Ленин - казак

Дон в тот вечер шёл тихо, широко, будто устав от долгих лет людской суеты. Вода у берега темнела, отливая медью, и по ней лениво скользили отражения красноталых кустов, опустивших гибкие ветви к самой кромке. На отмели хлопала рыба, где-то в камышах тяжело ворочалась утка, а за станицей тянуло дымком — топили печи, готовясь к ночи. Курени стояли вразнобой, осевшие, приземистые, с перекошенными крышами; между ними тянулись плетни, серые от времени, с торчащими прутьями, за которыми лениво жевали коровы, пощипывая редкую осеннюю траву. Лошади фыркали у базов, били копытами, чуя сырость реки и близкий холод.
Старик сидел на завалинке, спиной к куреню, и смотрел туда, где Дон делал плавный изгиб, скрываясь за курганом. Внук устроился рядом, ковыряя ножичком сухую щепку, и то и дело прислушивался — к скрипу ворот, к далёкому бабьему говору, к плеску воды. Старик долго молчал, будто слушал саму землю, потом сказал негромко, не оборачиваясь:
 — Думаешь, красные нас силой взяли. Пулемётом, страхом, казнью. Все так думают. А вышло не так.
Внук поднял голову, в глазах мелькнуло любопытство.
 — А как же, дед?
Старик сплюнул в пыль, тяжело перевёл дыхание.
 — Вышло так, что вожак у них был правильный. Степной. Хоть и без папахи.
Внук хмыкнул.
 — Ленин, что ли? Да он же городской, из книжек.
Старик медленно повернул голову, посмотрел строго, прищурившись, будто солнце било в глаза.
 — Вот и ты туда же. Кабинетный, говоришь. А ты слушай, что люди видели, а не что после напридумывали.
Он замолчал, и в тишине стало слышно, как за плетнём переступает кобыла, как где-то в курене плачет младенец, как Дон глухо перекатывает воду, шурша по прибрежному песку. Потом старик заговорил снова, и голос его стал глубже, будто шёл из самой земли.
— Был тогда разговор. Не на сходе, не под шашкой, а в стороне, у перелеска, где ветер сухой травой шуршит. Сидели двое — Григорий Пинчук да Чекмасов. День серый был, низкий, кони стояли понуро, хвостами мух отмахивали, будто чуяли, что не о погоде речь пойдёт.
Пинчук тогда сказал жёстко, без обхода:
 — Не пойму я вас, красных. За что идёте? За книжки ваши? За городских?
Чекмасов усмехнулся краешком губ, глаза прищурил.
 — А ты думаешь, мы за книжки? Мы за порядок идём.
Пинчук нахмурился, плечами дёрнул.
 — Какой ещё порядок? У казака свой порядок.
Чекмасов кивнул, будто именно этого и ждал.
 — Вот потому и идём. Потому и победим.
Пинчук резко повернулся, сапогом землю резанул.
 — Ты мне Ленина не суй. Он не казак.
Чекмасов поднял голову, посмотрел прямо, не мигая.
 — А я тебе говорю — казак. Не по крови — по складу.
Пинчук усмехнулся зло.
 — Сдурел ты.
Чекмасов спокойно продолжил, будто на круге говорил:
 — Смотри. Казак что любит? Короткое слово. Быстрый суд. Жёсткое решение. Круг — да не болтовню. Выбрали — слушай. Не выбрали — уходи. Ленин такой. Он не уговаривает. Он решает.
Ветер прошёлся по сухой траве, лошадь фыркнула, мотнув головой. Пинчук промолчал, только зубами скрипнул. Чекмасов добавил, рубя ладонью воздух:
 — Он в доброту не верит. Он в строй верит. А строй — это степная правда. В степи лишнего не держат. Или ты стоишь, или тебя нет. Вот он так и страну держит.
Пинчук сказал глухо, будто через зубы:
 — А свобода?
Чекмасов усмехнулся устало.
 — Свобода — это когда знаешь, за что умираешь. А не когда каждый сам по себе. Казаки свободу любили, а порядок не удержали. Ленин порядок взял, а свободу под себя согнул. Потому и вышло.
Старик замолчал. Над станицей прокричал петух, сбившись со времени, где-то хлопнула дверь куреня, казачка, накинув платок, понесла к реке ведро, и вода в нём тихо плеснула. Дон тем временем тянул своё, равнодушное и вечное, отражая первые звёзды.
Старик посмотрел на внука тяжёлым, пристальным взглядом.
 — Мы думали — он чужой. А он оказался свой, только без песен и без жалости. Не атаман станицы — атаман всей земли. Потому и победили. Потому что против казака с казачьей волей трудно устоять.
Внук молчал, слушая, как ночь опускается на Дон, как шевелятся камыши, как земля дышит.
 — Запомни, — сказал старик тихо. — Нас побили не потому, что мы были слабые. А потому, что против нас вышел тот, кто понял степь лучше нас самих.
Дон шёл дальше, медленно и широко, неся в себе и кровь, и память, и тишину.