Петля

Помню, как впервые увидел её в ульпане. Оля сидела за первой партой, как примерная школьница: чёлка — как по линейке, красивая дорогая кофточка, модная юбка. Она всегда старательно записывала, что говорил учитель — хотя с языками у неё совсем не клеилось. Я тогда подумал: надо бы подойти, познакомиться. Такая милая.
И, конечно же, не подошёл.
Я в таких вещах трус. Если кто-то понравился — мне будто нужен от этого человека допуск, чтобы потом не отвечать за последствия. Я делал вид, что жду «момента», но ждал не момента — ждал, чтобы она первая подала знак. И чем дольше ждал, тем красивее называл это «тактом».
Как-то на переменке мы с ней одновременно оказались у старого чайника, который кто-то притащил «с выставки» — так здесь называют помойки, куда местные выставляют ненужные, но вполне полезные вещи. У нас в классе этот чайник стал кофемашиной для репатриантов: налей кипятка, брось ложку растворимого — и сделай вид, что стало теплее и легче.
— Ненавижу растворимый кофе, — сказала она.
И вот он — мой «знак». У меня щёлкнуло внутри: сейчас или никогда. И это «сейчас» вдруг стало похоже на прыжок — смешной, маленький, но всё равно прыжок.
— Пойдём в кафе? — предложил я. — Я угощаю.
И она посмотрела на меня так, будто только этого и ждала.
Я развернулся слишком быстро, едва не сшиб стул, и тут же стал делать вид, что это моя обычная манера — идти навстречу поставленной цели решительно, легко, без паузы. Мы вышли из класса, и я внезапно ощутил, что для меня это не «пойдём попьём кофе», а маленькое приключение, которое я давно ждал.
На улице солнце било в глаза, как прожектор на сцене. Я шёл рядом с ней и отмечал детали — как она держит сумку, как поправляет чёлку. Как делает вид, что ей всё равно, но плечи у неё чуть напряжены. Мне стало стыдно — опять по застарелой привычке я словно не жил, а собирал материал.
В кафе народу было немного. Мы сели за столик в тенечке. Разговорить Олю оказалось делом нехитрым: в ней копилось столько невысказанного, что стоило только приоткрыть крышку.
Она родилась в провинции, в рабочей семье. В двадцать лет вырвалась в Москву — без профессии, без плана, на одном упрямстве. Сначала была жизнь «на вдохновении»: клубы, случайные подработки, мужчины, которые обещают всё, кроме завтрашнего дня. Потом появился «приличный» — недавно разведённый, щедрый, уверенный. Предложение — с брачным контрактом. «По контракту честнее, чем по любви», — сказал он. Ей было не за что держаться, кроме его обещаний, и она согласилась. Сначала стала образцовой домохозяйкой, потом — матерью очаровательного малыша.
— Иногда кажется, что я живу как фон, — она улыбнулась чуть виновато. — Не знаю, как объяснить.
— Фон — это тоже роль, — ответил я. — Просто не самая благодарная.
Она посмотрела на меня внимательнее. Словно я мог дать ей что-то такое, отчего её жизнь могла измениться.
— Ну а ты? — спросила она. — Прячешься здесь от Путина?
В этом вопросе не было издёвки, но мне почему-то стало неприятно. Словно этим вопросом она отделяла себя от тех, кто уехал из России. Словно, будь она на моём месте, то главным мотивом было бы именно «спрятаться», а не что-то иное…
— Я давно хотел уехать, — ответил я. — Путин только слегка ускорил этот процесс.
— А чем ты занимаешься? — поинтересовалась она.
— Коллекционирую чужую боль, — усмехнулся я. — И питаюсь чужой кровью.
— Ты вампир? — улыбнулась Оля.
— Сценарист.
— А этим можно заработать?
— Можно, — кивнул я. — Только не в Израиле.
Оля отхлебнула свой кофе и посмотрела на меня с интересом:
— А семья? Дети?
Я покачал головой, как бы намекая, что за простым «нет» прячется целая история, которую не каждому хочется рассказывать.
— Завидую тебе, — вдруг сказала Оля. — Ты свободный. Самостоятельный. Можешь делать, что хочешь.
Я улыбнулся, но внутри меня кольнуло.
Потому что если честно: я не то чтобы делаю что хочу. Я чаще делаю то, что не будет стоить мне слишком дорого. Я умею уходить в сторону — вовремя, аккуратно, культурно. Не ввязываться. Не прилипать. Не давать обещаний, которые придётся исполнять.
