Земля обетованная

Еще недавно Катя чувствовала себя в Каннах, как дома, но после начала войны в Украине новые друзья-европейцы перестали радоваться ее появлению на кинорынках и фестивалях. Никто больше не хотел иметь с ней дело из-за российского паспорта. Был у Кати и другой паспорт, израильский, но началась война в Газе, и этот израильский паспорт стал еще более токсичным, чем российский. Все международные проекты у Кати накрылись. Все, кроме одного – на который теперь она возлагала все свои надежды. Это было большое кино с европейскими звездами, под которое давал деньги беглый российский олигарх — Игорь Оренов.
Перед самой войной с Украиной Оренову удалось слинять. Каким-то чудом его персональный джет выпустили из страны. Переобулся Оренов буквально на лету. Теперь он продавал Европе новую версию себя: борца за демократические ценности и врага преступного режима. И Катя была ему нужна — со своими связями, с опытом, с репутацией человека, который всегда выполняет обещания и доводит дело до финальных титров.
— Приезжайте ко мне в Геную, — предложил Оренов, когда они встретились на фестивале в Венеции, где Катя уже экономила каждый евроцент. — И захватите режиссера и кого-нибудь из актеров. Я бы хотел познакомиться со всеми лично. Естественно, всех приглашаю провести пару дней на моей яхте.
Катя была счастлива. Ей стоило больших усилий согласовать график одной восходящей французской звезды и режиссера-гения из Нидерландов, убедив, что это существенно отразится на их гонораре.
И вдруг — звонок.
На экране высветилось: Отец.
Катя посмотрела на это слово, как на дверь, за которой давно никто не живёт, но ключ всё равно лежит в кармане.
Она решила ответить.
— Катя, — сказал отец. — Мне плохо. Я скоро помру. Приезжай, пока не поздно. Если можешь…
— И я хочу увидеть внука, — продолжил он. — Пока меня в больницу не увезли. Покажи мне внука, прошу!
Катя сжала телефон так, что побелели пальцы.
— Ты где? — спросила она.
— Дома. Пока дома, — ответил отец. — Потом… потом уже как решат.
“Как решат” у него звучало так, будто речь шла про доставку мебели.
— Я попробую, — сказала она. – Только дождись меня, ладно?
Она позвонила Оренову и попросила встретиться раньше запланированного. Это было не в ее правилах, но другого решения она не видела.
— Хорошо, — поморщился Оренов, который не привык, что кто-то вроде Кати начинает диктовать ему свои условия. — Но мои пожелания остаются прежними. Хочу видеть всех ключевых игроков лично.
— Разумеется, — ответила Катя, с ужасом понимая, что сильно рискует.
Предчувствие ее не обмануло. Режиссер и актёр оказались заняты — каждый на своих съёмках. И тогда она поехала на встречу одна. Надеялась, что Оренов войдет в ее положение — в конце концов, встречу с режиссёром и актером можно провести и по зуму.
Порт в Генуе встретил Катю безжалостным ветром, который сдувал с лица улыбку, как лишний пункт в смете. Вместо трехпалубной яхты ее встретил прямоугольник чёрной воды, словно указывающий на “ошибку 404” в ее жизненной матрице.
— Scusi… — она окликнула портового работника в жёлтом дождевике. — Где яхта?
Тот кивнул на воду:
— Partito. Ушёл. Рано. Шторм.
Катя набрала Оренова по мобильному.
Гудок. Второй.
— Да, Катя, здравствуйте,  — наконец ответил олигарх. — Как раз собирался вам звонить. Мне тут срочно пришлось отплыть. Надвигается шторм, слышали?
— Но мы договаривались, — сказала она. — Мне нужно зафиксировать решение. У меня контрактные обязательства.
Он чуть усмехнулся — почти ласково, как взрослый, который разговаривает с ребёнком.
— Давай без суеты. –
Он помолчал секунду и добавил, как будто делал ей одолжение:
— Я перезвоню. Не волнуйся. Мы же партнёры.
“Партнёры” прозвучало так, будто он хотел сказать: «Хочешь иметь со мной дело — подождёшь.»
Сказал — и отключился.
Катя ещё секунду держала телефон у уха, как держат пустую раковину — надеясь, что, если затаить дыхание и обождать, можно что-то услышать. «Вот так и устроены все эти переговоры с инвестором, — подумала она. — Тебе улыбаются, обещают, называют партнёром — и в любой момент могут поставить тебя на паузу, как надоевшую песню.»
И тогда она решила, что, может, оно и к лучшему. Да, срыв переговоров — плохой знак, очень плохой. Но зато у нее в графике появилось окно — теперь можно навестить отца. Осталось только сообщить обо всем сыну, который видел деда в детсадовском возрасте и почти этого не помнит.
