Наблюдение

Веня с самого детства любил наблюдать за мамой.

Та вставала в шесть, сына будила на полчаса позже, но тот уже в 5.45 хлопал глазами, прислушиваясь и присматриваясь к происходящему в доме.

Он знал, что очень скоро прокричит будильник, мама прошепчет «тихо!» и заскрипит кроватью, нащупывая ногами тапочки. Потом засеменит в ванную и исчезнет там, оставив только желтый уголок света, похожий на странную луну. Его жутко волновало, ка-а-ак маме удается превратить заставленный с вечера посудой и засыпанный крошками стол с пятнами от варенья в самобранку с вкусно пахнущим чаем и свежим творогом с изюмом.

И что же она делает в ванной?
 
Какими такими секретами она обладает, чтобы вот так на раз-два перевоплотиться, из блеклого без косметики лица и взлохмаченной прически (она всегда взъерошивала свои волосы, перед тем как отправиться спать – вечная загадка), в щеки с  румянцем, глаза с бриллиантовым блеском и хитрым сплетением на голове.
 
Именно поэтому как только до него доносилось тиканье МЕТРОНОМА по радио, затем погода, новости, утренняя гимнастика и МАМА, потягиваясь, выходила на кухню, он уже не менее 15 минут находился в ожидании невероятных открытий.

Вене было интересно все – как мама вертелась около зеркала, примеряя одно платье за другим. Как аккуратно подводила глаза, слюнявя карандаш (со временем он становился все короче и короче). Как только ее обряд у зеркала заканчивался, мама переходила к следующему – на кухню, чтобы приготовить завтрак.
 
И как только и это действо  завершалось, и звучал очередной сигнал по радиоточке, Веня с шумом, иногда Ааааа, чаще У-уууу, объявлялся перед мамой и очень хитро смотрел на нее. Однажды не выдержал и признался, что знает, как происходит перевоплощение. Мама только улыбнулась и ничего на это не ответила.
 
В отличие от Вениной мамы, Таня все делала быстро с реактивной скоростью: одевалась, чистила зубы, что-то там ела.

Она не ходила в душ, не заправляла постель, не мыла посуду, небрежно бросала вещи после того, как примеряла их, большими глотками заглатывая кофе и какую-то премудрую смесь из колбасы и творожного сыра с зеленью, умудряясь при этом красить глаза.

Вене требовалось больше времени, чтобы собраться... чай долго-неторопливо, в ванной медленно-внимательно, у зеркала в прихожей "как бы чего не забыть", но гармония обрывалась тревожным звяканьем ключей, верный признак недовольства.

Веня не любил спешить – ему было важно не спеша, используя ложку, обуваться, спокойно причесываться, без фена высушивать волосы и проговаривать перед зеркалом считалку, которую произносила мама:

«Вера у Вени воровала время, а Веня у Веры воровал велосипед. Веня на велике объехал весь свет, а у Веры времени, как не было, так и нет».

Но ключи адски звенели, и Вене приходилось подстраиваться под жену и к метро мчаться по улице, хотя сам предпочитал спокойный размеренный шаг, а не лихое перебегание через дорогу под лай, свист, улюлюканье. И попытка начать тему разговора обычно заканчивалась ничем – как можно обсуждать фильмы Ханеке или лауреатов «Оскара», когда сердце отбивает 120 ударов и грозит выскочить.

Нужно ли рассказывать о том, что сегодня он видел ТА-АА-КОЙ сон с тонкими нюансами, деталями, которые так любил, – она бежала, шарф развевался, каблуки стучали по свежему асфальту, и вход для посторонних мыслей был заблокирован.

– Пашка звонил…

Но ее взгляд был направлен в другую сторону… там не было ни Пашки, ни шедшего вприпрыжку Вени, с одышкой, пытающегося разбавить быструю ходьбу разговорами.

– Вчера смотрел новости…

– Я  тебя не слышу, можешь не стараться.

–  За  всю жизнь мы совершаем более 100 миллионов шагов - больших, маленьких, ловких и неловких.

– Что?

- Каждый неудачный шаг может приносить ядерную перегрузку. Количество неудачных шагов определяет скорость накопления повреждений в суставах и позвоночнике.

Ноль внимания. По спине можно было прочесть: оно мне надо? Неприятно, когда тебя не слышат. Определенно.