— А чего хочешь ты? — спросил я. — Из того, что не делаешь?
Но Оля будто не слышала вопроса — и замахала рукой какому-то лысому мужику в подтяжках. Он подошёл бодро, самоуверенно, по-хозяйски окинув меня взглядом, как будто я сидел за его столиком без разрешения.
— Алексей, — представился он и кивнул на Олю. — Муж.
Дальше говорил уже только он. Про то, как неплохо зарабатывал в России бизнес-коучем. Как раньше всех понял, что надо валить. Как они переехали в Ригу, где купили дом. Он вещал в режиме самопрезентации и не оставлял собеседнику возможности сменить тему.
— Мы в Израиле не задержимся, — сообщил он напоследок. — Я даже в ульпан ходить не собираюсь. Хочу жить в Италии! Я уже недвижимость там присмотрел.
Он тут же достал телефон и принялся показывать фотографии какого-то жилья, которое, по его словам, можно было купить там за небольшие деньги.
— Это тебе не Израиль, — говорил он, листая фотки. — Тут всё по фэн-шую. Красота!
Я посмотрел на Олю. Она держала спину слишком ровно — словно это был не просто трёп в кафе, а очередной экзамен. Учебник иврита лежал у неё под рукой, будто запасной выход из любого тупика.
День выдался приятный — и я предложил всем съездить к морю.
— Возьми моего мужа, — предложила Оля. — А мне ещё ребёнка из садика забирать.
Всю дорогу я слушал, как Алексею не нравятся ни автобусы, ни публика, ни грязь на пляже. Чтобы дать передышку своим ушам, я зашёл в магазинчик взять пива. Алексей увязался за мной. Я расплатился и вышел — и вдруг увидел, что в руках у Алексея такая же банка с пивом, что и у меня. Бросив беглый взгляд по сторонам, он дёрнул язычок, открыл банку и сделал быстрый глоток.
— Ты украл пиво? — удивился я.
— А что? Ты видел, какую они цену выставили? На пятьдесят процентов дороже, чем везде!
Он сказал это с таким видом, будто совершил не мелкую кражу, а акт гражданской доблести.
После этого случая я больше с Алексеем никуда не ездил. Но вскоре Оля пригласила меня на свой день рождения — и я увидел его снова.
Компания собралась, в основном, из нашего ульпана. Жарили шашлыки, выпивали, пробовали местную траву. Всех, так или иначе, объединяло одно: радость, что нас приняла эта земля, что у каждого теперь израильский паспорт, что рядом море и горы — и что впереди какая-то новая, совершенно невообразимая жизнь, которая пока ещё не успела предъявить всем счёт.
Алексей на общем фоне заметно выделялся и снова вещал в режиме нон-стоп.
Он поливал Израиль грязью так, будто эта страна виновата, что теперь ему придётся жить не как он привык. Ругал сервис, смеялся над образом жизни, над местными нравами, над религией, над дороговизной и низким качеством съёмного жилья… А потом, выпив изрядно виски, стал рассказывать, какая у него «идеальная» семейная жизнь. Говорил громко, с удовольствием, как человек, который специально пришёл доказать миру, что у него всё под контролем.
— Я после развода стал на брак смотреть без иллюзий, — разглагольствовал он. — Олька у меня брачный контракт подписала. Когда я дома, мне всегда нужна женщина. Мало ли что вдруг понадобится? Без меня — может делать что хочет, меня это не колышет. Но со мной… Кормёжка и секс — по первому требованию!
Мне казалось, Оля сейчас плеснёт ему из стакана в лицо и поставит его на место. Но ничего подобного не произошло. Она болтала о чём-то с подружками так, словно похвальба мужа — это просто радио: бубнит, раздражает, но выключить нельзя. И я поймал себя на гадкой мысли: она не терпит — она выживает.
После этих посиделок я перестал проводить время в этой компании.
Я умею уходить. Даже не хлопая дверью — просто исчезать. Смахнуть чужие проблемы, как крошки со стола: не мои же. Сохранить своё личное пространство — то самое, которое я ценю выше любых «дружеских обязательств». Я всегда говорил себе: «зачем мне эти драмы, я не спасатель, я не психотерапевт, я не обязан». И это звучало разумно.
Проблема была в другом: разумность постепенно стала привычкой. А привычка — стеной.
И чем чаще я выбирал «не ввязываться», тем больше вечеров оказывалось пустыми. Тихими. Длинными. Такими, где ты вроде бы свободен — но свобода пахнет не радостью и счастьем, а пустой съёмной квартирой, где никто не постучится в твою дверь.