Вечером она уже звонила в его дверь. Сын открыл ей с каким-то странным отсутствующим взглядом, словно смотрел не на нее, а куда-то мимо — наверное, в свою новую взрослость, от которой давно уже попахивало модными лозунгами и травкой.
— Дед при смерти, - сообщила ему Катя. - Хочет тебя увидеть.
— Он же в Израиле?
— Да.
— Я туда не поеду.
Слова были сказаны спокойно, без злости – как нечто уже решенное.
— Почему? — спросила она. — Просто скажи нормально.
Сын глубоко выдохнул и с виноватым видом посмотрел на мать.
— Потому что это… — он запнулся, подбирая слово. — Потому что я за Палестину.
Катя досчитала про себя до пяти.
— Я не прошу тебя отказываться от своих убеждений, — сдержанно сказала она. — Можешь быть против кого угодно. Но дедушка у тебя один. Он хочет попрощаться. Умрет — и вы больше не увидитесь. И тебе будет за это стыдно!
— А мне уже стыдно, — ответил сын. — Стыдно, что я еврей.
Катя увидела: вот она — точка, в которой никакие её продюсерские навыки не работают. Перед ней был человек, который стыдится собственной крови, потому что так сейчас устроен его мир: лайки важнее родственных связей, а лозунги сильнее любви.
— Хорошо, — сказала Катя. — Тогда я полечу одна. А ты об этом пожалеешь. Если когда-нибудь станешь взрослым.
Аэропорт Бен-Гурион встретил её хмурым небом и шквальным ветром – ураган, бушевавший в Европе, уже надвигался и сюда. Такси доставило ее в Хайфу. Нужный адрес оказался старой многоэтажкой, местами уже почерневшей от времени и грибка.
Отец… Они не виделись с момента репатриации, когда еще мир был другим. Матери потребовалась операция, которую могли сделать только в Израиле. К счастью, у нее были еврейские корни. Катя тогда была еще студенткой, ей и в голову не приходило жить где-то вне Москвы. В Израиль она ездила изредка — навестить родителей. С матерью у нее были близкие и доверительные отношения, а вот с отцом как-то не заладилось. Не потому, что отец не был евреем — это обстоятельство никогда не имело значения в их семье и круге общения. Просто он был словно из другого теста — видел и слышал только то, что соответствовало его убеждениям, никогда не шел на компромиссы и всегда преследовал исключительно собственную выгоду. А к самой Кате относился как к неудавшемуся проекту, потому что всегда хотел сына. После смерти матери Катя общалась с ним  исключительно по телефону и по большим праздникам.
Отец обнял её как-то формально — и сразу стал командовать: обувь сюда, сумки туда, постель твоя там, а мы с тобой сейчас выпьем чайку!
В комнате громко работал телевизор. Все новости - про ураган, который обрушился на европейское побережье.
— Смотри-ка, ураган назвали «Катрин»! — пошутил отец. — В честь тебя, что ли?
И тут же, не делая паузы, будто шутка была просто способом не смотреть ей в глаза:
— Где внук? Почему не приехал?
— Не смог, — коротко ответила Катя.
Отец выглядел на удивление здоровым и даже бодрым.
— Пап. Ты вроде сказал, что умираешь? — спросила она.
Отец улыбнулся — той улыбкой, которая всегда означала: “я всё равно сделаю всё по-своему”.
— Ну? Если бы я написал “приезжай поговорить”, ты бы приехала? Ты всё время занята. А так — услышала.
Слово “услышала” ударило её. Не обидело — ударило. Как по столу: всё решено, и ты в этом решении не человек, а инструмент. Удобная функция.
Катя открыла рот, чтобы ответить — и не успела.
Телевизор как будто повысил голос:
— …яхта бизнесмена Игоря Оренова… перевернулась из-за шторма… связь потеряна… поисковая операция затруднена…
Катя замерла. На секунду мир стал слишком тихим. Оренов. Яхта. Перевернулась. Если Оренова нет, тот нет и фильма. Нет проекта.
Отец заметил, как она напряглась:
— У тебя всё хорошо? — спросил он. — Ты как-то побледнела?
— Я только что потеряла всё, — прошептала Катя.
Отец кивнул — удовлетворённо, будто услышал подтверждение своей давней теории:
— Ну вот. Поэтому я тебя и звал. Потому что ты сама себя довела.
Она не стала отвечать. Ушла в гостевую комнату, легла на кровать и прорыдала до утра.
Днем ее разбудил шум телевизора. Голос диктора словно резал комнату на куски: “штормовой фронт”, “коллапс”, “Европа”, “отменены рейсы”, “Ураган усиливается”.
