Может хватит?

Посвящается здравому смыслу.

«Мы видим не вещи, а лишь ценники, которые на них навесили». — Перефразированный Григорьев

Знаете, что самое смешное в нашей так называемой реальности? Мы живем не в мире. Мы живем в отчете о мире. В длинном, скучном, зачитанном до дыр протоколе, где каждому явлению присвоен номер, а каждому чувству — утвержденная смета.

Мы не видим дерева — мы видим «зеленую массу, подлежащую вырубке или сохранению согласно пункту такому-то». Не слышим ветра — мы регистрируем «акустические помехи». Мы перестали сталкиваться с жизнью — мы сортируем ее по папкам, заранее заготовленным в нашей голове. И самая толстая папка, заткнувшая собой все окна, называется «Как все должно быть».

Возьмите любую очередь. Нет, вглядитесь. Вы увидите не людей — вы увидите «нарушителей моей очереди», «неадекватов», «лохов, которые терпят», и, конечно, «меня — единственную здравую единицу в этом безумии». Мы мгновенно одеваем голые факты в униформу оценок. Человек в кассе замешкался? Факт: он копается. Наше описание: «он неуважителен ко мне лично, он сознательно испытывает мое терпение, система разлагает людей!»

Описание сшито на скорую руку из обрывков нашего раздражения и социальной мифологии, но мы верим в него, как в Евангелие. Мы начинаете злиться не на задержку, а на свою же историю о враждебном мире. И ведь смешно — мы защищаем эту сиюминутную сказку яростнее, чем собственную жизнь. Спорим, кипятимся, портим день. Ради чего? Ради сохранения целостности этого дешевого внутреннего спектакля, где я — главный пострадавший герой.

«Язык — это город, на стенах которого нарисованы карты всех возможных тюрем». — Анонимный граффитист

А главный архитектор этой тюрьмы — язык. О, эта магия ярлыков! Стоит произнести «хамство», «беспредел» или, боже упаси, «справедливость», как из глубин сознания выезжает целый эшелон готовых смыслов, обид и претензий. Слово «начальник» включает у нас один пакет реакций, «чиновник» — другой, «простодушный человек» — третий.

Мы не видим человека — мы видим манекен в униформе понятия. И начинаем требовать от манекена, чтобы он вел себя «как положено» в своем ярлыке. Это невероятно удобно. Не нужно думать, не нужно всматриваться. Увидел форму — отреагировал шаблоном.

Но за удобство платим полным обеднением мира. Дерево за ярлыком «сорняк» обречено на выкорчевку. Человек за ярлыком «враг» — на уничтожение. Мы упрощаем мир до карикатуры, лишь бы не напрягаться. А потом удивляемся, отчего жизнь стала такой плоской, скучной и безнадежной.

И не надейтесь, что ваша уникальная голова рождает уникальные мысли. Нет. Большая часть этого «протокола жизни» писана не вами. Она — коллективный труд. Наше описание мира цементируется не логикой, а молчаливым кивком окружения. Одобрительной ухмылкой в курилке, когда злорадствуешь над чужой неудачей. Осуждающим молчанием семьи, когда пытаешься выйти за рамки «приличного».

Мы учимся видеть не то, что есть, а то, что принято видеть. И этот навык становится второй натурой. Мы защищаем не истину, а свое право принадлежать к стаду, которое эту «истину» признает. Поэтому любой, кто поставит под сомнение ваше святое — «да как он посмел меня обойти!» — воспринимается как посягатель на вашу личность. Мы спорим до хрипоты, доказывая, что наша интерпретация очереди — единственно верная. Это даже не спор. Это ритуальная пляска вокруг костра собственной значимости.

«Усталость — это когда ты тащишь на себе не груз дня, а музей всех своих ролей». — Из записной книжки

Ах, эта значимость! Этот вечный, ненасытный центр вселенной под названием «Я». Вся вселенная крутится вокруг него, понимаете ли! Не ответили сразу на сообщение? Это плевок в мой авторитет. Критиковали на совещании? Это покушение на мое место под солнцем. Даже дождь, начавшийся как раз после вашей мойки машины, — это личное оскорбление мироздания.

