ЕЩЁ ОДИН ДЕНЬ

В тот день, когда все ждали очередную ракетную атаку из Ирана, я стоял на заплёванной остановке рядом Тахана Мерказит и размышлял, какие стадии принятия горя можно отнести к ожиданию автобуса.
Фаза отрицания: «Сейчас подъедет. Он не может не прийти, это же автобус, а не новая девушка!». Фаза раздражения: «Надо засудить транспортную компанию!» Торг: «Если автобус придёт, пожалуй, еще разок съезжу к Стене Плача». Уныние: «Все равно день пропадёт зря, тут уже ничто не поможет».
Перед фазой принятия, когда я уже готов был идти пешком, в предвечерней городской дымке возник мой автобус. Номер 46, идущий в Яффо. Двери открылись с тяжёлым вздохом — как у механизма, который, словно тяговая лошадь, все делает из-под палки и вопреки желанию.
— Ну что, — спросил Шломо, когда я добрался к нему с опозданием. — Познакомился с сорок шестым?
И тут же расхохотался — своим коротким смехом, который делал его похожим на какого-то весёлого старичка-боровичка из детского мультика.
Шломо было за шестьдесят, но он продолжал вести образ жизни круглосуточного тусовщика, будто время не имеет над ним никакой власти.
Его квартира была собранием изящных и бесполезных вещей, которую сам Шломо называл «психоделическим музеем». Каждый экспонат здесь можно было потрогать руками. Там были какие-то древние бронзовые изделия, старые значки, старинное оружие, кубки, плакаты, открытки, бусы, украшения, изделия из стекла, африканские скульптуры, маски народов мира и ещё куча всякого древнего хлама с блошиного рынка в Яффо, который нашёл своё последнее прибежище на его книжных полках. На высоких до потолка книжных полках еще сохранилась библиотека его отца-композитора — на трёх языках: русском, иврите и английском.
Сам Шломо говорил на них свободно, но иногда в его речи проскальзывал американский акцент: часть своей жизни он провёл в Штатах, где даже служил в американском флоте. В израильской армии он тоже успел побывать и с тех пор иногда называл себя «бывшим пехотинцем». Выправка у него, и правда, была, как у кадрового военного: прямая спина, спокойно опущенные руки, из которых он не выпускал любимый бонг.
— Гашиш? — предложил он мне вместо традиционного чая, доставая заранее заготовленную смесь из чашки времён праотца Авраама. — Есть еще грибы и кокс. Можешь выбирать!
Мы курили, болтали и я искренне наслаждался, что беседую с настоящим и давним обитателем Яффо. Когда-то здесь был криминальный район, квартиры стоили сущие копейки, а теперь — через двадцать лет — это место стало одним из самых фешенебельных районов города. Так Шломо, не ударив палец о палец, превратился в долларового миллионера, что сделало его немного подозрительным и подтолкнуло к решению укрепить входные замки.
В какой-то момент Шломо посмотрел на часы и неожиданно предложил:
— А поехали на Тахана Мерказит!
— Я только что оттуда, — взмолился я. — Пощади!
— Тебе там точно понравится. Во всём Тель-Авиве нет больше ничего подобного!
— И что же там такое?
— Библиотека! — торжественно ответил Шломо. — Библиотека книг на идише!
— Я ещё не настолько накуренный, чтобы заговорить на идише, — попытался отшутиться я. — Может, поужинаем где-нибудь?
— Там будет еда, напитки и всё, что захочешь! — пообещал Шломо. — А ещё сегодня там выступают клезмеры. Это нельзя пропустить!
И торжественно добавил:
— Я нашёл у себя книгу на идише и теперь просто обязан преподнести её в дар. От одного музея — другому!
Он продемонстрировал мне затёртый томик жёлтого цвета, на обложке которого была надпись ивритскими буквами. Нам удалось разобрать имя автора — Давид Бергельсон. Имя нам ни о чём не говорило, и я полез за справкой в чат.
Оказалось, этот Бергельсон родился в конце XIX века, сначала жил в Украине, потом в Европе, а в 1933-м вернулся в СССР. Через 20 лет его расстреляли. Книга эта была издана в Москве спустя десять лет после его гибели — в знак полной реабилитации автора.
С нынешней точки зрения было ясно, что искать спасения от Гитлера у Сталина — выбор нелепый и абсурдный. Но ведь были у этого Бергельсона какие-то свои соображения на этот счет?
