Утерянная туфелька для джиги

                вспоминаю я часто минувшее чистое,               
                а недавно приснилось мне,               
                что бродя по лугам несравненного севера,
                башмачок отыскал я твой —               
                свежей ночью, в траве, средь туманного клевера,               
                и в нём плакал эльф голубой…
                Владимир Набоков, «Башмачок»

     Утро воскресенья.
     Воскресенье…  Смешанные оттенки настроений. Вроде бы и выходной. Ещё, казалось бы, целый выходной с множеством всего — от румяных душистых утренних пирогов с курагой до вечерних диснеевских мультфильмов. Но уже завтра  — в школу. А это значит — приготовление уроков. Опять тетради и учебники. Подчистка накопившихся хвостов, долгов, недоделок. Целый ворох всего,  от осознания объёма которого начинает ускоренно биться сердечко. Вместо любимой зарубежной фантастики — попавшая в опалу и позаброшенная математика, история с некоторыми её ядовито-химерическими параграфами, воспевающими несущегося в красном саване всеуничтожающего на своём пути Гренделя («Да, смерть — в мечтах, клокочущих кругом, в огнях, в штыках, в безумных кликах; и всюду — головы, как бы цветы, на пиках»), — параграфами, не вызывающими ни малейшего интереса к прочтению;  заполнение задним числом дневника и самая обыкновенная, механистическая зубрёжка. От всего этого хочется отстраниться, остановив и растянув неостанавливающуюся клейковину времени. Пятишься назад по отсечкам беспрерывно бегущего вперёд времени. Сжимаешься в комок,  сопротивляясь течению оного.  Стопорящаяся дрезина, которая под воздействием внешней вышестоящей силы неуклонно тащится ею со скрежетом маховика вперёд. Тащится юзом  по увязающей камеди временных рельс. На разрыв. Страх, запечатанный в отложенность неизбежного будущего («Часы!  …  Вы сдавили мой страх циркулем ваших безжалостных стрелок»).
     Ещё вчера всё выглядело совершенно иначе: облегчённое субботнее школьное расписание, сулившее практически двумя выходными днями впереди. Ах, суббота! Милая суббота, когда можно было неспешно, петляя по всевозможным атмосферным закоулкам, возвращаться домой или, наоборот, стремглав туда мчаться, чтобы, побросав портфель и школьную форму, наскоро пообедав, и, не заботясь о школьных проблемах и уроках, окунуться вместе с друзьями в пёстрый уличный мир приключений;  осознавая при этом, что помимо сегодняшнего дня, у тебя есть в запасе ещё один целый завтрашний свободный. Какое блаженство!
     Остаток субботы, однако, улетучивается столь стремительно, что на уровне восприятия создаётся впечатление, что продлился он по времени не более отрезка, который занимает чирк спички. И вот наступает воскресенье. И всё уже не как вчера:  уже потуплено поглядывают на тебя с книжных полок учебники, косится из угла заброшенный туда неразобранный портфель с рабочими тетрадками. Выходными уже особо и не пахнет, по крайней мере, как вчера. Завтра — в школу, а, стало быть,  сегодня  необходимо  готовить домашнее задание. И дух этого школьного завтра  уже вовсю витает над изголовьем спальной кровати.
     Пора вставать. На кухне — всеобщая утренняя колготня и суета…
     Слегка прохладно в доме: прогорели, превратившись за ночь в остывшую золу, дрова и уголь. Затапливается печь.
     На дворе ноябрь («Вот, зыбля вереск вдоль дорог, ноябрьский ветер тру бит в рог»).  Дождя, кажется,  нет, но на улице сыро и промозгло: всю ночь напролёт лил ливень. Небо затянуто сероватой пеленой с некоторыми кое-где просветами.  Холодные дождевые капли всё ещё висят, будто ёлочные украшения, хрустальными серьгами на ветвях яблони.
     Надо бы помыть брошенные вечером на терраске ботинки, на которые налипла засохшая грязь.  Во дворе — переполненная дождевой водой бочка («И над колодцами бадьи, качаясь, жалобно звенят, кричат под ветром жалобы свои. Под ветром ржавые бадьи скрипят в тупом и тусклом забытьи»). От длительного соприкосновения с ледяной водой, деревенея, немеют руки. На смену ощущению жжения кожи приходят судороги в кистевых мышцах рук. Последние оттаивают в домашнем тепле — пощипывает кожа, по которой бегут искорки.
     Что дальше?  И тут как нельзя кстати следует родительская просьба съездить за свежеиспечённым лавашем. Прокатиться в центр — да! То, что нужно!
     Люблю старые ЛиАзовские автобусы — хоть и дряхленькие, но есть в них что-то уютное. Садишься на переднее, поперечное по отношению к водительской кабине, продолговатое сидение, пригреешься и едешь, глазея на окрестные пейзажи. В воскресенье транспорт ходит полупустым  — никакой толчеи.