Катя лежала с открытыми глазами и несколько секунд не могла понять, где она. С кухни тянуло запахом кофе и чем-то жареным. Катя поднялась, оделась во все чистое, провела ладонью по волосам, будто так можно привести в порядок не только голову, но и жизнь, и вышла.
— Проснулась? — спросил отец. — Завтракать будешь?
Катя села напротив. Она дала себе секунду — ту самую, в которой ещё могла выбрать верный тон.
— Зачем ты меня обманул, папа?  — сказала она. — Какая была в этом необходимость?
Отец поморщился.
— Ради общего блага обманул. Я же тебе помочь хочу!
— Чем?
Он чуть расправил плечи — как человек, который наконец-то дошёл до главного пункта своего плана.
— Оставайся. Здесь. У меня. Ты моя дочь. Будешь рядом. Будешь при мне. Метапелет. На зарплате!
Слово “метапелет” прозвучало так буднично, будто он предложил ей не новую жизнь, а новую кастрюлю.
— Я не «метапелет», — ответила Катя. — У меня другая профессия, если ты помнишь. И я не хочу жить в Израиле. Что мне тут делать?
— Найдёшь, чего. А я буду тебе помогать.
И “помощь” тут же превратилась в схему. В аккуратную, экономную, логичную:
— У меня в Москве квартиры. Две продадим — купим однушку здесь. Оформим на тебя. Я буду как пенсионер, который снимает жильё у дочери. Государство за это платит. Деньги остаются в семье. Тебе надо только в Россию съездить и всё продать. Там сейчас квартирный бум, слышала?
— Я в Россию не поеду, — сказала она. — Меня там арестуют.
Отец махнул рукой, как отмахиваются от назойливой мухи.
— Да что ты слушаешь эту европейскую лапшу… Всё это ихняя пропаганда. Если бы не Путин, давно бы уже ничего от России не осталось.
Катя посмотрела на отца.
— Ты сейчас это серьёзно? — спросила она.
— Конечно, — ответил он. — Я сам в Москву сейчас не поеду. Мне нельзя. Давление, сердце — ты же знаешь. Я там свалюсь — и кто меня поднимать будет? А доверенность… кому я дам доверенность? Чужому? Чтобы потом проснуться без квартиры и без денег? Главное, надо все быстро проделать. Пока тебя иноагентом не объявили.  Тогда уже никаких продаж, никаких оформлений, ничего. Так и останусь с этими квартирами на бумаге, как дурак.
Он осёкся. Секунду постоял, глядя на чайник, как на свидетеля. Потом попытался вернуть себе прежний тон — заботливый, правильный:
— Я это… про тебя говорю. Чтобы тебя уберечь. Ты просто не понимаешь, как оно работает.
Катя вдруг ясно увидела, зачем ее сюда позвали.
— Делай со своими квартирами что хочешь, только меня в эту схему не встраивай.
Она быстро встала и стала одеваться.
— Ты куда? — забеспокоился отец. — Ну хоть сейчас не дури.
— Мне надо на воздух. — ответила она. — Не могу здесь больше…
— Ты без зонта! Промокнешь и простудишься!
Но Катя даже не обернулась.
Ноги сами привели ее к набережной. Пляж был закрыт. Не “формально”, а по-настоящему: ленты, таблички, ограждения. Людей не было — от слова вообще. Волны добивали прямо до тротуара, ветер нес в лицо брызги и песок. Она села на ступеньки закрытого ресторана и задумалась — что дальше?
Исчезновение Оренова было для нее хуже смерти — ей теперь самой придется платить по счетам, которые набежали за время подготовки к съёмкам. И суммы приличные. Если деньги начнут взыскивать через суд — это будет означать конец ее карьеры в Европе.
Она сидела, сцепив пальцы, и слушала, как шумит море, словно вымывая из нее последние надежды на спасение. Этот ураган, названный ее именем, смешал не только все планы — он разрушил все, что имело для нее ценность. Зачем тогда все остальное?
— Слиха, гэвэрет! — услышала она рядом чей-то голос.
Катя повернула голову и увидела мужчину в оранжевом жилете с торчащей из кармана рацией, которая время от времени подозрительно шипела. Скорее всего, уборщик. И, похоже, араб.
Незнакомец посмотрел на нее оценивающе и перешел на ломанный английский:
— Здесь нельзя, — повелительным тоном сообщил он. — Шторм! Уходи!
— Не волнуйтесь, — ответила Катя. —Я знаю про шторм.
Мужчина нахмурился:
— Я звонить полиция!
