Возлюби ближнего своего Из цикла Портреты женщин

Она сразу заметила, что я нервничаю.

— Что опять? – спросила с легкой укоризной.
Не хотелось отвечать, но и уклоняться не стоило: ничто так не портит отношение, как мнимые тайны, которые всегда кажутся страшными и неприятными непосвященному.

— Да вот читаю своего любимого Арсеньева…

— Это который путешественник?

— Да.

— Ну, на тебя он всегда действует умиротворяюще, тебя потом хоть к ране прикладывай.

— Это точно… Подожди, расскажу, — мне уже не терпелось. — Встретил он старовера, доброго человека, который, говорит, что у другого «хорошего человека, правдивого», у Дерсу Узала «не душа, а пар».

— Главное, что оба хорошие люди.

— Тоже правда, только вот старовер считает себя избранным, планирует одесную как минимум у одного из архангелов восседать на божественном престоле, а хорошему «нехристю» адский огонь на том свете пророчит, и только потому, что в тайгу боженька бородатого попика не послал, чтобы тот таинство крещения совершил — водичкой на него побрызгал…

— Успокойся, успокойся…

Она проговорила это так лениво, почти безразлично, зная, что бесполезно останавливать человека, если он намерился высказаться.

— Да ладно старовер, такой же дикий человек, как и таежный житель. Так и сейчас же его потомков полно…

— Неважно, что они на том свете собираются делать, главное, чтоб здесь добро делали.

— Тоже правда, — попытался и я остановиться, забыть о каком-то сотню лет назад жившем мужике, о знаменитом Дерсу и прославившем его писателе. И все же не удержался, добавил: — Дерсу и делал добро, пошел в тайгу и принес староверу мясо, потому что у того шестеро детей. А сам мужик в это время тоже добро творил: бился лбом перед иконой и просил у выше всех сидящего для себя местечко тоже повыше, поближе к седьмому небу…

Она усмехнулась и недовольно, и обреченно.

— Вот тебе это надо заводить себя?..

— Не хотелось бы, да что делать…

— Найти себе занятия не можешь, кроме своей любимой книжки?

И, правда, не лучший вариант — отравить женщину своими мыслями, а самому уставиться в книжку. Тут уж телевизор и то лучше.

— Потому завожусь, что не успеешь сказать слово, как мне уже кричат, «не богохульствуй», а это только масло в огонь, — совсем мирно стал заканчивать я случайный разговор, положив книжку на стол.

Она усмехнулась веселее.

— Так это же не я кричу. Это у тебя есть пра-вед-ни…цы, — последнее слово она попробовала произнести как можно ядовитее.

Это напоминание опять взвинтило меня.

— Да, есть. Только вот слово им не скажи. Действительно, такие уж праведные… — Я говорил во множественном числе, но вспоминалась одна, с которой меня всегда тянуло поспорить. Анна её не знала, но по некоторым моим словам догадывалась о её существовании.

— Начнешь спрашивать у них, зачем им для общения с небесным воинством непременно бородатый…

— Поняла, поняла, не называй…

— Не трогай батюшку, кричат. Нашли отца родного… Этот папаня, раб божий, сам понимает, что в наше время лучше не нести всякую галиматью о душе и паре, о сковородках адских и райских мягких облачках, поэтому больше напирает на моральную сторону. Возлюби, мол, ближнего своего…

— Вот и возлюби, и не трогай его.

— Красиво сказано, и никто не хочет задуматься об этой рабской философии. Недаром так она возлюбилась рабам в катакомбах.

— Почему рабской?

— Потому что раб обращается к господину своему: возлюби меня, тебя-то я давно люблю, а ты меня все кнутом да кнутом, на цепи да на цепи. Возлюби меня, господин, ведь я близко возле тебя, ближний твой. Вот и вся философия. Что взывать к самому малому и сирому из человеков о любви, он и так всех любит, особенно того, кто копеечку ему даст. А вот тот сильный и могучий, кто владеет всем и копеечку не дает, почему-то возлюбить не хочет…

— Это ты какого-нибудь Цезаря давно умершего имеешь в виду?..