Мы превращаем каждую мелочь в пьесу, где я — и герой, и жертва, и судья. Внутри работает неутомимый комментатор, этот мелкий чинуша души: «А что они подумают? А достаточно ли я крут? А не выгляжу ли я слабым?» Он ведет перманентную бухгалтерию обид и достижений, выставляет счета миру и близким.

И самое страшное — мы принимаем этот бесконечный, изматывающий монолог за саму жизнь. За мысли. За рефлексию. Это не рефлексия. Это психический скрежет шестеренок, перемалывающих реальность в труху для поддержания иллюзии центральной роли. От этого и усталость-то берется, знаете ли. Не от дел — от вечного представительства самого себя перед самим собой.

Проблеск: Щель между фактом и ярлыком
Но что, если… остановиться? Не бороться с мыслями, а просто заметить сам механизм. Вот он, факт: «сообщение не прочитано». А вот — мой мгновенный щелчок: «меня игнорируют». Между ними — тончайшая, почти неуловимая щель. Просвет. В нем-то и есть свобода.

Свобода не реагировать на свою же набежавшую сказку как на приказ. Свобода увидеть в человеке в очереди не «хама», а уставшего, задерганного жизнью человека, который, может, сам боится этого окна. Свобода посмотреть на дерево не как на «сорняк» или «лэндшафтный объект», а как на дерево — сложное, живое, молчаливое.

Помню, однажды, много зим назад, я стоял на пустынном вокзале в провинции. Метель, все рейсы отменены. Рядом — старуха с узлом. Лицо — карта всех мыслимых невзгод. И я, заведенный своим внутренним драматургом, уже готовил монолог о российском беспределе, о судьбе маленького человека… как вдруг она повернулась и сунула мне в руки мятую конфету-подушечку.

«На, сынок, согрейся, — хрипло сказала она. — У тебя вид потерпевшего». И рассмеялась.

Одним этим жестом, этой конфетой и этим словом «потерпевший» она разбила в щепки все мое грандиозное, многоуровневое описание ситуации. Не было системы, беспредела, экзистенциальной тоски. Была метель, теплая ладонь, сладкая пудра на языке и щемящая, нелепая человеческая доброта, пробивающаяся сквозь все ярлыки.

Я был не мыслитель в трагедии, а просто замерзший человек, получивший конфету. И это было невероятно, до слез, реально.

«Истина не прячется в глубине. Она кричит на поверхности, но мы разучились слышать крик, который не укладывается в доклад». — Приписывается Чаадаеву

Вот она, трезвость. Не сухость, не бездушие. А точность. Умение различить, где кончается факт и начинается моя безумная, уставшая, жадная до драм надстройка.

Мир не обязан соответствовать нашим описаниям. Люди не обязаны играть роли, написанные для них нашим самомнением. Дождь не оскорбление, а просто дождь.

Попробуйте. В следующий раз, когда вас охватит знакомая волна раздражения или обиды, на секунду застопорите машину. Спросите: «А что здесь — сырой, голый факт? А что — моя мгновенная, привычная мифология?»

Разделите это. Пространство между ними — и есть та самая щель, та самая свобода. В ней можно просто увидеть дерево. Услышать ветер. Увидеть в другом — человека, а не функцию. Это и есть начало нового восприятия. Не лучшего. Не духовного. Просто более полного. Более живого.

А иначе мы так и будем вечно стоять в этой очереди, злясь на собственные тени, которые приняли за врагов. И самое ужасное — так и не понять, за чем, собственно, стояли.

Мы играем в прятки с реальностью, забыв, что прячемся от самих себя. Игра затянулась. Пора заканчивать.

Текст имеет цифровой авторский сертификат
CC BY-NC-ND 4.0

Серж Гиль © 2026