С другой стороны, Веня стал привыкать к такому солдатскому "ритуалу" и даже стал находить в этом приятное. Эта энергия заряжала его, толкала, не давала уснуть, можно жить и летать как спортивный автомобиль, но как только он оставался один, то наслаждался всем буйством красок, когда никуда не торопишься.   

Обычный будничный вечер, четверг, на часах около семи. Веня ждет Таню дома. Сварил картошку, приготовил салат, смотрит на дверь, прислушивается. Четверть восьмого – ее все нет. На телефонный звонок отвечает сдержанно: «Я иду». Хочется крикнуть: «Все стынет!»

Звонок в дверь, «это я» вместо «кто же еще», входит жена, в руках нет неопровержимых доказательств ее опоздания. Новых сапог, например.

Она разувается, но что-то заставляет ее делать это дольше обычного. Застежка? Нет там никакой застежки. Очередная мозоль? Более вероятно. За день ей приходится проходить не менее пяти километров. На семью у них целая марафонская дистанция. 

– Все в порядке?

Она устало говорит «да, проходит в комнату, не включает свет. Сейчас она молнией влетит в ванную, в темпе дорожного бегуна выскочит, через минуту будет сидеть за столом,  сметая все со стола, недовольно комментируя день. Сколько курящих мужчин встретилось(неизменно), о поездке «туда, где хорошо» (тема с переменными).   

Но она неторопливо шаркает в ванную, включает воду. Веня уже успевает накрыть на стол, геометрически точно разложить приборы, устраивается напротив с поджатыми ногами, все стынет.

Веня не выдерживает, стучит раз, без ответа, раз-два... слышит: «Я скоро».

От этого скоро уже начинает сводить желудок, все замерзло, ноги свело судорогой.

Наконец она появляется. Спадающие на плечи, от воды темнее обычного пряди волос скрывают взгляд, и безжизненный свет от двух из трех лампочек на кухне бросает на лицо тень шоколадного оттенка.

– Налей мне чай.

– Но как же картошка, салат? – растерялся он.

– Потом, потом… сперва чай.

Он нажимает на кнопку чайника и еще раз смотрит на Таню. Она изучает сахарницу, стекло, оплетенное соломкой, неотрывно, как будто подсчитывает количество крупинок в ней. 

– Как дела на работе? – спрашивает он.

– Скучно. В обед прогулялась. Потом торопила часы. С трех до пяти они меня слушались, а последний час... мука.

Она пьет чай, ни слова о курящих мужчинах и турах в Скандинавию. А Веня все ждет, ждет до последнего, он к этому привык, ему тягостно без этого, но Таня допивает вторую чашку и говорит, что ей нужно немного полежать.

В тот вечер она встанет только для того, чтобы выпить стакан кипяченого молока и переодеться.

Утро. На часах семь. Таня спит. Веня первым идет на кухню, чтобы предаться мгновениям счастья – спокойствия и безмятежности.

Но только он успевает вымыть посуду, оставленную с вечера, и поставить на огонь воду для приготовления каши (еще не зная какой – обычно решение приходило после душа), выходя из ванной обернутым в полотенце, застает жену на кухне уплетающей мюсли.

??

– Проголодалась, – сконфуженно говорит она. Вода уже кипит, и вместо решения варить рис он за компанию насыпает в чашку сухие злаки и сдабривает их молоком.

Это не так вкусно, как каша, но устойчивая привычка утром питаться одинаково стала неотъемлемой традицией. Они могли обедать где угодно и их различия могли достигать 10 из 10, но завтрак и ужин должны совпадать – так муж и жена как бы воссоединялись, сохраняя баланс после неправильного обеда.

– Ты рано.

– Я никогда не чувствовала себя такой голодной, – произносит она, намазывая маслом хлеб, превращая обычный бутер в трехэтажный, добавляя колбасу и сыр.

– Чем мы обязаны такому аппетиту? – спрашивает Веня, и она пожимает плечами.

На столе остаются две чистые тарелки, она подходит к зеркалу. Минута на прическу, две на одежду, и в промежутке между ними – зубная щетка.

Сегодня что-то сломалось. В воздухе, во вселенной произошел сбой.

Непостижимо.

Как это возможно?

ТА-НЯ!

ДА, ВЕНЯ.

ЧТО С ТОБОЙ?

НИЧЕГО.

Как  в полотно из музея, она всматривается в свое отражение, медленно водя расческой по волосам. Он любуется этой картиной, надевая брюки, путая перед с задом. Таня медленно расчесывает волосы...