— Звони. А я найду другое место. Где не будет ни полиции, ни тебя. Так лучше?
Она сказала это без вызова — просто обозначила границу, как человек, у которого сил на спектакль уже нет. Мужчина посмотрел на море, потом на неё… и сел рядом на мокрые ступени.
— Тогда я тоже здесь. С тобой! — заявил он. — Так лучше?
Сказал — и засмеялся. Катя грустно улыбнулась:
— Ты хороший парень. Спасибо. Правда. Но тебе лучше уйти. Не о чем волноваться. Я знаю про шторм. И я не самоубийца.
И тут волна ударила так, что их обоих окатило по пояс. На секунду мир стал совершенно иным — вода, пена, холод – и больше ничего. Катя даже не смогла сразу вдохнуть— будто воздух тоже отменили, как и все ее планы.
Мужчина выругался на смеси арабского и русского, схватил её за руку и потащил за собой:
— Кафе! — он махнул рукой куда-то в сторону набережной. — Сейчас!
Катя шла за ним, не сопротивляясь.
Странно, но кафе работало. И здесь даже были немногочисленные посетители. Ее спаситель поставил перед ней бумажный стаканчик с кофе.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Катрин, — ответила Катя.
— Как ураган? — засмеялся мужчина. — А я Омар.  Хочешь есть? Ресторан, хумус, кебаб. Я приглашаю!
— Спасибо, — улыбнулась Катя. — Но я хочу побыть одна. Если можно.
Когда тот ушел, Катя заглянула в телефон. Ей пришло несколько сообщений — от режиссера, актеров, партнеров — узнав про трагедию с яхтой, они все были очень обеспокоены судьбой проекта. Катя решила не отвечать — да и что она могла им сказать? Что ураган потопил всё? Что она впервые не знает, как жить дальше?
Она еще раз огляделась по сторонам. Это было типично израильское кафе, где никто не заботился ни о чистоте, ни о комфорте, зато каждый чувствовал себя как дома. Взгляд ее задержался на одном из посетителей — мужчина европейского вида что-то активно строчил в своем ноутбуке, не обращая ни на кого внимания. Его лысина показалась Кате знакомой. Она встала, чтобы рассмотреть его получше и… обомлела. Это был Игорь Оренов.
— Игорь? — спросила Катя, буквально не веря своим глазам. — Это вы?
Оренов вздрогнул и посмотрел на нее с испугом:
— Катя? Вы что, следите за мной?
Катя рассмеялась.
— Я приехала к отцу… Я слышала новости. Все решили, что вы утонули! Боже мой… Как я рада, что вы живы!
Оренов бегло огляделся и перешел на шепот:
— Умоляю вас, тише… Не хочу, чтобы меня узнали.
— Но почему? Что случилось?
— Кремль отправил ко мне пару ребят с «новичком». Я узнал это перед нашей встречей. Пришлось срочно заметать следы.
— Но почему Израиль?
— А куда? — искренне удивился Оренов. — Где теперь еврей может чувствовать себя в безопасности?
— Вы серьезно?
— Серьезней не бывает, — ответил Оренов. — И, кстати, хорошо, что мы встретились. Нас ждут великие дела!
— Так наш проект в силе? — с замиранием сердца спросила Катя. — Я могу сообщить об этом режиссеру и остальным?
— К черту проект, к черту этих европейцев! — решительно заявил Оренов. — Не хочу больше иметь с ними никаких дел. Какой смысл жить в Европе, куда свободно пускают всех агентов Путина?
Оренов посмотрел на Катю, словно взвешивая в уме все возможные риски:
- Здесь скоро выборы, вы в курсе? Мои люди в Кнессете предложили мне купить телеканал. И мне понадобится такой человек, как вы. Что думаете?
— Даже не знаю… — от услышанного у Кати уже начала кружиться голова. — А что я должна делать?
— Как это что? — удивился Оренов. — Мы будем снимать сериалы! Будете главным продюсером.
Катя несколько раз беспомощно моргнула. Оренов посмотрел на часы и решительно захлопнул крышку своего ноутбука:
— Сейчас прибудет машина, я еду в Тель-Авив, будет встреча с Нетфликсом. Вы со мной?
Через несколько минут лимузин Оренова уже вёз Катю в какое-то новое и совершенно фантастическое будущее, от которого захватывало дух. Израиль больше не казался ей провинциальным болотом, где она не могла заниматься любимым делом. Наоборот! Катя вдруг со всей ясностью увидела, что каждый ее вздох, каждый шаг, каждое решение вели именно к этому моменту — к ее самой большой профессиональной удаче. А всего-то, оказывается, надо было прилететь на землю обетованную!

© Александр Детков, 2026 год.