Я вот, например, тоже бежал из страны, где появился свой Гитлер — не захотел жить в «фашистском государстве». А теперь, когда Израиль воюет в Газе, меня самого называют «фашистом» мои же друзья. А соседние арабские государства атакуют мою новую родину со всех сторон, отчего на мою еврейскую башку падают ракеты. Вот, если бы, действительно, нашим врагам было бы по зубам уничтожить Израиль, куда бы я смог бежать? Как этот Бергельсон, обратно в Россию?
— Пошли, а то опоздаем на автобус! — прервал мои размышления Шломо.
Удивительно: на этот раз 46-ой номер прибыл точно по расписанию. Словно боялся расстроить такого примечательного обитателя Яффо, как мой друг. Через 15 минут я снова оказался на Тахане.
Старик-охранник дремал в своём кресле возле неработающей рамки и, казалось, не обратил на нас ни малейшего внимания. Пустые коридоры, закрытые ставни магазинов, темные лужи на потрескавшемся от времени кафеле, мигающие тусклые лампы дневного света — и вот мы выходим на какой-то пятачок, где стоят люди, курят, пьют, а за ними — гостеприимно распахнутая дверь, за которой уже слышны музыка и голоса.
Не стану подробно описывать этот незабываемый вечер, где собралась, казалось, вся старая богема этого города. Скажу лишь, что именно здесь я впервые услышал, как поют на идише.
Эти песни словно переносили слушателя лет на сто назад, напоминая, что нет и не было ничего лучше для еврея, как после трудной недели предаться веселью: с берущей за душу музыкой, с вином, с горячим ароматным чолнтом, с нарядными платьями женщин, со строгими мужскими шляпами и чёрными жилетками поверх белоснежной сорочки, с детским смехом, с верой в лучшее и надеждой, что однажды все они вернутся на свою обетованную землю.
Песни эти были для меня как письмо с родины, которую я никогда не знал. Я ловил интонации, но не смысл — словно оказался перед приоткрытой на цепочке дверью.
Во мне смешались две крови: еврейская — и «другая». Еврейская была от мамы: тёплая, домашняя, с длинной родословной. А «другая» — от отца, которого я в детстве называл одним словом: «бросил». Это слово лежало во мне долго, как острый предмет в кармане.
Сейчас я понимаю: он ушёл не «от нас», а туда, где ему пообещали взаимность. Он влюбился — и пошёл за надеждой, потому что моя мать, при всей своей силе, взаимность ему так и не сумела дать. Мама была еврейкой по паспорту, но не по ощущению: профессорская советская семья, космополитизм, привычка жить «выше национальностей». Антисемитизм она знала как факт, а не как удар по своей судьбе.
В итоге и я вырос таким же космополитом. Я уже и не помню, в какой момент перестал думать о себе как о еврее — не из протеста, а из удобства: меньше объяснений, меньше проблем. Даже мой сын узнал, что у него есть еврейская кровь, только, когда сразу после начала войны с Украиной я потащил его в израильское посольство за визой.
— Ну что, как настроение? — услышал я бодрый голос Шломо. — Не желаешь курнуть на дорожку?
Я огляделся. Веселье закончилось, было слышно, как трясёт потолок от проходящих над нами автобусов. Народ, словно не желая возвращаться в реальный мир, не спешил расходиться. Однако время было уже позднее, и нам уже точно было пора. Я напомнил Шломо про книгу.
— Точно! Книга! Как я мог забыть! — он достал из сумки жёлтый томик. — Хорошо, что напомнил. Было бы глупо возить этого Бергельсона туда-сюда!
Небрежным движением он пристроил книжку на одну из полок.
— Всё, — с чувством выполненного долга произнёс Шломо. — Можем идти.
— Как? — удивился я. — Вот так-вот? Просто тихо оставить и всё? Это же библиографическая редкость! А вдруг она затеряется?
Шломо взглянул на меня, как на неразумное дитя:
— Не волнуйся, мотек. Эта книга пролежит здесь до конца времён. И никак иначе!
— Почему ты так уверен?
— Сколько себя помню, никто и никогда не выходил отсюда с книжкой, — вздохнул Шломо. — Тем более, на идише!
Мы вышли на воздух тем же путём, что и вошли. Охранник на входе — всё тот же старик — уже проснулся и кивнул нам на прощание, как добрым знакомым.
Мы решили немного пройтись по Неве-Шаанан — этому «черному» району, где обитают в основном проститутки, наркоманы, трудовые мигранты, беженцы и прочий лишённый опоры люд, которых спас и приютил Израиль.
