Святая элла

Год 5785 от сотворения мира по еврейскому календарю, когда Израиль каждый день бомбили и с севера и c юга, Элла встречала в русском ресторане вместе с местной литературной богемой. За столом напротив нее оказался известный поэт Евгеньев, ее кумир. В свои семьдесят Евгеньев направо и налево сыпал шутками, быстрее других припоминал имена старых общих знакомых и даже лихо выпивал, несмотря на запреты врачей. Элла смотрела на него и ловила себя на старой зависти: у таких людей, как Евгеньев, вся жизнь выглядит как лихой роман, а у нее — как расписание без заглавия.
Элла не принадлежала к миру искусств, не принадлежала и к новой волне репатриантов, бежавших от войны в Украине, а приехала в Израиль в 90-е еще ребенком вместе с родителями. В эту компанию она попала благодаря знакомству со сценаристом Аликом Цыпкиным, красивым и неженатым. Среди всех этих блистательных, как ей казалось, людей Элла держалась тихо и чуть скованно, как человек, который случайно оказался на чужой свадьбе.
— А знаете, я скоро вас покину, — вдруг заявил Евгеньев. — Так что этот новый год для меня прощальный.
— Не говорите так, вы еще очень молоды! — возразила ему Элла. — Еще до 120-ти доживете!
Евгеньев продырявил Эллу своим орлиным взглядом.
— Я не собираюсь умирать, дорогуша, — сказал он. — Мы с женой возвращаемся в Москву.
Все знали, что Евгеньев уже давно борется с израильской бюрократией за гражданство для своего приемного сына Антона, парня сорока с лишним лет, который в данный момент тихо спал на диване, устав от застольных разговоров. Собственно этот Антон и был главной причиной, почему Евгеньев с супругой Лорой столь длительное время оставался в Израиле.
Инвалид с детства, Антон мог рассчитывать в Израиле на приличное пособие и квалифицированную медицинскую помощь. Всю жизнь он находился под опекой любящих родителей. Но родители были уже в возрасте, и, естественно, их беспокоила судьба парня после их смерти. Доказать принадлежность к еврейскому народу оказалось непросто, так как его мать Лора, жена Евгеньева, не была еврейкой, а его биологический отец канул куда-то в Лету вместе со всеми нужными документами. Тяжба за получение гражданства длилась не один год, и вот, наконец, оставалось буквально пару дней до последнего решающего собеседования. Евгеньевы были уверены в благополучном исходе дела и даже купили билеты в Москву.
— Мы хотим отметить мой день рождения на нашей даче, — вступила в разговор Лора. — Для меня это единственное место, которое я могу назвать своим домом.
— А я так вообще не могу жить вне России — добавил Евгеньев. — Этот ваш Израиль для меня хуже пытки!
— Не боитесь возвращаться? — спросила Элла. — А что будет, если вас посадят?
— Да бросьте! Кому там до меня дело? — последовал ответ. — Я же не собираюсь, как Солженицын, ехать через всю страну в генеральском вагоне с митингами на каждой остановке.
— Но на вас могут написать донос! — не унималась Элла.
— Кто?
— Ну, например, сосед по даче.
— Среди моих соседей мудаков нет, — последовал ответ.
Элла решила больше вопросов на эту тему не задавать. Но она засела у нее в подкорке, и ночью, лежа в постели с Аликом, она снова об этом заговорила:
— Если его посадят, я себе этого не прощу.
— Ты о ком? – спросонья не понял Алик.
— О Евгеньеве. Может, кто-то сможет его убедить не возвращаться? — спросила она. — Кто-то для него авторитетный?
— Для него уже давно нет никаких авторитетов. По крайней мере, живых.
— А его супруга? Она мне показалась умной женщиной.
— Лора? Она столько души вложила в эту дачу… Не удивлюсь, если вернуться туда изначально ее идея.
— Что же делать?
— А что тут сделаешь? — равнодушно зевнул Алик. — Запасаемся попкорном, как говорится.
Алик захрапел, а Элла не могла сомкнуть глаз. Евгеньев казался ей национальным достоянием, причем сразу для двух стран — Израиля и России. И вот сейчас ее кумир, похоже, решил добровольно сгинуть в темных российских водах. Элла поймала себя на странной, почти детской злости: будто он уносит с собой ту самую «большую жизнь», о которой она тайком мечтала, — и с которой теперь ей выпал шанс соприкоснуться. Совершенно очевидно, что такого человека надо спасать, пусть даже против его воли. Но как?
