Аист

Пили в нашем рабочем посёлке — все. За магазином, с левой стороны, была изгородь, вдоль которой росли сливы и сирень. Вот в этих зарослях и находился так называемый Зелёный ресторан, откуда зачастую поздним вечером жёны на садовых тележках развозили мужей по домам.

Гурманы пили водку, а слабаки — бормотуху, она же «чернила». Самым дешёвым и слабым было яблочное вино, которое покупали ящиками.

Утром под любыми предлогами лесорубы ждали открытия магазина и, только хорошо затарившись, ехали в лес. А вечером, вернувшись с работы, отдыхали всё в том же Зелёном ресторане.

Каждый день заросли были усеяны телами лесорубов, словно это место Куликовской битвы. А пустой тары было столько, что мы, пацаны, брали по картофельному мешку, собирали её, а утром сдавали — в основном винные бутылки по 20 копеек за штуку.

Пили у нас так, что нередко к нам ездили издалека — посмотреть, правда ли говорят, что у нас так пьют.

Пили не только лесорубы нашего лесопункта, но и птицы. Например, аист, живший на холме за забором, на сломанной ёлке возле дома.

Земля в Зелёном ресторане была так пропитана алкоголем, что обитавшие там лягушки и прочая живность были пьяны в стельку, а именно ими и питался аист по имени Ы-а. Имя Ы-а — это сокращение от «Смотри, аист». Пьяные в дребезги лесорубы, увидев его, могли произнести только: «Ы-а».

Помните сказку про Красную Шапочку? Это ж как надо набраться, чтобы поймать волка и прооперировать его, вытащив Красную Шапочку вместе с бабушкой. Подозреваю, что в сказке речь идёт о лесорубах из нашего посёлка, допившихся до белой горячки.

Но сейчас — про аиста Ы-а.

Он каждый день был таким косым, что постоянно врезался в проходящую между Зелёным рестораном и его гнездом ЛЭП, после чего свет пропадал в половине посёлка. И тогда добравшиеся до дому лесорубы не засыпали перед экраном телевизора, а принимались клепать себе потомство, которому предстояло играть с жирафами.

Жираф делался из крышечки от водки: голова вытягивалась вверх, в крышечку запихивалась хлебная мякоть, в которую втыкались четыре спички. Каждая бутылка водки доставляла удовольствие не только родителю, но и его чаду.

Но мы всё-таки про Ы-а.

В конце концов он допился до того, что ни одна аистиха больше не хотела с ним заводить семью. И тогда он нашёл выход: летал на свалку за домом, в котором я жил. Там этот алкаш выискивал старые детские резиновые сапожки и тащил их в гнездо. Когда сапог набиралось штуки четыре-пять, он начинал их кормить, словно это его птенцы.

Но в кормлении он не слишком усердствовал. Бывало, притащит лягушку, сделает вид, что по очереди кормит всех своих «птенцов», а потом сам её и съест.

«Птенцы» росли очень плохо. Аист время от времени сравнивал их с настоящими птенцами других аистов, которые вот-вот должны были встать на крыло. И тогда он летел на свалку, искал рваные резиновые сапоги побольше — а то и совсем взрослые.

Он тащил их в гнездо и менял на маленькие сапоги. Природа жестока: хилых «птенцов» он просто выталкивал из гнезда.

Когда мелких недоразвитых «птенцов» в гнезде не оставалось, он, как и другие аисты, начинал учить своё потомство летать. То ли «птенцам» нравилось в гнезде, то ли была ещё какая причина — но улетать они не хотели.

Тогда аист Ы-а не растерялся. Он подбрасывал своих «птенцов» в пустые детские коляски, припаркованные возле домов. Обычно — по одному сапогу, реже — по два. Видать, программа «приносить детей» накрепко застряла в его ДНК. Раздав таким образом всех своих «птенцов» на усыновление, Ы-а со спокойной совестью улетал в Африку.

И так продолжалось пять лет. Как пьянчужка-аист добирался до Африки — я не знаю. Может, опять проявлял смекалку и летел на попутном корабле? Не на самолётах же.

Но однажды он не вернулся. Вместо него прилетел другой аист и занял его гнездо на сосне со сломанной верхушкой. Этот год я помню прекрасно — в тот год закончилось моё детство, и я пошёл в школу.

28.01.2026