Про Тоську. Книга вторая. Завод. Вступление

               
               

               
В город своей юности надо приезжать ранней осенью. Как в студенческие годы… Когда сентябрьское солнце ласковое, воздух не знойный, а теплый, прозрачный; с городских клумб пахнет горькими хризантемами, у магазинов продают осенние цветы… Мокрые, тяжелые пионы стоят в оцинкованных ведрах, а от флоксов из дачных корзин в троллейбусе стоит сладковато-душистый запах, и случайно пойманный взгляд кажется неслучайным и наполняет радостным волнением...
Хорошее беззаботное время!
Тоська шла по городскому бульвару и разглядывала прохожих. Незнакомые лица, другая мода, другая одежда…
Яркое солнце опалило листву деревьев, и листья от жары и пыли выглядели ненастоящими – как будто бумажными.
Середина жаркого лета – не лучшее время года для возвращения в город своей юности.
Тоська не приняла его – как не принимают знакомого, с которым когда-то потерялась связь и который со временем стал чужим.
А может, это город не принял ее, и она здесь чужая?
Она шла по солнечному бульвару, не защищенному от жаркого солнца листвой деревьев, и воспоминания наполняли ее...

Начало сентября. Тоська идет в институт в новом синем платье в горох, в белых туфлях-лодочках на полушпильке. Прическа – как у «Кавказской пленницы». И сама она – как та «пленница»: студентка, красавица, комсомолка, спортсменка.
Недалеко от входа стоит компания незнакомых черноволосых парней. Их окучивает старшекурсник Буреев – контрабасист, без которого не обходится ни один концерт факультета.
Буреев весело машет ей рукой и идет навстречу. Она знает, что он в нее влюблен.
– Это что, новые студенты?
– Музыканты! – утвердительно кивает он головой. – Услышал их в Гаграх, привез сюда. Обещал им поступление в институт. Хочу ансамбль организовать при факультете. Вот ждем декана.
– А по-русски они говорят?
– Аполитично рассуждаешь, клянусь, честное слово!.. – Буреев, подражая товарищу Саахову, вскидывает перед собой руки. – В то время как наш факультет борется за первое место в смотре художественной самодеятельности...
Тоська смеется.
– Зачем им говорить по-русски! Они же играть будут! – смеется и Буреев.
– И ты думаешь, Генрих Борисович такой дурак, что возьмет их в студенты?
– А куда он денется! Одним студентом больше – одним меньше! У нас только из спортсменов можно факультет составить. А музыкантов нет! Не могу же я один все концерты тащить! Потом познакомлю тебя с ними! Веселые ребята!
Но больше этих веселых ребят она не видела. Декан оказался не дурак и прогнал их из деканата вместе с Буреевым.
У Тоськи была его фотография. На ней он, веселый и неунывающий – на сцене: в черном костюмчике, брюках-дудочках, в обнимку с контрабасом. Фотография пропала в деревне вместе с другими ее фотографиями и ее дневником.
Украденные и уничтоженные, они окончательно разрушили эту связь. Была уничтожена зримая память большого куска ее жизни, были уничтожены написанные рукой ее девичьи откровения – пусть глупые и наивные, но составляющие ее тогдашнюю внутреннюю жизнь.
Воспоминания стали зыбкими и нереальными...
Тоська начала новый дневник с чистого листа и альбом – со своей свадебной фотографии.
Фотография не была свадебной в обычном понимании этого слова.
Не было веночка из флердоранжа и тюлевых складок белой фаты, доказывающих непорочность невесты. Хотя невеста была непорочна. (Слово-то какое!) Но кому и зачем это надо доказывать?
Не было в руках свадебного букета, не было острых гладиолусов, не было богатого платья из атласа с прозрачными капроновыми рукавами.
На фотографии она была в белой гипюровой кофточке, купленной перед отъездом из Сибири в районном сельпо. Он – в белой рубашке с шитьем, которую достала по знакомству его пройдошистая тетка Неля.

                ***

В замужество – как в эмиграцию. В чужой дом.
С верой, что уживешься с чужими людьми, с чужим языком, чужими характерами и традициями.
Что подстроишься.
Ведь только начинаешь новую жизнь, а они – те, кого надо теперь уважительно называть «мама» и «папа», – опытнее тебя по жизни и умнее.
И вливаешься в их жизнь, в их семью – и запутываешься в клубке их сложных характеров и взаимоотношений.
И говоришь с ними на разных языках, и до конца не понимаешь их, а они – тебя.
И кажешься себе неуживчивой и по-житейски неумелой.
И обвиняешь в этом только себя.
С этой виной и живешь...
  И пытаешься разобраться...

Тоська двадцать лет прожила за границей. Что она сделала за это время?
Повзрослела... И, кажется, поумнела. Впрочем, это может ей только казаться…

Но до эмиграции было еще далеко…
Сначала было замужество.