Три года они живут вместе – она в суете, как бешенная белка он – в своем привычном почти восточном темпоритме, и неужели только сегодня, сейчас она настроилась на его волну?

Может быть, это нормально? Просто ей нужны были эти три года, чтобы измениться. Что? Дождался?

И он уже знает, что она будет неторопливо надевать колготки, юбку, и блузку, поглаживая каждую пуговичку. Таня медленно проводит рукой по ноге, как будто подготавливая дорогу для капрона, доводит правую часть колготок до самого верха, оценив, что получилось, потом левую… время идет само по себе, и далеко не сразу появляется потребность узнать, «сколько там?». Веня краем глаза смотрит на стрелки наручных часов, и понимает, что опоздал.

– Снова ходил к интересной женщине? – спрашивает Лев Григорьевич.

Веня как-то отпросился у начальника, чтобы встретиться с Таней, тогда еще свободной девушкой, но и сейчас, когда они три года в браке, начальник продолжает отпускать сальные шутки в его адрес.   

– Транспорт, – отвечает Веня.

- Секундомер в помощь.

- Так я это... ну, у меня...

- Это, ну... вы меня убиваете.

- Я не хотел, просто...

- Все! Беги на объект. Работа стоит, а он мне мычит что-то.

Провода, как малые дети, сегодня решили отбиться от рук – срывались, отлетали, изгибались как змеи, выскальзывали. Веня несколько раз выругался, когда в очередной раз то не хватало кабеля, то его напротив было в избытке, отчего скручивались руки, что возможно только в теории.

Один раз, когда упала стремянка, он сам едва не рухнул, повиснув на планке для потолочного покрытия. Вовремя подоспели коллеги, советуя ему на сегодня закончить. Не согласившись, Веня продолжил, но случился "дубль два" и, оказавшись на полу, осознав, что руки-ноги целы, послушался совета и вернулся домой.

Ключ в двери не проворачивался.

Да что ты будешь делать?

Он надавил, добавил "ногой".

Но и это не помогло.

Ексель-твою налево!

Дверь как в сказке распахнулась. В проеме стояла Таня.

– Ты чего?

В правой руке – бутерброд, левой - жест удивления, на ногах тапочки, в глазах – расслабленность, как в выходной день. Но сегодня среда!
 
– Ты… дома?

– Да.

– Просто ты никогда…

– Ууух, – как-то очень тяжело вздыхает Таня и исчезает на кухне, откуда продолжает, – Что здесь такого? Могу я в кой веки не ждать пятницы?
 
Наверное, может. Конечно, может. Тоже мне, пристал. Но когда привыкаешь к чему-то определенному, очень трудно представить на этом месте что-то другое.

Когда он приходил с работы – жены обычно не было. Она работала дальше, на целых пять станций, и тем более сегодня, когда он вернулся домой на час раньше, она еще два часа должна быть где угодно, но только не здесь.

Вене сделал шаг в сторону кухни, где и застал жену за созданием еще одного бутерброда, аккуратно накладывающей ровные слои сыра, ветчины и салата. При его появлении она даже не подняла голову. 

Черт! Как так? Таня ужинает без него, никаким ужином и не пахнет, разве что потрепанный салат и ветчина с крошащимся сыром предательски лежат на столе.

– Это наш ужин?

Веня завелся.

- Если хочешь.

- Я хочу? А ты хочешь вот так по-студенчески? Ну, Та-ня, блин!

– Тихо, – шепчет она, отпивая бокал холодного чая.

– Что тихо? – растерялся Веня. 

– Не нужно кричать, – спокойно объясняет Таня. – Я этого не люблю.

Она этого не любит! Ох ты, королева королевишна! А ему значит нравится все, что она делает? Да знает ли она, сколько он от нее терпит?

– Да знаешь ли, – начинает он. А она все прикладывает указательный палец к губам. Молчи, молчи! Тише, тише. Заткнись?

Да черт с тобой! Веня выходит на балкон, садится в кресло, берет первую попавшуюся книгу из старого шкафа и делает вид, что читает. Он уверен, что она сейчас подойдет, непременно подойдет. Но Таня не торопится.

«Эй! Господа! Любители святотатств, преступлений, боен, – а самое страшное видели – лицо мое, когда я абсолютно спокоен?», видит, как Таня спокойно вяжет, пишет, говорит с мамой по телефону, смотрит новости, а он здесь, жалкий, с выжидательной гримасой, ничего не может, так как телом и сердцем там, с ней, спрашивает: «А почему ты так рано?».   
 