А потом Оля неожиданно написала: «Надо поговорить. Можешь?» Сердце дрогнуло — волновала не возможность помочь, а сама роль великодушного спасителя, которую тебе дарят как признание заслуг.
Мы встретились в том же кафе. Был тёплый вечер: жалюзи опущены, вывеска погашена, стулья уже сложены. Вокруг — ни души. Только мы и запах вчерашнего кофе.
— Алексей хочет уехать в Европу. Сказал, Израиль ему не по карману, — сразу же начала разговор Оля. — Говорит, если хочешь остаться, то дальше сама.
— А ты хочешь остаться? — спросил я с некоторым оттенком надежды
— Да, — просто ответила она. — Только мне страшно. Не могу ни на что решиться.
Мне показалось, она ждёт от меня не только дружеской поддержки — ей нужно, чтобы я оказался рядом. И я спрятался в самое безопасное — в правильные слова.
— Я не могу за тебя решать, — ответил я сухо. — Но мне кажется, тебе уже пора стать самостоятельной. Или хотя бы попробовать, что это такое.
Оля кивнула и привычным движением подхватила сумку — как люди, которые всегда предпочитают уходить первыми:
— Ладно, я поняла. Спасибо, что выслушал.
Она ушла, а я остался сидеть один в пустом кафе, над которым ещё витал лёгкий аромат её духов. Я мог бы побежать за ней, догнать… сказать что-то живое, тёплое, неумное. Но я не побежал.
Я снова выбрал своё пространство. И снова потом удивлялся, почему в нём так холодно.
Прошёл месяц.
Я жил как обычно: дела, какие-то встречи, работа, бытовуха. Но имя Оли всплывало то и дело — как песчинка во рту, которую не выплюнешь. Я ловил себя на том, что проверяю телефон чаще, чем нужно, будто жду её сообщения — «ещё раз посоветоваться». Мне было стыдно признать: я боялся, что в этот раз дверь закрылась окончательно.
Через месяц я увидел её в «Кешете» — она работала в колбасном отделе: кепочка с фирменной эмблемой и аккуратный фартук. И главное — в ней появилась новая осанка, не «ровная спина на экзамене», а спокойная уверенность человека, который сам оплачивает свою жизнь. К ней выстроилась отдельная очередь из мужчин разного возраста. Я тоже встал: захотелось перекинуться парой слов и узнать новости.
— Ой, какие люди! — обрадовалась она. — Как дела?
— Всё хорошо, — ответил я. — Я вижу, ты решила остаться? Нашла работу?
— Да, — она улыбнулась. — Всё, как ты и советовал.
И тут к ней подошёл парень — высокий, крепкий, с открытым и светлым лицом. На нём была рабочая куртка, как у людей, которые умеют чинить реальность, а не объяснять её. Он наклонился, что-то сказал ей на ухо — и Оля засмеялась, мимоходом коснувшись его руки.
— Это Олег, — сказала она, заметив мой взгляд. — Мы тут вместе.
— Очень за вас рад! — каким-то преувеличенно бодрым тоном сказал я.
Очередь уже подпирала, и задерживаться я не стал. Но, выходя из магазина, я почувствовал какое-то обидное сожаление. Как когда видишь своё место занятым — и понимаешь, что никто его у тебя не отнимал. Ты сам не сел.
После этой встречи я несколько раз видел Олю вместе с Олегом. Они казались прекрасной парой.
И вот тут во мне проснулось нечто постыдное. Не ревность в лоб — нет. Скорее раздражение: почему именно он? Почему этот простой, ясный, «с открытым лицом»? Почему рядом с ней не я — человек сложный, тонкий, наблюдательный, который всё понимает… но всегда приходит на шаг позже?
Я придирался к нему мысленно, как критик к фильму: то походка «слишком уверенная», то улыбка «слишком прямолинейная». И чем больше я придирался, тем яснее было: дело не в нём. Дело во мне. Меня бесила его естественность — то, что ему не нужно «разрешение». Он просто берёт и живёт.
Про Алексея я знал, что он уехал из Израиля. Время от времени мне попадались его посты в Фейсбуке: то Италия, то Кипр, то ещё какая-нибудь красивая «открытка». Он писал про свои путешествия так, будто проводил инспекцию: где сервис «норм», где «позор», какие цены «адекватные», какая авиакомпания «не обманывает». Жизнь у него была не приключением, а отчётом.