Элла еще долго перебирала в уме различные варианты. Наутро она решила поделиться с Аликом результатом своих раздумий:
— Я знаю, как остановить Евгеньева.
— И как?
— Ты говорил, его в Израиле держит только тяжба насчет гражданства для сына?
— Да, приемного сына. А что?
— Если сыну не дадут гражданства, тяжба продолжится?
— Полагаю, да.
— Я могу сделать так, что тяжба будет длиться вечно.
— Каким образом?
— Моя подруга Мири работает в мисрад апним.
Алик с удивлением посмотрел на Эллу.
— Ты серьезно?
Элла кивнула.
— Выбрось это из головы! — решительно сказал Алик. — Это его личные дела. Мы не имеем права вмешиваться.
Элла ничего не ответила, а вечером Элла уже обсуждала свою идею с Мириам. Их сыновья воевали — один в Газе, другой на Севере страны, поэтому между женщинами царило полное взаимопонимание.
— Ты что, влюблена в этого Евгеньева? — спросила Мири, прикуривая одну сигарету от другой. — Какое тебе до всего этого дело?
— Он мой кумир, — ответила Элла. — Я просто обязана его удержать. Может, это моя миссия на земле — хоть раз сделать что-то значимое!
— А если он этого не хочет?
— Хочет он того или нет, я просто не могу сидеть сложа руки. Когда видишь, что слепой шагает прямиком в пропасть, разве ты его не остановишь?
— Но с чего ты решила, что он шагает в пропасть?
— Алик сказал, в России его непременно посадят.
Элла с мольбой посмотрела на подругу:
— Так ты мне поможешь?
— Для меня это раз плюнуть, — ответила Мириам, — но обещай, что никто об этом не узнает!
Когда в назначенное время Евгеньев вместе со всем своим семейством явился в мисрад апним, на месте чиновника, с которым они раньше имели дело, сидела Мириам.
— У вашего сына истек срок действия справки об отсутствии судимости, — сообщила она ледяным тоном. — Справка должна быть выдана не позднее, чем за 6 месяцев до репатриации.
— Но мы уже больше года в Израиле, — удивилась Лора. — Сами посудите, откуда у моего ребенка может взяться судимость в России?
— А мне откуда знать? — ответила Мириам. — Может быть, он ранее совершал преступления, о которых стало известно позже?
— Да что вы нам жить нормально не даете? — взвилась Лора. — За что нам мстите? Что мы вам плохого сделали? Что мой сын вам плохого сделал? Мы уже больше года мучаемся по вашей милости.
— Вас не устраивают законы государства Израиль? — спросила Мириам.
— Да кого они здесь устраивают? — еще больше распалилась Лора, и Евгеньев, как ни пытался ее остановить, уже ничего не мог сделать. — Эти законы чистой воды издевательство. А знаете, почему? Потому что за их исполнение отвечают такие вот безмозглые и бездушные чинуши, как вы! Как ваша левая нога захочет, так и будет по вашим законам! И никакого просвета нету, потому что везде процветает кумовство и коррупция! Вы, ничтожные людишки, получив власть, становитесь еще более мелкими и ничтожными в своих нелепых требованиях. Вы убиваете всякую веру в еврейский народ. Это не Хезболла и Хамас, а вы настоящие враги государства. Была бы моя воля, я бы всех вас лишила гражданства!
Лора выдохлась и умолкла. В наступившей тишине было слышно, как на границе с Ливаном что-то бумкнуло.
— Прекрасно, — заявила побледневшая Мириам. — Если вы так ненавидите евреев, тогда зачем вам гражданство Израиля? Короче… Мои требования к пакету документов остаются прежними. Но, возможно, когда вы придете в следующий раз, появятся новые.
Домой чета Евгеньевых возвращалась в подавленном настроении. Было совершенно очевидно — битву за Антона они проиграли. Весть об этом быстро распространилась по всей «русской улице».
Алик, узнав о случившемся, сразу заподозрил Эллу:
— Признавайся, твоих рук дело?
— Ты о чем?
— О деле Евгеньева! Ему в очередной раз отказали из-за какой-то никому не нужной справки! Это твоя подруга все подстроила?
— А если «да», то что? — с вызовом ответила Элла. — В полицию побежишь?
Какое-то время они молча смотрели друг другу в глаза. Потом Алик начал собирать свою дорожную сумку.