— Здесь абсолютно безопасно, — сообщил мне Шломо, когда мы проходили мимо обдолбанного наркомана. — Никто тебя и пальцем не тронет. В лучшем случае попросят мелочь на еду или выпивку.
— С чего вдруг все стали такие миролюбивые? — поинтересовался я
— Может, потому что земля святая? — ответил Шломои тут же засмеялся своим мультяшным смехом. — Кстати, здесь уже начинают селиться всякие хипстеры и студенты, открылось пару симпатичных кафе. Скоро всё преобразится, вот увидишь!
Мы дошли до остановки 46-го автобуса. Я заглянул в аппликацию. Согласно её цифровому мнению, автобус должен был подойти через восемь минут.
— Гэвер! — раздался голос с противоположного конца улицы. — Кто-нибудь в этом городе может сказать, придёт 46-й автобус или нет? Я уже час тут сижу.
На противоположной стороне улицы находилась другая остановка, там сидела женщина лет шестидесяти — в вязаной кофте и летнем цветастом платье, в мягких домашних тапочках на опухших ногах. Рядом, словно экзотический воздушный змей, развевалась на ветру заградительная жёлто-полосатая лента, оставленная то ли полицией, то ли ремонтными рабочими.
— Никто вам на это не ответит! — крикнул ей Шломо — Это же 46-ой! Он ходит не по расписанию. Скорее, по наитию!
— Гэвер, помоги мне! — взмолилась женщина. — Я упала, пока шла. Мне нужно попасть домой, ехать всего одну остановку, но я не могу и шагу ступить. А здесь холодно, я боюсь простудиться! Вы не могли бы вызвать мне такси?
Шломо решительно направился на противоположную сторону улицы. Я остался на остановке сторожить его сумку. И тут же поймал себя на мысли: сторожить вещь — это безопасная форма участия. А сделать шаг навстречу чужой боли — это уже влезать в жизнь и в ее последствия. И я к такому не готов. Я всё ещё пытался остаться здесь в статусе гостя, которого «местные» неприятности должны обходить стороной. Словно этот «статус» способен защитить от реальной беды.
Пока мой друг общался с этой несчастной, я огляделся. Остановка напротив, с развевающейся на ветру строительной лентой, выглядела так, будто ей уже лет десять как не пользовались. Рядом с ней не было даже мусора, а на стёклах осел слой цементной пыли. Но самое главное, часть дороги закрывал строительный забор — движение по ней было просто невозможно.
Я помахал Шломо, который уже куда-то названивал по телефону. Он вернулся ко мне:
— Похоже, мы здесь надолго, — тревожным голосом сообщил он. — Я не могу дозвониться ни по одному из номеров такси, которые у меня есть. А аппликацией она не пользуется.
Я поделился с ним своими соображениями: часть улицы перекрыта, транспорт там не ходит, этой женщине надо перейти через дорогу на нашу остановку, откуда еще можно куда-то уехать.
Шломо снова вернулся к женщине и вскоре помахал мне рукой:
— Иди сюда, ты нам нужен!
Я подошел ближе:
— Что случилось?
— Она не может ходить. Нам нужно будет перенести её на руках.
Я посмотрел на женщину: поднять её даже вдвоём казалось делом нереальным.
— Меня зовут Вальдемира, — представилась она. — Я, между прочим, искусствовед, — добавила она, словно это могло как-то облегчить стоящую перед нами задачу. — И мой сын работает послом в Латинской Америке!
Кое-как, с большим трудом, но нам удалось перенести её через проезжую часть. По дороге она успела рассказать о всей своей семье: зять работает врачом в Америке, дочь сидит дома с её очаровательной внучкой.
— Почему бы вам не позвонить дочери? — спросил я, когда Вальдемира со стоном плюхнулась на холодную металлическую скамейку нашей остановки. — Уверен, она не откажет помочь.
— Внучка уже спит. Разве можно оставить её одну за просто так? — последовал ответ.
«Просто так», однако, выглядело как настоящая катастрофа: на улице похолодало, ноги и руки у Вальдемиры стали почти синими.
— Звони в полицию, — предложил я Шломо. — Они обязаны что-то сделать.