— Ну, ты и насмешила, — я и действительно захохотал, но смеяться было некогда, хотелось договорить. – Цезаря… Бери выше. Цезарь — первый в Риме, а не на небесах.

— Так тот хочет любить, тот же первым сказал о любви…

— Сказать-то он сказал, чтобы человек оставил и мать, и отца, и пришел к нему, и любил его больше детей своих, а на взаимность рассчитывал только после ежедневных на всем протяжении жизни молитв. Вот и молит бедный раб божий, возлюби меня, господин!..

Она утомленно вздохнула.

— Ты не молишь, ну и успокойся.

— Да за державу обидно, — засмеялся я уже весело. — Однажды  спрашиваю одну такую сильно праведную, что она будет делать целую вечность там…

— Где?

— Ну, понятно где, она же праведница… Говорит, буду всё божественное славить целую вечность. А здесь, в свободное пока от богославия время, всё жалуется, как её на работе обижают, какие все плохие, и начальники, и подчиненные, и коллеги…

— Вот и сказал бы ей, чтоб полюбила их.

— Так это она должна мне божественные истины провозглашать.

— Тебе скажи, возлюби, так ты это слишком прямолинейно поймешь, а она, как я понимаю, не старая и с виду ничего…

— О! – обрадовался я, — хорошая идея!.. Только когда ещё её осуществишь…

— Когда, когда… завтра.

— Нет, как в песне поётся, мы хотим сегодня, мы ходим сейчас. Придется к тебе обратиться: возлюби ближнего своего… — последние слова я постарался сказать самым масляным голоском. Моя агрессивность уже прошла, забыл я про всё, что так раздражало буквально минуту назад.

— Успокойся. Тебя то одно, то вдруг другое в возбужденное состояние приводит.

— Вот так и всегда. Повторит человек заповедь и тут же её забудет. Говорить мы все мастаки, а как до дела дойдёт, так и никого нет… Каждый господином себя мнит, каждый хочет, чтобы его любили, а сам… Увы!..

— Слушай, ты опять философствовать начнешь. Опять разгорячишься. Побереги здоровье. Сам ведь говорил, что нельзя всё время славить, всё время любить…

— Ну, славить и любить вещи разные. Любить как раз хочется всё время, — я засмеялся.

И она засмеялась.

— Над чем смеешься?

— Над тем же, над чем и ты…

— А как догадалась?

— Так знаю же тебя некоторое время.

— Огласи!

— Нет, уж лучше сам.

— Да, — я вздохнул и опять засмеялся, — хочется всегда, да не всегда можется.

— Вот и лучше остаться долгое время в состоянии хотения, чем оказаться в положении, когда ничего не хочется.

Теперь мы тихо посмеивались оба.

— Так не желаешь возлюбить ближнего? — повторил я и, не дожидаясь ответа, зная его наперед, повернулся к ней. — Тогда я возлюблю…

Я отвернул её одеяло и сквозь тонкую материю ночной сорочки ладонью почувствовал такую приятную теплоту её тела. Сказал уже шепотом:

— Вот ведь как, уже пятнадцать лет прошло с того первого раза, а мне всё почти так же приходится уговаривать тебя. Нет, чтоб наоборот…

— Только не говори, что отсидел бы уже, если бы тогда задушил меня, ставшую законной супругой… — совсем тихо засмеялась она.

— Это ты говоришь, я уже начинаю забывать этот старинный анекдот.

— Кажется, мы много говорим…

*  *  *

Учёные давно уже определили, что какой-то там адреналин или другие гормоны определяют наше состояние. Видимо, они правы. Когда чувствуешь избыток сил и желаний, то не можешь по-настоящему управлять собой и хорошо понимаешь это, особенно после. Для осознания, понимания, контроля над каждым своим словом и движением необходимы покой, умиротворение и время, чтобы в спешке не делать ошибок.

Вот и теперь, когда приятная слабость мешала проявлению бурных эмоций, говорить хотелось пусть и с грустью, но не с непременным желанием переделать мир по своему усмотрению или хотя бы дать руководящие указания в этом вопросе.