Не думал, что нам будет суждено ещё встретиться, однако реальность распорядилась иначе. Как-то на Рождество я оказался в Риме, и, гуляя по Трастевере, вдруг услышал своё имя:
— Александр, какая встреча!
Это был Алексей, и у него был такой вид, будто весь этот оживлённый район — его личная арендованная терраса. У меня внутри сразу включилась аварийная система: «исчезнуть». Вежливо. Быстро. Без сцены.
— Извини, спешу на встречу, — эти слова были моей попыткой аккуратно раствориться. — Как твои дела? Живёшь теперь в Риме?
— Всё прекрасно, Санечка! Лучше не бывает! Живу в своё удовольствие, пока деньги есть. Буду кутить до последнего. А потом возьму на последние ведро кокаина и празднично сдохну!
Он умел огорошить собеседника неожиданным «откровением», чтобы завладеть вниманием. Я видел этот фокус не раз: сказать про себя гадость, чтобы потом заставить собеседника искать слова утешения и слушать дальше.
Я почувствовал отвращение. И — чёрт бы меня побрал — сомнение.
Потому что за этой бравадой иногда действительно прячется дырка. Не поза, а беда. И вот тут обычно появляется выбор: либо ты говоришь пару простых и неравнодушных слов, либо делаешь вид, что очень занят.
— А дети? — спросил я. — Ты о них думаешь вообще?
— Дети? — удивился Алексей. — А при чём тут дети? У них своя судьба, у меня — своя.
— Не скучаешь по Ольге?
— А чего по этой дуре скучать? Тут и без неё баб полно.
В его глазах было прямо противоположное тому, что он говорил: тоска, боль и уязвлённое мужское самолюбие. Как будто он сам себя бросил — и теперь делает вид, что это свобода.
Я мог бы сказать: «Лёш, ты не шути с этим. Психолог. Врач. Хоть что-то». Но я боялся: если я скажу это вслух, мне придётся остаться рядом хотя бы на минуту дольше. А рядом с ним — всегда риск испачкаться. Он из тех, кто умеет затянуть в воронку: ещё слово, ещё минутка, ещё «ну ты же понимаешь».
— Давай, друг, — сказал я вместо этого, — береги себя.
И тут же добавил, как человек, который боится собственной искренности:
— Извини, правда спешу.
Я ушёл быстро. Почти побежал. И уже через десять минут ненавидел себя за эту скорость. Мне всегда проще сбежать — а потом стыдить себя. Это безопаснее, чем остановиться и сделать что-то стоящее, проявить себя, как неравнодушный к чужой боли человек.
Его слова, однако, долго не выходили у меня из головы. Встретив Олю — а в нашем городке судьбы его обитателей словно ходят по вечному кругу — я спросил её про Алексея: жив ли? Есть ли от него новости?
— Есть, — ответила она. — Он мне билет в Рим прислал. Хочет встретиться.
— С чего бы это?
— «Привези, — говорит, — сына, хочу попрощаться».
— Попрощаться? Он что, болен?
— Самоубиться решил. Ты разве не в курсе? Он про это давно уже болтает.
— В том-то и дело, что болтает. Разве такому можно верить?
— Не знаю, — ответила Оля. — Но у нас завтра самолёт.
— А как же твой новый парень? — спросил я. — Олег, кажется?
Оля на мгновение смутилась, а потом ответила с вызовом:
— Нет больше никакого Олега.
— В смысле?
— Вернулся в Россию.
— А мне показалось, у вас любовь?
— И мне так казалось, — усмехнулась Ольга. — Он обещал, что едет только развестись. И пропал.
— В каком смысле? — не понял я. — Его забрали на СВО? Посадили? Не выпустили обратно?
— Нет, — ответила Оля. — Он решил, что семья — это святое. И что Израиль ему не подходит.
— Сочувствую.
— Да ладно, ерунда. Сам-то как?
Я промямлил что-то невразумительное. Сложно говорить о своих мелких проблемах человеку, у которого земля под ногами ходит ходуном.
А ещё сложнее было сказать: «Давай поужинаем. Просто так. Без всяких обязательств». Потому что такое выглядело как приглашение, как шаг навстречу. А это уже ответственность.
Поэтому я просто ушёл.
И по дороге домой вдруг поймал себя на мысли, что снова выбираю одиночество как будто это высшая добродетель. Как будто если ни к кому не привязался — значит, не проиграл.