Шломо набрал номер, а Вальдемира стала громко жаловаться на свою несчастную судьбу:
— Куда катится мир? Когда мы сюда приехали, тут всё было по-другому… Люди были отзывчивые, добрые, все друг другу старались помогать. Да, мы жили бедно. Но правильно! Мы верили, что наших детей ждёт счастливое будущее… А теперь наши дети не хотят жить в этой стране! Мой дедушка, он мечтал попасть в Палестину, грезил этой страной… Между прочим, он был известный писатель. Дома я храню все его книги.
Я хотел расспросить её подробнее, но тут в разговор вмешался Шломо
— Полиция сейчас пришлет амбуланс! — с довольным видом сообщил он. — Мне ответила какая-то милая девушка. Просила передать вам, чтобы вы не волновались. Помощь уже в пути!
— Какой амбуланс? — недовольно заявила Вальдемира. — Зачем мне амбуланс? Я никогда ничем не болела и совершенно здорова.
— Только они могут доставить вас домой, — объяснил Шломо. — Полиция вас не повезет.
— Не нужен мне никакой амбуланс. Кто будет за него платить? Вы знаете, какие за это сумасшедшие счета?
Но вдали забрезжил красный маячок.
— Амбуланс! — торжественно объявил я, словно перед нами была не грязная пустая улица, а театральная сцена.
Я часто ловил себя на этом трюке — щелк! — и ты уже будто в кино, где можно смотреть на происходящее словно со стороны. Под травкой этот трюк работает особенно гладко — и трагедия легко превращается в фарс.
Однако на этот раз трюк не сработал. Вместо машины амбуланса к нам подъехали два мотоцикла — их красные проблесковые маячки ввели меня в заблуждение. За рулём — двое совершенно одинаковых молодых людей в черных шлемах с закрытыми забралами. Вид у них был такой, словно они приехали вырезать у всех присутствующих по какому-нибудь органу для продажи на черном рынке.
— Кому тут нужна помощь? — строго спросил один. — Что случилось?
Это были волонтёры службы «МАДА», которые первыми прибьывали на место аварии или несчастного случая — в обход всех пробок.
— Ничего не случилось, — ответил Шломо. — Просто надо помочь этой женщине добраться до дома. Она упала и не может ходить!
— Я на мотоцикл не полезу, — заявила Вальдемира. — Умоляю вас, молодые люди, вызовите мне такси! Я живу совсем рядом — на улице Кибуц Галуёт! Неужели это так сложно?
— Какое такси? Вы должны оставаться здесь, — разозлился первый. — Скоро приедет амбуланс, они помогут. А тебе, — обратился он к Шломо, — должно быть стыдно. За этот ложный вызов!
— Я вас не вызывал, — обиделся Шломо. — Это полиция что-то напутала.
В шлеме у второго зашипела рация.
— У нас ножевое ранение на Бульваре Алии! — сообщил он первому. — Полиция уже там.
— Тебе придёт счет за ложный вызов, — пригрозил первый Шломо. — Чтобы в другой раз не экономил на такси.
И они умчались.
Кино кончилось; улица осталась — холодная, неровная, без монтажных склеек. Чужая беда перестала быть сценой, которую можно «перемотать».
Мы со Шломо закурили.
— Дайте и мне сигарету, — попросила Вальдемира.
Я протянул ей пачку «Golf Silver».
— Знаете, как переводится «Кибуц Галуёт»? — спросила она меня, каким-то образом сразу опознав во мне олима.
Я покачал головой.
— Это означает «возвращение изгнанных». Об этом молятся в каждой синагоге. О воссоединении всех евреев в Эрец Израэль.
Сказав это, Вальдемира задумчиво уставилась куда-то в конец улицы. Я проследил за направлением её взгляда — к нам приближалась машина амбуланса.
С их появлением во мне поднялось знакомое чувство ненужности. Когда приезжают профессионалы, твоя роль сжимается до роли статиста: стой в стороне, не мешай. И какая-то часть меня этому радуется — статисту разрешено уйти, не досматривая финал.
— Пошли отсюда, — тихо сказал я Шломо. — Нам тут больше делать нечего.
— Да, конечно, идите, столько времени тут потратили, я дома за вас помолюсь! — напутствовала нас Вальдемира. — Выпейте горячего чаю, а то простудитесь еще!
Мы попрощались и поспешили дальше — до следующей остановки 46-го автобуса, который за все это время никто из нас так и не увидел.
Остановка была буквально в двух шагах — за ближайшим перекрестком. Там уже стояли две молодые девушки, одетые явно не по погоде: открытые плечи, вызывающе короткие юбки и высокие сапоги на тонких каблуках.