     Пенза… Губернская, купеческая, мещанская, провинциальная... Славяно-татаро-мордовская… Присыпанная разноцветьем азиатских диаспор… Перекрученная надсадом советского строя… Оголённая и оскоморошенная развратными девяностыми.
     Переезжаешь через реку Суру по Бакунинскому мосту*  и катишься вниз по улице с одноимённым мосту названием. Дореволюционного периода постройки, в которых что только не размещается — от пункта приёма шкур крупнорогатого скота до складских площадей…
     Едешь дальше…  На пересечении улиц  Бакунина** и  Урицкого*** — обветшалая усадьба Тенишевых: деревянный дом с мезонином и три флигеля, один из которых перестроен под соборную мечеть.
     Кое-где в центре сохранившееся архитектурное наследие в духе дворянства соседствует с типовой советской застройкой.
     Ещё витающий дворянский дух царской России перемежёвывается с площадными идолами.
      Отголоски купеческого товарного изобилия едва просматриваются в заметно оскудевшем и осиротевшем характере пародийно-китчевых ярмарок;  процветающая некогда торговля в самобытных слободских лавках и пассажах оттенена безликого вида магазинами с малопривлекательным  товарным ассортиментом внутри.
     В свободолюбивый городской дух ярмом вмонтированы прокрустовы жернова зомбировочного агрегата…
     Нужно попасть на зелёный рынок — непокрытую крышей площадь  с торговыми рядами — своего рода аппендикс ансамбля рынка центрального. В самом глубинном и потаённом закутке зелёного рынка пекут настоящий грузинский лаваш в тандыре — объедение! С пылу с жару, ароматный, с хрустящей корочкой каёмки; ноздреватый, коричнево-пятнистый красавец с изумительно тонким вкусом («В пекарне углей блеск, багровый и угарный… Служанки, на доске шары сложив попарно, швыряют в пасть печей плоть мягкую хлебов»). Огромная очередь: чуть опоздаешь — останешься с носом.
     Если пробираться в этот уголок с улицы Славы через дворы пятиэтажек,  попадаешь в пёстрый и разноликий азиатский мирок: многочисленные забегаловки и харчевни, по виду напоминающие ветхие сакли и покосившиеся сарайчики, лепятся друг к другу в жуткой закоулочной тесноте; торговля напитками и едой на вынос — горячий чай, манты, хинкали, чебуреки…  Стелется едкий, но приятный дымок из мангалов. Слышится треск сжигаемых дров. Пробиваются шашлычные ароматы.
     Палатки с вычурной одеждой. Ряды со всякой всячиной, по большей части ненужной…
     Всюду гомон и суета. Грязновато и неуютно. Смутного типа личности снуют то тут, то там. Блуждающий смрадный алкогольный душок…
     Переход весьма стремительный: в пределах буквально минуты переносишься  из неспешно текущего ритма средневолжского городка с присущими ему привычными видами в эдакий восточный суетливый бедняцкий квартал. И всё это в каких-то двухстах метрах от центральной городской площади.
     Эта разительная перемена  пробуждает картины балканских пейзажей. Небольшой горный городок. Мощёные камнем улочки, вдоль которых ютятся, напоминающие кавказские или крымские сакли, приземистые жилища. Сербия? Пожалуй, нет…Скорее Босния. Да, определённо Босния.
     Взор проникает внутрь одной из хижин: у очага, сгорбившись, сидит старушка. Пекутся лепёшки…
     Лавчонки со сладостями и медной посудой. Кафаны. Наливается из джезвы кофе по-турецки…
     Слоёный архитектурный пирог; смешение культур, эпох, вероисповеданий — заметное влияние австро-венгерского и османского периодов в истории страны. Типичное местное жильё соседствует с восточными и европейскими кварталами. Вполне гармонично и колоритно сосуществуют минареты мечетей с маковками православных храмов — пастернаковскими куколками тутовыми, и шпилями костёлов.
     Славянский язык с использованием кириллического и латинского алфавитов, с арабскими, персидскими и османско-турецкими заимствованиями через исламские связи.
     Южнославянский народ с преимущественно исламской религиозной принадлежностью.
     Однако,  виды боснийских поселений, увиденных изначально, относятся куда как к более древним временам: возможно, речь идёт об этапе формирования боснийской народности из праславянского этноса. А сами пейзажи вообще соответствуют текущему местоположению боснийского государства? О Балканах ли вообще сказ?