— Алик, ну ты же знаешь, я не со зла… Я ему помочь хотела. В конце концов, ты сам говорил, что его посадят! Я не могла оставаться в стороне! Я думала, что хоть раз в жизни  сделаю что-то по-настоящему важное… Не уходи, прошу тебя! Ну что мне сделать, чтобы ты остался?
— Звони этой Мириам и уговори ее прекратить все это издевательство!
Этим же вечером Элла плакалась Мири в жилетку:
— Алик меня бросит, если Евгеньев не получит гражданство для сына… А я не хочу оставаться одна.
— Хочешь провернуть этот фарш назад? — язвительно спросила Мириам. — Жена Евгеньева оскорбила наших сотрудников и даже само государство Израиль. У меня был очень неприятный разговор по этому поводу с начальством.
Элла обреченно опустила голову.
— Какая же я дура… Зачем я полезла не в свое дело? Почему я решила, что это моя миссия? Как теперь быть?
Мириам с сочувствием посмотрела на подругу.
— Все еще можно исправить. Только не в нашем отделении. Пусть переезжают в другой город: там будет другой мисрад апним, другие люди. Но тяжбу придется начать заново.
Элла со слезами сообщила Алику об итоге разговора.
— Теперь ты уйдешь? — спросила она обреченно.
Алик ответил не сразу. Будь он влюблен, он бы, конечно, никуда не ушел. Но Алик не был влюблен в Эллу. Скорее он был влюблен в ее квартиру с прекрасным видом на Голаны. Сожительство с Эллой давали ему уникальную возможность не платить за аренду, что стало для него в Израиле синонимом счастливой и беспечной жизни. Элла была для него удобным вариантом, не более. Однако теперь продолжать отношения с Эллой означало, что он превращается в соучастника ее морального преступления. О котором рано или поздно узнает вся русская улица. А такого Алик допустить уже не мог.
— Наш союз был большой ошибкой, — заявил он. — Ты редкостная дура и сама во всем виновата! Прощай!
Уже с улицы он позвонил Евгеньеву и сообщил, что им необходимо встретиться.
— Уже скоро полночь, — недовольно ответил Евгеньев, — давайте завтра?
— Дело касается гражданства для вашего приемного сына, — тоном заговорщика произнес Алик.
— Тогда жду вас прямо сейчас!
Когда Алик позвонил в дверь квартиры Евгеньевых, все семейство было уже на ногах. Алик поставил свою дорожную сумку в прихожей, потребовал чаю и только после второй чашки приступил к изложению причины своего ночного визита.
— Я как только узнал, что эта дура натворила, велел ей как-то исправить ситуацию. Она встречалась с этой пкидой из мисрад апним. Пыталась убедить ее пересмотреть ваше дело.
Алик сделал еще глоток чаю и многозначительно замолчал.
— И что? — не выдержал Евгеньев. — Что в итоге?
— К сожалению, вы наговорили там много лишнего, — ответил Алик. — Вам нужно переехать в другой город. Там будет другой чиновник, другое отношение. Вам придется начать все с начала. Другого пути нет.
Евгеньев переглянулся с Лорой.
— Кстати, в связи с возникшей ситуацией… — продолжил Алик смущенно, — нельзя ли у вас переночевать? Мне теперь буквально некуда идти.
Евгеньев с удивлением уставился на Алика.
— Переночевать? — переспросил он. — У нас?
— Ну да, — ответил Алик. — Как вы понимаете, от Эллы я ушел.
Евгеньев с размаху грохнул кулаком по столу, отчего все чашечки и блюдечки аж подпрыгнули.
— Вон отсюда! — указал он Алику на дверь. — Это вы привели на новый год эту дуру! Это из-за вас она оказалась в курсе наших планов! Это вы во всем виноваты! Вон!
Алик, оскорбленный в своих лучших чувствах, быстро ретировался.
— Так я не понял, мы на дачу возвращаемся или нет? — спросил Антон.
— Мы решим это утром, — ответила Лора. — Иди спать, мой мальчик.
Когда Антон ушел в свою комнату, Лора достала из серванта бутылку коньяка. Супруги выпили по рюмке, не чокаясь.
— Может, ну его к черту? — спросил Евгеньев. — Сколько сил, времени и денег мы уже вбухали в это дело? Вернемся в Россию, поживем, оглядимся, а там что-нибудь да придумаем. В конце концов, свет нам клином на этом Израиле сошелся, что ли?
— Никуда я отсюда не уеду, — отчеканила Лора. — Я не позволю какой-то сучке испортить нам жизнь.