— Давно стоим? — спросил я.
— Давно, — тонким голоском ответила та, что пониже.
— И 46-ого не было? — задал я ещё один вопрос, который прозвучал теперь уже совершенно по-идиотски.
Девушки переглянулись — похоже, им обеим показалось, что я с ними заигрываю.
— А сам как думаешь, ахи? — ответила мне басом вторая девушка.
Бас был густой и мощный, как у сорокалетнего. На меня смотрели видавшие всё глаза трансвестита — тепло и даже игриво. В этом взгляде были одновременно вызов и приглашение сделать шаг в неизвестное.
И я снова почувствовал себя в фильме — только жанр смущал.
— Автобус! — вдруг закричал Шломо. — 46-ой!
Мы вышли на проезжую часть и замахали руками. Но водитель автобуса проехал мимо, даже не притормозив. Мельком я увидел его лицо — он смотрел на нас с таким удивлением, словно увидел призраков. Будто на этой остановке никогда не было и не должно быть никаких живых людей.
— Ненавижу! — Шломо плюнул в сторону уходящего автобуса. — Гореть тебе в аду, чертов ублюдок!
— К черту, — решил я. — Едем на такси!
Такси приехало ровно через три минуты. Девушка-бас посмотрела на меня так, словно я только что упустил самое главное приключение в своей жизни.
Шломо выделил мне дополнительное одеяло и отдельную спальню. Комната была уютной, под двумя одеялами оказалось тепло и без кондиционера, за окнами ни звука. Я уже начал впадать в сон, как вдруг раздался вопль хозяина квартиры:
— Сука, да чтоб ты провалилась!
Я вышел в коридор, чтобы узнать, в чём дело. Шломо сидел в своём любимом кресле с телефоном в руке, при этом у него был взгляд человека, которого только что жестоко обидели:
— Я знал, эта ночная история добром не кончится, — ответил Шломо на мой немой вопрос. — Мне прислали счёт за амбуланс!
— Какого чёрта? — удивился я. — Это абсурд. И откуда они вообще взяли твой номер?
— Им дали его в полиции! Та девушка, с которой я говорил. Только она могла знать мои данные. Сам посмотри! — и Шломо сунул мне свой телефон.
Из текста сообщения следовало, что по просьбе самого Шломо амбуланс доставил нашу недавнюю знакомую с остановки на Неве-Шаанан в ближайшую больницу на обследование. Там были даже указаны её полные имя и фамилия — Вальдемира Бергельсон.
— Да она внучка этого писателя! — воскликнул я. — Этого Бергельсона! Чью книжку мы отвезли в библиотеку! Вот, посмотри…
Я вернул ему телефон. Шломо пару раз перечитал текст:
— Выходит, эта Вальдемира осуществила мечту расстрелянного деда? — с удивлением произнёс он.
— И теперь живет не где-нибудь, а на «Кибуц Галуёт»! — добавил я.-Жаль, земля обетованная оказалась не райскими кущами, а «черным» районом Неве-Шаанан!
— Да, «кибуц галуёт» сейчас такой, — согласился Шломо. — Но мой район когда-то был еще хуже. А теперь здесь живут миллионеры!
Шломо принялся набивать свой бонг, а я вышел на балкон.
Утро выдалось серым и промозглым. С моря дул сильный ветер — на Израиль надвигался ураган. Старый Яффо был безлюден и пуст — даже кошек не видать возле мусорки.
Я достал из пачки последнюю сигарету, заглянул в телефон узнать новости — вероятность ракетной атаки со стороны Ирана была необычайно высока именно сегодня. Сколько баллистических ракет они выпустят на этот раз? Двести? Триста? Тысячу?
Я курил и смотрел на кусок улицы внизу. В древности здесь проходила старая дорога, по которой паломники, прибывшие в яффский порт, добирались до Иерусалима. Теперь это была обычная улица, ничем не примечательная, да еще и перекопанная с разных концов из-за вечного ремонта. И вдруг из-за строительного забора на этой улице появился, словно призрак, 46-ой автобус.
Будто еще не до конца проснувшись после безумной ночи, он медленно полз по проезжей части. Слабый свет его фар едва разгонял хмурь и мрак, но шум двигателя и скрип рессор довольно громко заявляли миру — нравится всем это или нет, но народ Израиля все еще жив и твердо намерен и дальше жить на своей земле. Ну, как минимум, еще один день.
© Александр Детков, 2026 год.