     Как бы то ни было, эта более поздняя балканская Босния как калейдоскоп с разноцветными стёклышками внутри. Крутишь трубку, а в зеркалах попеременно отражаются  сменяющие друг друга узоры: вот мелькает  славянская этнографическая мозаика, вот просачивается европейский орнамент, а вот, наконец, арабские арабески. Сплошная эклектика. Ускользающие, эфемерные образы. Только уцепишься взором за один, а он уже сменяется другим — едва его рассмотришь, как последний улетучивается, как рассеивающийся туман, уступая место иному.
     Восток диффундирующий в Запад через подложку славянского субстрата. Полутона. Это не тот арабский восток, известный нам, к примеру,  по “Тысяче и одной ночи”…
     Как-то летом, помнится, зачитывался сборником арабских сказок во время каникул. И тогда окрестности близ родного дома  чудились мне узкими кривыми багдадскими улочками с прижавшимися друг к другу глинобитными убогими домишками. Абсолютно пустынными багдадскими улочками, из жилищ которых, казалось, уставлены и незримо пялятся  на тебя тысячи пар глаз… Из крохотных, как амбразуры, отверстий глазеют на отрока тысячи красавиц в чёрных и белоснежных паранджах. Доносятся квазиголоса, звон бубенчиков и обольстительный смех.
     А где-то рядом — дворец падишаха, в котором рассказывает по ночам правителю свои сказки мудрая Шахерезада; плетут козни и интриги коварные визири.
     Город джинов и волшебных ламп Алладинов; город гаремов и наложниц, хаммамов…
     У нас здесь, правда, свои бани. Общественные. Папа водит с собой время от времени… Намоешься, напаришься, выходишь налегке в приятно-усталой неге в комнату отдыха, в которой постоянно набирается с полтора-два десятка отдыхающих. Взрослым — пиво, детям — лимонад: Буратино, Дюшес, Саяны… А ещё классный горьковатый грейпфрутовый тоник — ух, как освежает!
     К запаху прелой веничной листвы примешиваются одеколонные ароматы, доносящиеся из соседствующей парикмахерской комнаты.
     Атмосфера…
     Приходит на ум выступление музыкантов в ирландском баре “Кеш”, графство Каван (The Kesh bar, co Cavan).   Коллектив с названием “Whiskey ur de divil”  исполняет ирландскую песню девятнадцатого века — “ The rocky road to Dublin” (Каменистая дорога в Дублин).  Мелодия песни с типичным ирландским ритмом в стиле слип-джиги.
     Небольшой уютный бар. Стилизованный, видимо, под городскую символику. Непринуждённая обстановка — народ отдыхает, потягивая пивко. Всеобщий галдёж…
    В скромном уголке приютились выступающие музыканты. Заводной вокалист. В песне звучат: гитара, флейта, ударные и ещё какой-то небольшого размера струнный инструмент. Расходится, набирая обороты, песня. Отдыхающие в баре подхватывают мелодию, напевая вместе с исполнителями сначала припев, а потом и целые куплеты. Во время выступления благодарные слушатели, в качестве поощрения музыкантов, подносят им пинты Гиннесса (самый известный и популярный бренд ирландского пива — сильно пенящееся английское тёмное пиво). Бокалы с портером выставляются на лежащий у ног музыкантов плоский и тонкий деревянный лист, размером что-то полтора метра на метр.
      С завершением последнего куплета песни вступает в игру солирующая волынка под аккомпанемент ударных инструментов и гитары. И вот на этот самый небольших размеров деревянный лист — импровизированную танцплощадку, усеянную бокалами с пенным Гиннессом, кельтским вихрем врывается молоденькая танцовшица.  Чёткими, быстрыми движениями ног начинает такие выписывать вензеля на этой махонькой доске промеж бокалов с пивом!
     Стройная чистопородная ирландская (что уж там, я бы сказал кельтская…) девушка в чёрных облегающих чулках и чёрном же укороченном платье с полуоткрытым верхом, из-под лямки которого показалась, скатившись на плечо, бретель лифчика. Длинные, подколотые заколками русые волосы. Глаза — изумруды на выкате.  Длинные и стройные ножки обуты в специальные с каблуками и набойками туфли чёрного цвета для ирландского степ-танца, которые подбиты металлическими вставками на подошве. На верхних частях туфелек — орнаментальные пряжки. Но мне видятся, не просто  крендельки их узоров. Мне представляется, что на этих туфельках нашёл себе пристанище рыжебородый в зелёном костюме лепрекон — персонаж ирландского фольклора, гномик, исполняющий желания волшебник, представитель волшебного народца — “людей холмов”, leith bhrogan (ирл. гэльский) — сапожник, который тачает только один башмак.  Этот чудный старичок — как символ ирландского духа, выраженного в ритме танца…
     И вот под хлопки в ладоши милаха, используя ритмическую ударную работу ног, устраивает такой пляс («Когда я на скрипке играю, вся улица пляшет со мной»)!