Весь вечер он сидит на балконе, пьет воду, приготовленную для полива, читает увесистую книгу, проговаривая про себя: «Распни его! Идемте жрать!» «Пейте какао Ван Гутена!» «Крылатые прохвосты»… и понимает, что так недолго сойти с ума.

Прийти вечером к себе домой и ощущать, как неизвестность распространяется по квартире, и теперь просачивается сквозь неплотную занавеску.   

Таня первой выходит на балкон и приносит чай. Садится рядом, смотрит на книгу, что он читал, улыбается и произносит:

– Эту поэму я читала наизусть в школе. Играла мальчика в кепке и шароварах, старалась говорить грубее, отстукивать каждое слово чтобы было похоже. Каждое слово, как самое главное. 

Возник тот редкий случай, когда она открыта, никуда не спешит, вычеркивая заготовленные на вечер дела из списка. Можно начинать любую тему.

– Может быть, скажешь, что произошло? – шепчет Веня.

– А что произошло? Все в полном порядке, – отвечает Таня, вертя «Облако», щупая страницы, как будто каждая напоминала что-то из прошлого. – А если я говорю в порядке, то это значит… именно так, как я сказала.

Таня была какой-то другой. Существует ряд фантастических сюжетов, где человека просто заменяли роботом, точной копией или делали клон – сохраняли внешность и даже закладывали память, учитывая паритеты, но обмануть близкого человека???, он все равно почувствует.

ОПЛОШНОСТЬ С УЖИНОМ

НЕОБЪЯСНИМАЯ МЕДЛИТЕЛЬНОСТЬ

РАННИЙ ПРИХОД

Веня не верил ни в роботов, ни в клонов, ни в то, что кто-то может просто взять и заменить жену. Было что-то другое, только пока он не знал, что это и как на это реагировать. 

– Обещай, если что-то произойдет, ты мне обязательно расскажешь, – все ближе и ближе, как будто старается разглядеть в этих сокращающихся зрачках ответ, но они слишком часто моргают, чтобы расшифровать его.

– Да, да не волнуйся, – отвечает она.

Они пьют чай, смотрят в окно. Потом он все же ужинает, а она подсчитывает количество курящих мужчин и напоминает, что в этом сезоне туры в Нормандию значительно дешевле. И Веня успокаивается, думая, что сбой бывает не только у компьютеров, но и у некоторых жен тоже.  И его даже не смущает то, что Таня снова проводит в ванной больше положенных трех минут и, когда ложатся, просит его погасить свет.

Становится темно, самое время забыться, однако Веня спит плохо. Снятся два кошмара. Два подряд, с одним и тем же смыслом, как будто серии одна за другой. Он снимает свою жену на камеру, что нервно дрожит в его руках. Первые кадры  исследовательского фильма начинаются после того, как входит Таня.

«В прихожей». Она долго возится с ключом, дважды роняет, наконец, медленно делает шаг, на самой низкой скорости, какая возможна у человека, поворачивается, запирает дверь. Стоит и пытается разуться – у нее все никак не получается снять вторую туфлю, с первой она справилась. Наконец стягивает обувь, и на большом пальце – огромная вздувшаяся мозоль. 

Кадр № 2 – «Перед сном». Камера установлена в ванной под потолком. Таня входит, закрывается, принимает контрастный душ, напевая «Санта Лучию», затем оборачивается бесконечно длинным полотенцем, смотрится в зеркало с долей смущения. Она продолжает гладить себя сухой частью пушистого ворса, кокетничает с напротив стоящей. Девушка-отражение кокетничает в ответ. Жена в благодарность целует зеркало, оставляя на нем красный след. 

Веня просыпается в поту. Четыре ночи – будильник не торопится. Таня спит,  отвернувшись к стене. Он встает, сделав это по возможности громко, но женский организм не воспринимает его пробуждение так, как ему хочется – ни единого движения, никакой перемены. 

– Что с тобой? – спрашивает она в шесть, еще не проснувшись, открыв глаза, чтобы снова закрыть. Правда, на этот раз веки сомкнуть не удалось – Веня сидит на диване, свесив ноги, напряженный, как будто только что пробежал несколько километров и последние триста метров были лишними.

– Плохо спал.

Она берет его за руку, тянет к себе, но Веня слишком подавлен, чтобы отвечать на эти неожиданные ласки. 