Через пару месяцев меня ждал сюрприз. Гуляя по набережной в Хайфе, я увидел, как кто-то машет мне с пляжа. С большим удивлением я узнал Алексея.
— Санечка, привет! — позвал он. — Присоединяйся.
Я подошёл ближе.
— Какими судьбами? — удивился я. — Ты же вроде уехал?
— Человек предполагает, а Господь располагает, — ответил Алексей многозначительно. — Решил начать жизнь с чистого листа. И всё благодаря супруге.
Из моря вышла Оля и направилась к нам. Её красивая фигура притягивала взгляды мужчин — но в ней было что-то важнее красоты: спокойная, взрослая собранность. Будто она наконец перестала быть фоном.
И я поймал себя на странном чувстве: не «я хочу её», а «я мог бы быть рядом». Не на месте Алексея — нет, упаси Бог. Но рядом. В этой жизни. В этой реальности. В этой простоте, где есть тот, кому ты нужен не как советчик, а как человек.
— Сходи, поиграй с сыном, — сказала Оля Алексею. — Не оставляй ребёнка одного.
Алексей послушно поднялся и пошёл выполнять поручение. В этом послушании было что-то показное — как у школьника, который внезапно решил стать отличником ровно до первой перемены.
Оля села рядом.
— Поездка в Рим удалась? — спросил я и почувствовал, как всё вдруг пересохло во рту. — Слухи о самоубийстве оказались сильно преувеличены?
Оля провела ладонью по мокрым волосам — как будто пыталась стереть с себя не воду, а всё, что случилось в Риме.
— Не угадал, — ответила она.
Оля посмотрела туда, где Алексей гонялся за сыном по кромке воды, кричал что-то бодрое, смеялся, как всегда, громче, чем надо — и в этом смехе было напряжение, словно в натянутой верёвке.
— Мы прилетели в Италию… — начала она и замолчала, будто засомневалась, стоит ли вообще об этом рассказывать. — Он встретил нас, как будто мы королевская семья. Такси, отель, номер… люкс, естественно. Дарил подарки. Говорил, что я самая лучшая. Просил прощения, что был жесток и груб.
— То есть никакого самоубийства в плане не стояло? — спросил я.
— Так он сказал. А однажды мы с сыном заходим в номер, а он в петле болтается. Представляешь?
— И ты его спасла?
Оля кивнула. Кивок был короткий и усталый.
— А когда он в больнице очнулся, знаешь, что я услышала? Что я могла получить страховку, что он хотел своей смертью обеспечить нас с ребёнком, а теперь будет только шишь с маслом. Представляешь?
Мне стало физически мерзко. И не только от него — от этой истории вообще. От того, как человеческая жизнь превращается в инструмент давления, в спектакль, в рычаг.
И самое неприятное: я вдруг понял, что меньше всего ожидал, что Оля снова выберет Алексея. Не «вернётся к мужу» — а снова войдёт в ту же петлю, только теперь уже осознанно.
— И что теперь? Семья воссоединилась?
— Ну вроде как. Лёша уже ходит на курсы электриков. Клянётся, что стал другим.
— И ты ему веришь? — спросил я.
— А что мне остаётся? — отозвалась Ольга. — Если не верить, то как жить?
Домой решили вернуться вместе.
— Купи воды, пожалуйста, — попросила она Алексея, когда вещи были собраны. — Только без газа.
— Конечно, — ответил он с готовностью и посмотрел на меня. — Тебе взять что-нибудь?
Я покачал головой.
Вскоре мы уже сидели в поезде. Алексей протянул Оле воду — аккуратно, заботливо. А потом извлёк из кармана банку пива. Щёлкнул язычком, открыл и сделал глоток, бросив беглый взгляд по сторонам — словно опасаясь, что пиво могут отобрать.
И меня ударило не «пиво». Меня ударило узнавание: один и тот же жест. Спрятать. Сделать вид. Оправдать.
Он ворует у мира — я ворую у людей. Он — деньги и границы. Я — близость и участие.
Он экономит на чужом — я экономлю на человеческом.
Я всё время спасаю своё личное пространство, как будто это святыня. А на деле — это просто удобная нора, где никого нет.
Оля смотрела в окно и думала о чём-то своём. Одной рукой она обнимала сына, другой — закручивала тонкую серебряную цепочку у себя на шее: итальянский подарок Алексея.
Она всё крутила и крутила эту цепочку — как будто пыталась завязать в воздухе петлю.
И в этой петле были мы все.

© Александр Детков, 2026 год