      Какие прыжки и взмахи прямых ног, какие выбросы рук, какие фигуры, знаки и символы. Девушка, бесспорно, обучалась танцу. Но можно с готовностью интуитивно утверждать, что все эти отточенные движения идут не столько от репетиций, сколько заплывают прямиком  из кладовой Души — хранилища родовой и предковой памяти!
     Танец завершён — не задет и не разбит ни один бокал с пивом!
     Ирландская грация и кельтская стать…
     В такие моменты вижу себя истинным ирландцем, сыном Эйре, — во мне просыпается кельтский дух («О танцы фей в сияньи лун! – Земля друидов, снов и струн»).
     Возвращаясь к бане…  Да, разные культуры; совершенно разнородный антураж, но…  Есть в обеих ситуациях один общий, объединяющий их как социокультурное явление момент: и тут и там — некое подобие домашней единящей обстановки. Музыканты в баре, исполнив программу, в непринуждённой обстановке присоединяются к отдыхающим, веселятся вместе с ними, потягивая пенный напиток. Вот и в бане, слегка захмелевший люд травит причудливые байки, обсуждает новости, галдит и хохочет… Что там, что тут: выпили, развязались языки, и понеслась речушка  — бла-бла-бла…
     Что ж… Лаваши куплены. Едва сдерживаюсь, чтобы не откусить горячую краюху одного из них, что, впрочем, не всегда удаётся. Пора домой.
     День перевалил уже за середину. Темнеет рано и быстро. Когда подхожу к дому, ещё виден тусклый блеск бледного желтка на чернеющем небе. От холода сдавливает в висках.
     Перед тем, как открыть калитку, останавливаюсь и окидываю взором часть небосвода. Опуская взгляд, улавливаю слабые периферийные сигналы  в виде пробивающихся звуковых импульсов. Напрягаю антенны моего внутреннего акустического локатора, настраиваясь на частоту звуковой волны. На какое-то время замираю, входя в состояние лёгкого ступора…
     Проношусь по заснеженной  горной долине над верхушками сосен. Отчётливо, по нарастающей доносятся генерируемые гортанью низкочастотные тона — камлает, взывая к обожествлённым идолам, шаман: воздевая лицо и руки к объектам звёздного неба, призывает  четырёхглавого дракона…
     Поклоняясь сему мифическому чудо-юде, старый кам, сам того не сознавая, наследственной памятью тянется к временам, когда один из его далёких предшественников  проходил свой путь на планете с четырьмя солнцами.


 Примечания
     В произведении цитируются отрывки из стихотворений Эмиля Верхарна («Восстание», «Часы»,  «Ветер»,  «Хлебопечение») и Уильяма Б. Йейтса («Скрипач из Дунни», «Ирландии грядущих времён»).
     *,**, ***  — Названия Бакунинского моста, улиц Бакунина и Урицкого — новоделы, являющиеся производными постреволюционной эпохи, напичканной соответствующей символикой, которая затёрла исконные, самобытные топонимы, исказив тем самым самобытную историческую сущность  города, запечатлённую, в том числе,  через этимологию и смысловую составляющую оригинальных  топонимических названий.
     Изначальное название улицы вовсе не Бакунина, а — Предтеченская, жилые постройки вдоль которой при съезде с моста относятся далеко к дореволюционному периоду, что касается времени их возведения. Среди прочих, интересен фамильный дом Кулахметовых — жилой дом под  № 4 по ул. Предтеченской, считавшейся “ татарским кварталом” Пензы, — града, образовавшегося в 17-ом веке в качестве оборонительной крепости восточных рубежей тогдашней Руси. В конце 1660-х годов в восточной части от будущей крепости Пенза, для её укрепления и защиты, заселялся служилый народ — драгуны, состоявшие в те времена в основном из иностранцев и татар — как крещёных, так и мусульман. И место первоначально называлось Ново-Драгунской слободой. Бакунинский мост, соответственно, был известен как Ново-Драгунский. Одним, возможно ещё более ранним, названием моста является — Красный.
      На пересечении улиц  Предтеченской и Казанской (ныне ул. Урицкого), — находилась купленная у купца  Д.В. Тихомирова усадьба Тенишевых (княжеский род, ведущий своё происхождение от ордынского хана Тыныша, члены которого в 16-ом веке перешли на службу русском царю), включавшая в себя  главный деревянный дом с мезонином, хозяйственные постройки и три флигеля, один из которых, каменный, был в конце девятнадцатого века превращён в соборную мечеть. 16 августа 2005 года по решению городской администрации Пензы усадьба князей Тенишевых была демонтирована..
     Описываемые в рассказе события относятся к первой половине девяностых годов прошлого столетия. Названия улиц, наличие тех или иных сооружений итд  представлены в соответствии с вышеуказанным периодом времени.