— Все же мужчины были и остаются рабами женщины… — медленно начал я.

— И хочется же тебе ещё философствовать, — так же спокойно заметила он.

— А когда ещё будет подходящее время?.. По крайней мере, сейчас ты не будешь сильно возражать, а я с пеной у рта отстаивать свое мнении.

— Последнее на тебя не похоже.

— За исключением отдельных случаев.

— Редких…

— Вот, вот, именно редких, — обрадовался я. — Как и нынешний.

— Почему? Не далее как…

— Слушай, не считай дни и годы, не поверяй алгеброй любовь…

— Хоть в таком контексте от тебя это слово услышала.

— Поэт утверждал, что о любви сказать лишь могут руки…

— Да, ласкового слова от мужчин, видимо, трудно дождаться женщинам. А руку поднимать они умеют и на…

— Не будем о тех, кто становится исключением из правил. Может, и для них стоит поискать оправдание. Думаю, что вся агрессивность на земле происходит всё-таки по вине женщин…

— Да, ты мыслил, мыслил и домыслился. Опять шерше ля фам — и побоку проблемы нам.

— О, ты рифмами заговорила… — я и вправду раскрыл рот от удивления.

— Случайно получилось. А ты прежний мужской миф хочешь мне преподнести. Мол, женщина завлекает, соблазняет, из-за нее приходится мужику биться с себе подобными, а она на битву только подстрекает.

— Ну, по-моему, напрямую из-за женщины только древние греки Трою штурмовали. Да, из-за самки можно самцам устроить турнир, желательно, который травмы и смерть исключает. Согласен и на войну за обладание красавицей. Только вот не было больше в истории таких. Во все времена войны преимущественно развязывали импотенты да те половые ги-ган-ты, которые лично за женщину не дрались. Им их лакеи приводили в гарем или дворец. Да к тому же в таком избытке, что его супружеские обязанности ему становились в тягость. Тоже своего рода патология, возможная исключительно у че-ло-ве-ка ра-зум-но-го. А под знамена их становились те, кому не хватало любви ближнего, что очень провоцирует на агрессию. И начинали махать палками, которые за тысячи лет всего лишь из деревянных в железные превратились. С последними и ныне на парадах машут… А эти сборища самцов в казармах — рассадник агрессивности…

— Подожди, вернись, ты сам себе противоречишь. Возглавляет войска пресыщенный, а соратники у него — неудовлетворенные.

— Всё правильно. Одному избыток — не по его силам, разобраться не может; другому — недостаток, из-за которого силы излишек. И обоим дурь в башку лезет…

— А причем тут женщины?

— Как причем?.. В первом случае, да, не причем. Некому его, опьянённого властью, сдерживать. А во втором, намного более массовом, могучая сдерживающая сила есть — женщина. Мужика, у которого глаза загорелись, и он уже готов шашкой махать, надо хватать и в постель…

— Не от тех сил у него глаза блестят…

— Слушай, оставим патологию в покое. У нормального от одного они блестят. А еще лучше упредить, почувствовать, что приближаются симптомы агрессии и воз-лю-бить ближ-не-го сво-е-го…

— Не поможет.

— Надо пробовать. А много ли вы женщины пробовали?.. Сами еще камень в руку подсовывали. К примеру, пушкинский Будрыс, тебе известный, не за невестами сыновей посылал, больше его деньги да янтарь интересовали. А где была Будрысиха старая?.. Тоже уши развесила, сукон ярких захотелось — пусть сыны точат мечи, пусть головой рискуют. Нет, чтоб сказала, как умеют это настоящие бабы: «Ты куда это старый хрен деток отправляешь? Шелков, сукон тебе, козлу, на старости лет захотелось. Не знаешь, что я краше всего в чем мать родила? А ну пошли на сеновал!..»

— Успокойся, успокойся, развоевался… Любим мы вас, любим, родненьких… Куда мы без вас?... И не пустим никуда, никого, будем беречь…

— Слушай, так я и засну…

— Спи, отдыхай, не волнуйся…

— Все же зря вы матриархат сдали без боя… — последние слова говорил я уже в сладкой полудреме…