации лучей», и свежие газеты, которые ведьма читала, чтобы знать, «какой бред несет мир сегодня». Элеонора приносила кусочки горького шоколада и рассказы, которые были для Лилы лучше любого нектара.
И так они жили: две женщины в мире шума и суеты, и одна — в мире тишины и сырости, связанные тонкой нитью. Это была нить не из меди, а из чего-то более прочного: из общей крови, превращенной колдовством времени в нечто странное и прекрасное.
Лила ложилась обратно в свой гроб, поправляла подушку из засушенного мха, и ее губы трогала едва заметная улыбка. Она снова была в курсе дел. Жизнь там, за холмом, кипела, пахла и смеялась. А это значило, что и ее вечность не была пустой. Она была просто... другой. И в ней было место для запаха персикового варенья и звука ночной песенки, доносившихся сквозь магическую мембрану мира по такому необычному телефону.


(продолжение следует)