Художник

Пыль лежала на пергаментах в сокровищнице библиотеки Сан-Марко, словно серая паутина, скрепляющая страницы вековой мудрости в единое полотно забвения. Кардинал Лотарино, чьи высказывания о еретических истинах давно разошлись по Европе, опустил тонкие пальцы на манускрипт, буквы которого на латыни отсвечивали в полумраке фиолетовым сиянием, будто чернила были смешаны с соком неземных цветов.
— Вы пришли за картой, — прозвучал голос из тени, хотя никого в помещении не было, кроме двух молчаливых серафимов на фресках, крылья которых казались слишком живыми для плоскости стены. — Картой не этого мира, а следующего. Картой, которая показывает путь не через моря и горы, а через века, в гавань у берегов вечности.
Лотарино обернулся, и мрачные своды библиотеки на мгновение превратились в свод звездного неба, где созвездия складывались в знакомые ему черты стертых молитв.
— Нам говорят, что вы можете нарисовать города, которых не существует, но которые существуют в возможных мирах. И те, кто смотрит на эти города, потом находит их отражения в реальности, тем самым изменив историю. Это правда?
С конденсата на стенах капали капли, превращаясь в червонцы, катившиеся по мраморному полу с тонким звоном. Кардинал не потрудился их поднять: но он искал иное сокровище.
— Вы принесли мне дар, — голос из тени стал ближе. — Что ж, я приму его.
Из темноты явился чеканный щит с рисунком, напоминающим карту узоров на чешуе дракона, который на самом деле оказался сложной сетью портов и направлений ветров.
— Но это... это карта Атлантиды, — выдохнул Лотарино, узнав очертания, которые он видел когда-то в старинных свитках. — Она сгорела в Александрийской библиотеке. Как...?
— Уничтоженное не исчезает, — ответил Художник, выходя на свет. Он был стар, но его руки были как у молодого. — Материю нельзя уничтожить, можно лишь преобразовать. Понимаете ли вы это?
Лотарино боялся, что понимает. Его поиск казался необъяснимым, но он верил, что знание — это единственный способ избежать тирании времени.
— Вы — тот, о ком говорят в пол голоса в коридорах Ватикана. Тот, кто рисует города, которые затем находят археологи. Тот, кто знает, что реальность — всего лишь текст, который можно переписать.
— Текст не переписывается, — сказал Художник, проводя пальцем по карте, и под его прикосновением изменялись береговые линии. — Его можно прочесть по-иному. Каждая буква — это город. Каждое слово — это империя. Но в целом — это всего лишь книга. И когда ты понимаешь это, ты понимаешь, что реальность — это не нечто твердое, а нечто изменчивое, нечто, что отзывается на волю читателя.
— Покажите мне, — потребовал кардинал. — Покажите мне, как вы переписываете реальность. Я принес вам свою душу в уплату.
Художник усмехнулся.
— Душа — плохая валюта в этих краях. Но я покажу вам чудо. Во имя науки, как вы говорите. Ради вашего любопытства.
Он повел Лотарино в комнату, где находились не книги, а свитки, намотанные на стойки из слоновой кости. В центре комнаты стояла карта мира невообразимой сложности, выполненная в технике, сочетающей чертежи с живыми насекомыми, панцири которых образовывали береговые линии и горные хребты.
— Карта мира, — сказал кардинал с благоговением. — Но я вижу... ошибки. Здесь Архангельск расположен южнее Москвы. Здесь — озера там, где должны быть пустыни.
— Ошибки? — переспросил Художник. — Или истина, которую мы еще не открыли?
Тогда Лотарино понял. Эти карты не были ошибочными — они были верны, просто они изображали не мир каков он есть, а мир каков он мог бы быть. И человек, достаточно смелый или достаточно безумный, мог использовать эти карты, чтобы перекроить реальность.
— Вы хотите предложить мне сделку, — сказал кардинал, и его голос был едва слышен.
— Сделка? — усмехнулся Художник. — Я не ищу сделок. Я ищу понимания. Я ищу тех, кто способен видеть дальше поверхности вещей. Ваша церковь называет это ересью, но я называю это мудростью.
Он провел рукой по карте, и под его прикосновением изменились не только границы государств, но и горы поднялись там, где были равнины, и реки изменили свои русла. И Лотарино увидел внутренним взором, как эти изменения повлияют на историю: войны, которых удалось избежать, цивилизации, которые родились, другие, которые были уничтожены.
— Как это возможно? — спросил кардинал, опускаясь на колени перед картой, его разум был переполнен впечатлениями от увиденного.
— Потому что карта — это не отображение реальности, — сказал Художник. — Это и есть реальность. Или одна из ее версий. Существует бесконечное число реальностей, бесконечное число карт. И выбирая, какой карте следовать, мы выбираем, в какой реальности жить.
Он выхватил из-за пазухи пергамент, но не карты, а чего-то более личного — клетчатых фрагментов, похожих на человеческое сердце, запечатанных в кристалле.
— Ваша вера — это карта, — сказал он, методично уничтожая пергамент. — Каждая молитва — это тропа, которую ты на ней прокладываешь. Каждый грех — это когда ты сходишь с пути. А спасение — это когда находишь дорогу обратно к цели, отмеченной на карте.
Лотарино почувствовал, будто пол ушел у него из-под ног. Всё, во что он верил, казалось теперь бледным подобием истины, которую предлагал Художник. И все же... была ли она лучше? Была ли эта истина утешительнее лжи?
Художник бросил эти фрагменты в огонь, и когда пламя угасло, в золе лежал не пепел, а идеальная черная роза, переливающаяся радужными цветами, как масляная пленка на воде.
— Вот ваша реальность, — сказал он. — То, что остается после того, как все остальное сожжено. Это истинная сущность материи, лишенная формы.
Лотарино потянулся к розе, но его пальцы прошли сквозь нее. Она не была твердой — она была реальна, но не в физическом смысле.
— Вы видите? — сказал Художник. — Это чудо, которое вы искали. Не разрушение и создание материи, но прозрение в истинную природу вещей. Увидеть это сияние могут только те, кто готов отказаться от своих карт. Те, кто готов признать, что все их критерии добра и зла, истины и лжи — всего лишь произвольные пометки на бумаге.
— Такие, как я? — спросил Лотарино, хотя уже знал ответ.
— Такие, как вы, — подтвердил Художник. — И такие, как я.
Он повернулся и вышел, и кардинал остался один в комнате с черной розой, дымящейся в золе. Он понял, что больше никогда не сможет участвовать в жизни мира, каким он его знал. Он увидел механизм за кулисами, и возврата не было.
Утром Лотарино покинул библиотеку. И унес с собой знание, что реальность — не твердыня, а текст, всегда открытый для нового толкования. Он стал еретиком не потому, что отверг Бога, а потому, что принял, что богов много, реальностей много, карт много, и все они равноценны. И он провел остаток своих дней не в борьбе с ересью, а в поисках писца, который помог бы ему написать новую карту, которая вела бы не к спасению, а к чему-то иному, ужасающему и прекрасному. И он знал, что этот поиск заведет его за пределы всех известных карт, в земли, где бродят чудовища воображения, и где единственным компасом будет биение его собственного сердца на фоне бесконечности.