Вскоре вся русская улица уже знала о проступке Эллы. В ее парикмахерскую возле старого каньона, где женщины собирались поболтать, выпить кофе и обсудить новости, вообще перестали приходить. Элла стала для всех персоной нон грата. Жизнь в родном городе для нее просто закончилась.
Тем временем Лора нашла другого адвоката, у которого в мисрад апним был свой человек. Тяжба за получение гражданства для Антона возобновилась, но дело продвигалось медленно. Свой день рождения, который Лора мечтала отметить на любимой даче, праздновали все в том же русском ресторане, в той же компании, только уже без Алика — тот перебрался во Вьетнам и постил оттуда фотки с местными девушками. Естественно, Эллы в этой компании тоже не было — теперь даже ее имя было там под запретом.
Этот вечер Элла проводила на работе. Одна в пустой парикмахерской. Ее контракт на аренду помещения заканчивался, и она решила его не возобновлять. «Уеду в центр страны, — подумала она. — Там меня никто не знает. Начну работать, сниму для начала комнату, а там видно будет».
Элла уже начала упаковывать свои рабочие инструменты в коробку, как вдруг раздался стук в дверь — на пороге стоял Евгеньев. Глаза его сверкали каким-то безумным огнем. Элла даже отпрянула: она не ожидала от этого визита ничего хорошего.
— Простите, Эллочка, что без предупреждения… — извинился Евгеньев, заметив ее испуг. — Но вы спасли жизнь мне и моей семье. Я просто обязан вас как-то отблагодарить!
Он вытащил из кармана упаковку дорогих французских духов и протянул ей.
— Пожалуйста, примите это в дар.
Элла с недоверием покосилась на упаковку, словно там могла быть спрятана бомба.
— Каким образом «спасла»? — спросила она настороженно.
— Мне только что звонил сосед по даче, — ответил Евгеньев. — На нашу крышу упал украинский беспилотник. Дача сгорела. Дотла!
Евгеньев посмотрел на Эллу, словно оценивая, какой эффект произвели его слова.
— Мне очень жаль, — ответила Элла. — Я знаю, эта дача много значит для вас и для вашей супруги.
— Вы не понимаете, — перебил ее Евгеньев. — Если бы не ваше вмешательство, нашему сыну бы дали гражданство, и мы бы встречали Лоркин день рождения там. Всей семьей! Вместе с друзьями и родными. Понимаете?
Элла смотрела на Евгеньева и ей казалось, что это какой-то розыгрыш и абсурд.
— Это божественное провидение! — провозгласил Евгеньев, размахивая руками. — Это чудо! Знак судьбы! Предлагаю немедленно это отметить. У вас на вечер еще много клиентов?
— Никого, — призналась Элла. — Все от меня отвернулись. Из-за этой истории.
— Тогда поехали к нам! Вас ждет прекрасная компания и великолепный стол!
Элла смутилась — как-то слишком много событий вдруг вторглось в ее тихую и скромную жизнь.
— Возражения не принимаются! — заявил Евгеньев. — Вы теперь для нас просто святая. Вы наша спасительница. Мы бы хотели, чтобы этот вечер вы провели с нами.
Элла была растеряна. С одной стороны – вот она, ее мечта: стать частью чего-то большего, чем она сама, быть причастным к пусть чужой, но яркой судьбе. Но никакой радости по этому поводу у нее не было.
- Вы меня извините, - ответила Элла, - но я сейчас не готова праздновать. Давайте в другой раз?
Выпроводив поэта за дверь, она села в рабочее кресло и посмотрела на свои руки — руки, которые умеют держать ножницы ровно, а жизнь, как выяснилось, держать ровно не умеют. И вот теперь эти руки, оказывается, кого-то «спасли». И теперь в глазах своего кумира она обрела святость.  Элла даже усмехнулась — коротко, сухо, как человек, которому предлагают примерить корону в подсобке парикмахерской. Ну зачем ей эта нелепая роль?
Элла посмотрела на упаковку духов, которые Евгеньев принес ей в подарок – как можно дарить малознакомой женщине духи? Наверное, жена Евгеньева такими не пользуются, вот и подвернулся случай избавиться от ненужной коробки. Элла убрала духи в ящик стола – пусть достанутся в подарок следующему арендатору.
И она продолжила паковать свои вещи, улыбаясь одной простой мысли — чудо может случиться с каждым, но это еще не делает тебя святой.

©Александр Детков, 2025-26г.