– Я опаздываю, – нервно говорит он и торопится включить воду в ванной. Когда он выходит, чтобы быстро сделать себе чай и выпить его по возможности быстро, его ждут. Таня на кухне, на столе стоят  чашки и душистый пар идет из пузатого чайника. Веня торопливо наливает себе чай и, обжигаясь, пьет.

– Задержись на минуту, – шепчет Таня, ее глаза горящим светом обжигают его. Он как будто перестает видеть. Вчера – неизвестность, но, может быть, это лучше – ничего не знать. А так она смотрит пронзительно, колет взглядом каждую секунду, значит, это действительно что-то невероятное.

– Я не могу, я и так, – быстро произносит Веня, уже надевая туфли, хватая под мышку портфель.

– Но это очень важно, – продолжает умолять Таня, и снова становится так жарко, и кажется, что включены все краны с горячей водой, все батареи накалены и нет стен, чтобы можно было спрятаться от солнца, и, чтобы укрыться, нужно бежать в другое место, где другие стены, и краны завернуты, и отопление давно отключили.

– Важно то, что меня могут уволить, – нервно выпаливает он, оставляя ее с утешительной фразой, – и ты, в конце концов, можешь мне написать в «Агенте».

– Хорошо, если хочешь, – Вене удается это услышать.

Начальство посмеивалось. Лев Григорьевич всегда улыбался, даже когда подписывал заявление об увольнении. Конечно, о подобной мере никто не говорил, но, находясь у него на «ковре», Веня всегда об этом думал. 

– Будем воспитывать или не будем? Время – камень, у кого-то простой, у кого-то драгоценный. Тебе решать?

Начальник хоть и изгалялся, подминал под себя, но здесь, на работе, все было ожидаемо: как обычно, у босса при волнении подергивалась борода, а его подчиненные всегда чувствовали себя травоядными перед львом.

– Будем, – соглашался Веня, и последовала целая лекция о том, как все успевать. В это раз эта тема даже "зашла" лучше.    

Он вернулся к работе. До обеда всего два заказа, один из пиццерии, другой из шиномонтажки. Закончив, пошел на обед. Микроволновка не работала, он съел пельмени холодными. На последней слипшейся паре, он получил ориентировку на новый заказ.

-Сгоняй в школу на Мичурина. У них новый компьютерный класс. Слезно просят.

Как откажешь после лекции "на ковре".

Веня не очень любил шумные места, они мешали сосредоточиться. В школе началась вторая смена, звонок на первый урок еще не прозвенел и дети устроили гвалт.

Ему показали класс, он соразмерил, откуда и куда нужно будет тянуть кабель,  оставалось только подождать, пока в одном из помещений закончится нулевой урок и у него появится свободная траектория. 

Он вышел на крыльцо, там стоял беззубый охранник с недельной щетиной. Веня кивнул ему, тот сдвинул брови и отвернулся.

Когда он проводил кабели из компьютерного класса в класс биологии и химии, то и дело в кабинет заглядывали дети, спрашивали: «А что вы делаете?», «У нас будет Интернет?». Он отвечал: "Корову дою", "Интернет будя!". 

Вернувшись домой, Веня долго возится в прихожей, не замечая, что на него пристально смотрит Таня.

– И что? – неожиданно спрашивает она.

– Что?

У него был тяжелый день. Сперва босс, потом две фирмы, и эти дети.

– Может быть, ты мне ответишь? – настойчиво твердит жена.

– Отвечу на что? – продолжает не понимать Веня.

– Тоже ответ, – кивает она и скрывается в ванной.

Тоже с катушек съехала.

Что они все сегодня, хотят из него психа сделать? Дайте мне отдохнуть. Не отвечать на вопросы сразу, время подумать.

Сперва расслабиться, выпить чаю, но вначале поесть и, может быть, поговорить о том, о чем он хочет, например, об «Оскаре», или почему дети так любопытны.

Он падает в кресло, открывает ноутбук, включает, «Агент» возвещает нотой «соль» о том, что пришло письмо. Веня автоматически открывает – черным по белому:

«Я жду маленького», игрушечный медвежонок с красным шарфиком.

Он медленно сползает вниз. Что? Она…

Веня выбегает из комнаты. Таня лежит на диване и смотрит телевизор. На экране  мультфильм о Скуби-Ду.

Она так увлечена, так восторженно реагирует на сменяющиеся кадры, что, конечно, не видит его, хотя Вене кажется, что она все равно смотрит, разве что через еще одного человечка, который отныне будет жить с ними.